Икона мать

Правой рукой опираясь о резиновые перила эскалатора, что бегут, опе-режая ступени, я еду, опечаленный мыслью, что мне приходится возвращать-ся в институт из-за потерянного студенческого билета. Обойдя станции, на которых я мог его случайно обронить, надоев всем сотрудникам метрополи-тена вопросами, я направился к выходу. Вдруг слышу:
— Семён! Вы Корнилов Семён? Я нашел ваш студенческий билет, — какой-то мужчина махал мне рукой, приглашая подойти.
— Спасибо! — забирая свой документ, радостно сказал я, — спасибо вам огромное! Я такой растяпа, уже второй раз за месяц его теряю. Как я могу вас отблагодарить?
— Да не стоит, — осматривая меня, сказал он — У вас ужасно устав-ший вид.
— Да, — выдыхаю я, — только с учебы еду, а тут это, — говорю, по-трясая студенческим. — Хорошо, что он даже не намок, а я вот насквозь. Та-кой дождливый день!
Мужчина достал из сумки термос и предложил мне согреться чаем. С удовольствием отхлебнул ароматный напиток, охватив пластиковый стакан-чик ладонями. Становилось теплее. После такой пробежки по всем станциям метро я успокоился и начал рассматривать моего спасителя.
— А я вот только пришел, ждал, когда погода наладится. — он разло-жил бумагу на парапете у выхода из метро, предварительно согнав с него кап-ли дождя и подстелив целлофановый пакет. Я с любопытством наблюдал за его манипуляциями.
— Чем торгуете? О-о-о, стихи! Сколько стоит один?
— Пятьдесят рублей за штуку.
— Я возьму один, — мне хотелось хоть как-то отблагодарить этого че-ловека, и я начал перебирать его бумаги. — Вот этот, «Могила неизвестных детей». Какое необычное название!
Это был единственный стих, не лежавший в папке, весь помятый и гряз-ный, непонятно, как сюда попавший. Я подумал, что сделаю ему приятное, если куплю стих, который он скорее всего собрался выбрасывать. Однако продавец посмотрел на меня серьёзно и, протягивая листок мне, сказал:
— Этот можешь взять бесплатно, если хочешь.
— Хочу! Почему же он ничего не стоит?
— Потому что это просто бумага, — изменившись в лице, мужчина со-бирал ровные стопки из объемной папки и раскладывал их на подготовленном импровизированном прилавке.
 — Просто бумага!
Я увидел неровные строчки, написанные от руки, и стал вслух читать:
Нерукотворная икона -
В березе светят образа.
У абортного перрона
Вижу чистые глаза...
— Пожалуйста, — остановил он меня, — почитай его дома, не надо тут.
— Хорошо, можно я тогда возьму еще один стих, но только оплачу его.
— Да, тебе какая тема будет интересна?
Я наугад взял из первой стопки лист с текстом и протянул мужчине сторублевую бумажку, после чего начал отказываться от мелочи, что протя-гивал он мне, надеясь таким образом оплатить оба стихотворения, но автор не дал мне этого сделать, настойчиво всучив сдачу. Мы попрощались.
В метро я развернул листок со стихами. "Пожалуй, этот — только пу-стая трата денег," — подумал я, прочитав купленное мной произведения, по-сле чего разочарованно сложил его обратно в карман. Мне гораздо интереснее было прочесть другой стихотворение, доставшееся мне даром, и поэтому грязный и помятый листок с неровными строчками, вновь оказался у меня в руках. Я вчитывался в простые, трогательные строчки. Все больше и больше они волновали меня. Тема, затронутая в этом стихотворении, была не баналь-на и волнительна.

Нерукотворная икона —
В березе светят образа.
У абортного перрона
Вижу чистые глаза.
Младенцы так невинны,
А с ними Божья Мать,
Как укрывала Сына, —
Их стала пеленать.
Не бегать этим ножкам,
Не донесется смех.
Холодный нож хирурга
Изрезал в клочья всех.

— Чтоб тебя, — подумал я. — Этот автор силен, ничего не скажешь.
Дома я оказался быстрее, чем предполагал. День был очень насыщен-ным, но никак не хотел отпускать меня. Быстро переделав неотложные дела, я улегся и стал раздумывать. Не спалось, сердце неравномерно стучало в груди, было немного грустно отчего-то. Встреча с этим человеком показалась мне не случайной. Кто он такой? Почему так тронуло мое сердце это его стихотво-рение, которое он не захотел мне продать, а просто подарил?
И внезапно для себя я вспомнил, что знал его раньше. Этот голубогла-зый сорокалетний мужчина в круглых очках Гарри Поттера, слегка небритый, каждый год во время предновогодней лихорадки стоит у перехода и торгует своими стихами. Обычно стоимость его стихов не превышает 10 рублей. Столько примерно стоит распечатать бумагу в "Копирке" за углом. Я как-то купил у него новогодний стишок. Ничего незаурядного в нем не было, — ёл-ки, сани, Новый год. Я даже не помню толком, о чём был этот текст.
То, что я сегодня прочел на смятом листке, было написано рукой уже милосердного и трепетного человека. Я подумал, что мне надо обязательно вновь встретиться с ним и взять уроки стихосложения, потому что свои рабо-ты я считал слабыми, и хотелось подрасти в творчестве, стать серьёзнее и увереннее.
На следующий день после института вместо поездки домой я стал до-жидаться его у метро. Погода была ветреная, поэтому я поднял воротник сво-его пальто, чтобы не застудить горло, и спрятал руки в карманы. Шло время, я начинал замерзать и уже подумывал о том, чтобы отправиться домой.
— Здравствуйте, Семён, надеюсь, на этот раз Вы ничего не потеряли? — он все-таки появился, таща туго набитый серый портфель. Видимо, там была новая порция стихов для продажи любителям поэзии.
— Да, понимаете, — я начал мяться. — Потерял вот ваш стих о нерож-дённых детях. У вас нет еще одной копии?
— Боюсь, Семён, это была последняя.
Расстроенный, я присел на перила:
— Мне нужно вспомнить его конец, эти строчки у меня в голове, я по-стоянно обдумываю их, пытаясь вспомнить, но у меня ничего не выходит. Вы не могли бы мне прочитать его?
— Я и сам успел позабыть его, — улыбаясь, сказал он. — Эти стихи, — изменившись в голосе, продолжил мужчина, — принесли мне в свое время море хлопот. Раньше я знал их наизусть от точки до точки и думал, что уже никогда не забуду. Однако, мелочи жизни, совершено вытеснили эти строчки. Удивительная штука эта наша память.
— Что же мне теперь делать? Какая-то тайна скрывается в вашем стихо-творении. Оно пробирает до дрожи, входит в тебя и там остается. Возможно, есть какая-то история, связанная с ним, я хочу знать её, расскажите.
— Ладно, — задумчиво сказал мужчина, — но не здесь, давай присядем где-нибудь, закажем по чашке кофе.
В соседнем кафе для нас нашлась пара замечательных мест, где я от-лично расположился в ожидании моего собеседника, пока тот делал заказ. Чу-тье подсказывало мне, что это будет занимательная история, и я нетерпеливо ждал её начала. Я раскрыл свой старый рабочий блокнот, куда собирал раз-ные истории для будущих рассказов, и приготовился слушать. Мужчина мол-ча протянул мне кофе, сел напротив, крепко сжал свою чашку и задумчиво нахмурил брови, будто не знал, с чего начать повествование.
— Вы были в Саранске? — спросил он меня.
— Нет, не был. — ответил я, — Хотя моя мама оттуда родом. В Саран-ске живут наши дальние родственники, и я давно подумываю побывать там, но как-то пока не складывалось.
— Очень даже стоит побывать, тем более там твои корни, — назида-тельно пояснил он и продолжил, — Саранск — это столица Мордовии. Там живут народы, — эрзя и мокша. В далеком прошлом они были язычниками или, скорее, друидами, — они поклонялись деревьям. До сих пор на мордов-ской земле сохранились священные берёзовые рощи. И вот что удивительно, на одном таком дереве появилось нерукотворное изображение Божьей Мате-ри. Я случайно оказался в одной из больниц города Саранска и буквально наткнулся на это дерево, стоящее на территории больницы. Хотя, случайно-стей не бывает.
 К дереву подходили люди, в основном женщины, многие плакали, мо-лились. Я подслушал разговор о том, что здесь находится абортарий, и остан-ки нерождённых младенцев выносят прямо сюда и где-то закапывают. Мне стало жутко. Меня как током ударило при одной мысли о том, что я стою у могилы неизвестных мне детей, неизвестных никому, потому что матери от них отказались, не захотели их появления на свет, бросили, как слепых щенят.
И вот я сам не свой прихожу домой, сажусь за письменный стол и, как умалишённый, начинаю писать. И кажется, что не своей рукой пишу, будто кто-то ведёт мою руку, кто-то таинственный, неосязаемый, сверхъестествен-ный. День пишу, второй. Не сплю. Рву, опять пишу. А потом, как отпустило, я тут же на диван упал, думал, посплю хоть немного, но не могу, не спится. В голове один вопрос затаился коварный. А для кого это я написал? Для себя, для своего душевного равновесия? Для людей, чтобы, прочитав и расстроив-шись, немного поплакали и забыли? Что рядовой читатель вынесет из этого для себя? Понимаешь, не хотел я превращать эти строчки в свою граждан-скую позицию. Это не просто описание моих чувств, это проблема, и я хочу её решить. В голову пришла безумная мысль, как я понимаю сейчас, дурацкая идея. Я решил, что смогу заставить женщин изменить своё мнение об аборте. Для них, по сути, это стихотворение и написано, кто невинных детей, на тот свет отправляет. Я подумал тогда, что жизнь могу спасти и, возможно, не од-ну.
На следующий день я взял несколько копий стихотворения и отправил-ся в больницу. Очень боялся, что выкинут эти листочки, однако на следую-щий день они лежали нетронутыми. Я пересчитал их, — никто ни одного ли-сточка не взял. Тут я понял, что нужна обложка, чтобы в глаза сразу броса-лась.
Придя домой, тут же занялся ею, заодно устранил кое-какие огрехи в своем стихе. Принес исправленный вариант в больницу и оставил там.
 Уже, в Москве, записавшись к врачу, решил прихватить с собой эти брошюры. И точно так же оставил их там. Потом, когда ехал куда-нибудь, заранее узнавал, нет ли поблизости какой-нибудь больницы или женской кон-сультации. Если была, то в списки обязательных вещей к выходу была сто-почка откорректированных листочков. Я постоянно исправлял в нём что-то, изменял слова, а иногда и целые строчки. Обязательными моими слушателя-ми были женщины, я находил по их реакции слабые или непонятные места.
Однажды, помню, гулял со знакомой в парке вечером, и она как бы невзначай спросила, не написал ли я чего-нибудь нового. Я усадил её на ла-вочку, сев подле, чтобы глаза видеть, взял за руку и начал читать.
— Вот, — думал я, — отличная возможность мне выпала.
Не успел я закончить и первой строфы, как она руку свою отдёрнула.
— Неужели настолько плохо? — подумал я, но продолжил чтение с ин-тонацией, увеличивая градус стиха. Было достаточно темно, и при свете фо-наря я не смог вовремя разглядеть, как побледнело её лицо. Она отвернулась от меня, спрятав свои полные ужаса и слез глаза. Когда я закончил читать, она уже рыдала, бессильно уткнувшись в колени. Мои попытки обнять и успоко-ить её были встречены грубостью:
— Глупый мужлан, ничего не смыслящий в жизни глупый мужлан! — вскочив, она ринулась прочь. Я за ней.
— Да что случилось-то? — кричу ей вслед, догнать пытаюсь.
Она как рявкнет:
— Не подходи!
Уже придя домой, пытался дозвониться до неё, но никто не взял трубку. Потом еще пару дней звонил, писал, — всё без ответа. В общем, подумал я, чокнутая. Однажды, встретив общих друзей, расспросил о ней. И был потря-сен известием. Оказывается, она забеременела и собиралась рожать, но врачи категорически запретили ей и вынудили сделать аборт. Из-за болезни не было никакой гарантии, что она и ребенок выживут. После случившегося она была в глубокой депрессии, долго и горько переживала и в конце концов покончи-ла с собой. Вот и получилось, что ни она, ни ребенок не выжили. Как знать, может быть стоило рискнуть и попробовать родить. И не пытаться принять решение там, где оно уже принято за нас свыше.
Я вспоминал, как мы гуляли в тот вечер, она улыбалась и даже мило смеялась. Получается, что это моя вина была в том, что она решилась на та-кое, это я её в могилу свел, забил последний гвоздь в её безрадостную жизнь. Вынудил бедняжку пойти на отчаянный шаг, и чтобы посмотреть на её реак-цию, отточить слог, по сути, цинично и беззаботно убил её своим чтением. Тогда до меня две страшные догадки дошли. Первая — стихи о не рождённых детях уже достигли своей зрелости и лучше не станут. Вторая, — что я не имею никакого права в чужие судьбы вмешиваться, а стихи эти нужно уни-чтожить. Заложена в них такая энергетика, что они способны убивать.
Во рту у него пересохло, он быстро допил свой кофе, покачал головой:
— Вот что поэзия иногда с людьми делает, Сёма. Страшно это писать, понимаешь, страшно. Я теперь и не пишу вовсе. Когда эти брошюры делал, я совершенно о работе забыл. И уже месяц кормлюсь с продажи дурацких сти-хов. Раньше забавы ради торговал, а теперь вот и работу найти не могу, силь-но они мне жизнь изменили, сильно. Что ж, найду нормальную работу и вовсе брошу писать, не моё это.
 Вслушиваясь в его историю, я совершенно забыл и о кофе, и о блокно-те для заметок. И пока он говорил, строчки его стихов начали приходить мне в голову и стали звучать там настойчиво и как-то ожесточенно. Они начали оживать в моей голове и превращаться в грозных собак, которые разрывали в клочья все мои мысли, рычали на меня за то, что я не могу их вспомнить до конца.
— Я должен показать ваше стихотворение людям. В какой больнице вы были в последний раз?
— Ты меня, наверное, не понял, — грубо ответил мужчина, — Я не хо-чу, чтобы человек вообще видел и читал это. Ведь это может быть женщина, случайно потерявшая ребенка или прервавшая беременность. Она может по-вторить судьбу моей покойной знакомой. Я не хочу и не собираюсь вмеши-ваться в чужие жизни!
Строчки его стихов всё сильнее пульсировали в моей голове. Я больше ни о чем не мог думать. Неожиданно для себя, я вскочил и схватил мужчину за ворот, потеряв контроль над собой. Мужчина испуганно отпрянул, но я притянул его к себе, тогда он оттолкнул мою руку и быстро направился к вы-ходу, опрокинув чашку кофе. Я бессильно опустился на стул, совершенно не обращая внимания на людей, на залитый липкой жижей столик и на свой неприглядный вид, на мои забрызганные мокрые брюки, пока окончательно не пришел в себя. "Что это было со мной?"— думал я по дороге домой. Мною овладела навязчивая идея узнать секрет успеха стихотворения. Написанные автором убийственные строчки влияют на людей, сводят с ума.
Всю ближайшую неделю я ездил по разным больницам в поисках его брошюр. Но всё было тщетно. Я искал следы этих стихов да самой зимней сессии, которую я благополучно завалил, потому что голова была занята дру-гим.
Я даже не обратил внимания на то, что мужчина больше не стоял у метро.

В этом году я изъявил желание отпраздновать новый год в Саранске. Мама была удивлена. Обычно я встречаю его со друзьями детства, а тут ре-шил поехать к дальним родственникам. Ещё в поезде меня начали перепол-нять эмоции, — наконец-то я встречусь с истоками этого стихотворения, увижу эту икону воочию. Скорее всего, автор там много брошюр оставил, вдруг кто-то их сохранил. По приезду я спросил у мамы, где находится та са-мая больница. Она сказала адрес, и я тут же помчался.
Автолайн вез по заснеженной дороге, вокруг стояли припорошенные снегом белоствольные березки. В голову приходили есенинские строки. А вот и моя остановка.
Большие ворота. Берёзовая роща за больницей. Издалека я увидел, что это то самое место. В снегу лежали цветы. Кругом толпились женщины. Кто-то стоял на коленях, кто-то прильнул к дереву. А на самом дереве изломы коры образовали отчетливое изображение Богоматери с нимбом, в длинных одеждах и, как мне показалось, с книгой на вытянутых руках. Это было не не-что, похожее на икону, а настоящая икона. И смотрела она в окна палат гине-кологического отделения больницы.
Не стал толпиться и мешать молящимся. Хотелось поскорее зайти в приемное отделение и посмотреть, не остались ли там копии стихов. К моему большому огорчению там ничего не оказалось. Опечаленный, я опустился на банкетку. "Если я сейчас уеду, то мне придется навсегда распрощаться с этим творением", — размышлял я.
Рядом присела молодая женщина с маленьким ребенком. Я невольно засмотрелся на них, улыбнувшись её глазам, светившимся радостью материн-ства. Мы разговорились, и я поведал ей историю поиска стихотворения, бро-шюрами с которым полгода назад были завалены здесь все столы и подокон-ники. Она молчала и загадочно улыбалась. Потом прервала меня и рассказала свою историю о том, как полгода назад пришла сюда по направлению на пре-рывание беременности.
Она была студенткой, хотелось закончить учебу, да и с будущим отцом не ладились отношения. Аборт казался простым и легким выходом из затруд-нительного положения. Она сидела на этой же скамейке и дрожала от страха и нерешительности. Тут она заметила брошюру, лежащую рядом на журналь-ном столике. Это было стихотворение. Когда прочла, поняла, что аборт — это не выход, а тупик. Молодая мамочка достала из сумочки сложенный напополам лист и протянула мне.
— Вот. Это то, что вы ищете? — спросила она. Передо мной были за-ветные строчки. — Берегите. Эти стихи дорогого стоят. Они спасли жизнь мо-ему малышу. Они спасли нашу семью, которая тоже могла не родиться.
С легким сердцем я вышел на улицу. Шел небольшой снег, он мягко ложился на землю белым чистым покрывалом. А с березы смотрели добрые глаза Матери всех живых и всех погребенных.