Monere

Обшарпанная дверь в ректорат была приоткрыта, благодаря чему, я от-чётливо слышал чей-то плач, и возмущенный голос преподавателей, шокиро-ванных перипетиями личного дела какой-то студентки. Мое дело состояло в основном из объяснительных, допусков к экзамену, небольшого количества справок по болезни, которые не оправдывали и половины моих пропусков, и двух листов с жалкими обещаниями исправиться. Эти документы не играли в мою пользу.
Я приблизился к двери, чтобы внимательнее следить за процессом и по-нять, какая там царит атмосфера, но за спиной неожиданно раздалось:
«Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах»
Стало жутко. Я огляделся: Мой одногруппник, ожидая своей очереди, изучал затертую карту мира, на которой крупными буквами написано слово МИР.
МИР, — говорит он снова и снова. — "МИР, "— как завороженный, глядя на этот заголовок.
" МИР". — Это слово явно «зацепило» его.
И он бубнит: «МИР. МИР. МИР». Другая студентка нервно щёлкала ручкой: «ЧИК-ТАК, ТАК-ЧИК». МИР, ЧИК-ТАК. МИР, ТАК-ЧИК. МИР, ЧИК-ТАК. МИР, ТАК-ЧИК. МИР, ЧИК-ТАК. МИР………
«Чайки стонут перед бурей, — стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей» — раздался тот же голос.
Я замер, поймав на себе тяжелый, медный взгляд. Захотелось сбежать и спрятаться от этой пустоты, но я, как зачарованный смотрел на свое отраже-ние в отполированном медном постаменте.
Холодное лицо зашевелилось, губы застучали, издавая металлический звук, и железный голос заполонил всю комнату.
— Рукописи Ваши я прочел. Мне кажется, слишком много «рассужде-ний» и мало фактов. Литература формирует у читателей мировоззрение. Мо-лодой человек! Вы окажете самому себе хорошую услугу, если поймёте, что решающую роль в работе играет не всегда материал, но всегда — мастер. Из берёзового полена можно сделать топорище и можно художественно выре-зать прекрасную фигуру человека. Ты понимаешь это?
— Ну конечно, — сказал я так, будто он говорит о вещах, понятных даже ребенку
— Вспоминай об этом, когда переводишь будильник еще на пять-десять минут, точно зная, что из-за этого опоздаешь, когда намеренно просыпаешь первую пару, когда выбираешь, уйти ли с последней пары или не приходить вовсе, когда приходишь домой и откладываешь задания на потом, а потом яв-ляешься в институт в надежде, что с тебя их не спросят. Задай себе вопрос. Для чего ты учишься?
Мне стало стыдно, хотелось провалиться на месте. То, что я собирался сказать ему, казалось оправданием моей безграмотности. Я привык транс-формировать её в шутку, говорил с людьми не серьезно, скрывая свои недо-статки. Но он не человек. Он железная голова, которая задает мне вопросы, призывая к ответу. Внезапно для себя я спросил
— Что Вы хотите от меня, Алексей Максимович?
— Ничего, — разочарованно ответил он, — иди, тебя вызывают.
— Простите меня. — сказал я виновато, возможно, впервые действи-тельно искренне, — Простите меня, пожалуйста, я больше не буду так вести себя, — еще раз повторил я. Но, поднимая глаза, увидел перед собой комис-сию из преподавателей.
— Иди, мы подумаем.
Выйдя на улицу с каким-то муторным осадком, который глубоко въел-ся, скребет и не дает покоя, встретил толпу студентов.
— Ну, что они сказали тебе?
— Сказали, подумают, — бросил равнодушно, не придавая этому должного значения, так как озадачен был другим.
Больше волновал ускользнувший взгляд моего собеседника. Мне хоте-лось все обдумать, и я присел на лавочку в небольшом саду института. Ко мне подошел мужчина, со словами:
— Молодой человек, что за тревога печалит вас?
— Да так, — ответил я, осознавая, что никому не понять мою печаль.
— Неужели Алексей Максимович обидел? — спокойным тоном спро-сил он. Я бросил на него удивлённый взгляд и понял, что передо мной сам Александр Иванович, который уже много лет не покидает своего поместья. Он стоит и в дождь, и в зной, и в самые жуткие морозы. Стоит и смотрит на проезжающие машины, на людей, гуляющих с детьми и с собаками в парках, на падающие осенние листья, — все это он видит из-за ворот своей усадьбы. Иногда студенты одевают ему шарф на шею, чтобы он не простыл, отмечают с ним удачи и поражения, однажды и вовсе решили подшутить, покрасив его старые ботинки в черный цвет, за что тут же были отчислены, — все это не тревожило его. Он стоял неподвижно, а тут вдруг подошёл ко мне и загово-рил. Я огляделся по сторонам в поисках хоть кого-нибудь. Но никого нет. Я, правда, схожу с ума.
— Что он сказал тебе? — спокойно спросил памятник.
— Сказал, что я аппендикс.
— Да, Пешка умеет подбирать слова. Ты написал что-нибудь новое? —спросил он так, будто был знаком с моими прежними работами, и тут я вспомнил, что иногда читал вслух свои стихи, прогуливаясь в саду. Не верит-ся, что он слушал и ему могло понравиться.
— Написал — ответил я, — мастеру не понравилось. Стихи, старина, — это трудно, строчки не рифмуются, ритм ломается. Для стихов особый настрой нужен, который не всегда у меня присутствует.
— Знаешь, вот что я тебя скажу: пиши мемуары или очерки, или вооб-ще не пиши..
— И это мне говорит человек, чье имя многие теперь помнят только по высказыванию вождя мирового пролетариата, и поэтому считают революцио-нером? — ответил я обиженно, так как не услышал от него того, чего ожидал.
— Зачем ты так со мной? А «Былое и думы»? — воскликнул он, будто я тронул его железное сердце.
— Я весь содрогаюсь от напряжения творческой силы, а вы советуете мне пробовать себя на очерке, что это — насмешка? — ответил я.
— О чем я тогда говорю с тобой! Прав Максим: ты аппендикс, и от тебя у меня живот заболел. Пойду-ка я спать. Разбуди, когда придут декабристы.
Он скрылся за деревьями. Тяжелые шаги еще долго сотрясали ветхие стены его старого поместья.
Какое-то время я побыл наедине с собой и отправился на выход. Про-ходя мимо памятника, я заметил, что он изменился, появилась какая-то хо-лодная печаль, которой раньше не было. Кажется, я испортил памятник.
День не задался, но идти домой не хотелось. Решил прогуляться по Тверской. Еще издали я увидел Александра Сергеевича, который махал мне рукой, подзывая к себе. Я поспешил к нему, не каждый день с тобой здорова-ется «Солнце русской поэзии». По мере того, как я приближался, он стано-вится все больше и больше, пока, наконец, не превратился в огромного вели-кана, возвышающегося над всей литературой.
«Эх, Александр Сергеевич, помню тебя маленькой куклой в руках ди-ректрисы нашей школы, которая ходила по классам и рассказывала о тебе различные истории. Ты был главным приглашенным гостем на каждом школьном мероприятии». Именно тогда я и начал писать свои первые стихи, в надежде затмить «Солнце». Я соревновался с маленькой плюшевой куклой, а сейчас — с огромным железным памятником человеку, творчество которого напрочь перевернуло мое сознание».
И вот я стою перед ним, наивно надеясь на то, что он первым заговорит со мной, даст какой-то дельный совет. Когда он, наконец, взглянул на меня, я почувствовал, как в его медных зеницах, «река времен», скручивается в ма-ленькую воронку и застывает в вечности.
— «Здравствуй, племя Младое, незнакомое»! — протянул он мне руку.
Не хотелось бы разделить участь Дон Гуана, но соблазн сбросить его с «парохода современности» был велик. Я коснулся кончиков пальцев, ощутив всю громаду этого гения, потянул за руку, пытаясь сдвинуть с постамента.
— Смелый ты парень. В четвёртом классе бросил мне вызов и только сейчас попытался!
Я смотрю, как на ветру развеваются его железные кудри, а он стоит и улыбается мне. В голове сразу пронеслась наша первая встреча: Он стоит около моей школы, волосатый, с молодым лицом, пока еще без бакенбард. Тогда я подумал, что это какая-то женщина. И еще долго не признавал в нем великого поэта. Это школьное воспоминание заставило меня улыбнуться.
— «Ты смеешься надо мной»
Он суетливо прячет руку в жилетку и, поклонившись, застывает, я же, улыбаясь, иду дальше. На Тверском бульваре я ищу глазами того, с кем непременно хотел бы пообщаться. А он уже сидит неподалеку. «Ну что за че-ловек, даже после смерти ошивается по кабакам». Аккуратно отодвигаю стул, присаживаюсь и начинаю изучать его. Лучи солнца, ударяясь друг о друга, сплетались венком на кудрявых волосах, от чего его голова светилась «керо-синовой лампой», освещая наши души в потемках. И отчего все гении такие кудрявые, а я же, черт возьми, простоволосый! Его тело было покрыто ма-ленькими каплями дождя. Мне хотелось прикоснуться к железным рукам, но я боялся ощущения, что это просто холодный металл, а я не хотел этого, я хотел восторгаться.
— Сергей Александрович, можно задать вам вопрос? — застенчиво спросил я, понимая, что сейчас передо мной могут открыться все тайны его короткой, бесшабашной жизни.
— Смотря какой, — спокойно ответил он.
— Вы действительно покончили с собой?
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.
Я призадумался. Откуда ни возьмись, к нам подбежала радостная соба-ка, высунув свой мокрый язык. Мой собеседник расцвел, протянув к веселой дворняге свои холодные руки. Пес проскользнул сквозь металлические паль-цы гения, но получив лёгкий, холодный ожог, дёрнулся и отскочил.
— Надо палку кинуть! — сказал он, схватившись за ветку, на которую опирался.
— Она же металлическая, Сергей Александрович, пес все зубы себе пе-реломает
— Ах, да, точно. У тебя нет с собой кусочка колбасы?
— К сожалению, нет.
— Чего же ты так? Я всегда носил в кармане несколько сосисок и при возможности кормил уличных дворняг.
Скрипя своими железными коленями, он поднялся из-за стола и весело зашагал, напевая:
Я московский озорной гуляка.
По всему тверскому околотку
В переулках каждая собака
Знает мою легкую походку.
Время было позднее, на бульваре зажглись первые фонари, мне пора было двигаться домой. Направляясь к метро, я разглядывал каждую тротуар-ную плитку в надежде обнаружить следы железных ног моих собеседников. На одной из плит был четко виден след от конского копыта. Вероятно, где-то здесь на своем гнедом прогарцевал основатель нашего чудного города.
Я быстро нырнул в метро, пока никто не увлек меня своей беседой. До-рога была спокойной, за исключением одной из станций, на которой собака с затертым носом, уставшая от желаний, рычала на каждого, кто протягивал к ней свои алчные руки, да пара пионеров, игравших в самолетик и чуть не сбивших меня с ног. Подходя к своему дому, я кивнул Николаю Эрнестови-чу, как старому знакомому, но он не ответил, возможно, заснул или сделал вид, что меня не замечает, обидевшись на то, что я завалил математику и не поступил в университет, который носит его имя.
Черничная ночь заполнила все вокруг. Она стирала лица, границы вооб-ражения, проникала в меня легким шепотом. И только вкус солнечных лучей на губах был последним воспоминанием о замечательном дне, который я прожил сегодня.