Декабрист - молитва. Глава 12

Петербург, Царское Село, тот же день, полдень

В тот самый час, когда в заснеженной степи Александр Бельский, обессиленный и полузамерзший, боролся со смертью у догорающего костра, в далеком Петербурге его невеста Елизавета Дмитриевна Горленко, не ведая о его беде, одевалась к выезду в Царское Село — туда, где жила надежда получить помощь от самой сестры императора. Руки её дрожали, когда она завязывала ленты на шляпке, и в зеркале отражалось бледное, осунувшееся лицо с кругами под глазами — следствие бессонных ночей, проведённых в ожидании вестей. Она не получала писем от Александра уже более двух месяцев, и последнее известие, пришедшее с оказией, было тревожным: он писал, что метели задерживают его в пути, что он добрался до губернии, но дело с Соней оказалось сложнее, чем он предполагал. И с тех пор — ни слова.

Лиза отошла от зеркала и подошла к окну, глядя на заснеженный Невский проспект, где редкие экипажи скользили по насту, а прохожие кутались в воротники, спасаясь от морозного ветра. Петербург жил своей обычной жизнью — шумной, суетливой, равнодушной, — и в этой обыденности было что-то оскорбительное для неё, для её тревоги, для той любви, которая сжигала её изнутри. Она знала, что должна действовать, должна найти способ помочь Александру, и единственный путь, который она видела, вёл в Царское Село, к великой княгине Александре Павловне — сестре императора, той самой, что в юности дружила с её покойной сестрой.

— Карета подана, барышня, — раздался голос горничной из прихожей.

Лиза перекрестилась на образ в углу, прошептала короткую молитву и, запахнувшись в дорогую шубу из чернобурой лисы, вышла на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг щёки, и она на мгновение зажмурилась, привыкая к яркому, ослепительному свету зимнего дня. Карета, запряжённая парой гнедых, ждала у подъезда, и кучер, молодой парень в армяке, почтительно распахнул дверцу. Лиза села в тёплый салон, застеленный коврами, и, когда карета тронулась с места, откинулась на подушки, чувствуя, как колёса мерно постукивают по замёрзшей мостовой.

Дорога до Царского Села заняла около часа. За окнами проплывали заснеженные поля, редкие деревеньки с дымящимися трубами, и постепенно пейзаж становился всё более величественным, словно сама природа готовилась встретить её у порога императорской резиденции. Когда карета въехала в ворота парка, Лиза затаила дыхание: перед ней открылась та самая, воспетая поэтами красота, о которой она столько читала, но никогда не видела своими глазами.

Царское Село зимой было подобно сказке, сошедшей со страниц волшебной книги. Заснеженные аллеи уходили вдаль, окаймлённые деревьями, покрытыми такими толстыми слоями инея, что ветки казались хрустальными. Пруды, затянутые льдом, сияли на солнце зеркальной гладью, отражая голубое небо и белые облака. Воздух был прозрачным, звонким, и в нём, казалось, растворялся каждый звук, становясь чистым и светлым. Екатерининский дворец, с его голубыми фасадами и золотыми куполами, возвышался над парком, как огромный драгоценный камень, оправленный в снежную оправу. Снег искрился, переливался на солнце, и казалось, что весь мир замер в ожидании чего-то важного, что-то вот-вот должно случиться.

Лиза смотрела на эту красоту, и сердце её сжималось от тоски. Она вспоминала, как Александр обещал ей, что когда-нибудь они приедут сюда вместе, будут гулять по этим аллеям, держась за руки, и он будет рассказывать ей о своих планах, о будущем, о том, как они воспитают Соню. Теперь же она была одна, и эта красота казалась ей чужой, почти враждебной в своём безмятежном величии. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержала их, зная, что не имеет права на слабость, когда судьба Александра зависит от её решимости.

Карета остановилась у ворот дворца. Лиза вышла на снег, и её тотчас встретили офицеры лейб-гвардии в парадной форме — высокие, статные, с бакенбардами и эполетами. Один из них, молодой поручик с орденским крестом на груди, вежливо поклонился:

— Елизавета Дмитриевна? Великая княгиня ожидает вас. Прошу следовать за мной.

Они прошли через массивные дубовые двери в вестибюль, где царил полумрак, рассеиваемый светом огромных хрустальных люстр. Мраморные лестницы, украшенные изящной лепниной, вели наверх, и шаги Лизы гулко отдавались в этом пространстве, полном величия и истории. Везде были портреты — императоры в золочёных рамах, императрицы в пышных платьях, генералы в мундирах, и казалось, что все они смотрели на неё с той строгой важностью, которая свойственна мертвецам, охраняющим свои тайны. Лиза шла, не поднимая глаз, стараясь не обращать внимания на великолепие, которое её окружало. Она думала только об Александре и о том, как ей убедить великую княгиню помочь ему.

Наконец их проводили в малую гостиную, где у камина в глубоком кресле сидела женщина в голубом платье с кружевным воротником — великая княгиня Александра Павловна. Ей было около сорока лет, но выглядела она моложе: тёплые карие глаза, мягкая улыбка, чуть заметные морщинки у губ, выдававшие добрый нрав, и осанка, которую не могла скрыть даже домашняя одежда. Увидев Лизу, она поднялась, сделала шаг навстречу и протянула руки.

— Лиза! — воскликнула она голосом звонким, с лёгкой хрипотцой. — Боже мой, как я рада тебя видеть! Сколько лет прошло! Ты совсем не изменилась, всё такая же красавица. Иди сюда, обними меня!

Лиза шагнула в объятия, и это тёплое, родственное прикосновение на мгновение согрело её, успокоило тревогу. Великая княгиня пахла духами — лёгкими, с нотками лаванды и роз, — и в этом запахе было что-то уютное, почти домашнее. Они сели у камина, где весело потрескивали дрова, и Александра Павловна взяла руки Лизы в свои, внимательно вглядываясь в её лицо.

— Ты чем-то встревожена, девочка, — сказала она, и в голосе её прозвучала не светская вежливость, а искреннее беспокойство. — Я вижу это по твоим глазам. Рассказывай, что случилось. Не бойся, здесь ты в безопасности.

Лиза, почувствовав такое тепло, не могла больше сдерживаться. Слёзы хлынули из её глаз, и она, вытирая их кружевным платочком, начала рассказывать:

— Ваше императорское высочество... Александра Павловна... я не знаю, с чего начать. Александр Бельский — мой жених — уехал в губернию, чтобы забрать мою племянницу Соню, дочь моей покойной сестры. Он должен был вернуться через месяц, но прошло уже два, а от него ни письма, ни весточки. Я слышала, что в тех краях неспокойно, что тамошний помещик чинит самоуправство, и боюсь, что с Александром что-то случилось. Я не знаю, к кому обратиться, кроме вас. Вы единственная, кто может помочь.

Великая княгиня нахмурилась, и в глазах её мелькнула та властная искра, которая выдавала в ней сестру императора.

— Дмитриев? — переспросила она. — Игнатий Филипович? Кажется, я слышала это имя. Он старый вояка, отставной генерал, но у него не лучшая репутация. Говорят, он притесняет крестьян и водится с сомнительными людьми. Но чтобы он посмел тронуть офицера, да ещё твоего... — она покачала головой. — Это слишком.

— Он не знает, что у Александра поручение от императора, — сказала Лиза. — Александр должен был забрать Соню тайно, чтобы не привлекать внимания. Но если Дмитриев узнал о его планах... он мог сделать всё, чтобы помешать ему.

Великая княгиня встала, прошлась по комнате, и платье её, шурша, касалось ковра. Она была решительна, энергична и, казалось, горела желанием немедленно действовать.

— Мы не можем ждать, — сказала она. — Я пойду к брату, к Николаю Павловичу. Он сейчас в своём кабинете, разбирает бумаги. Я скажу ему всё, что ты мне рассказала. Он не оставит это без внимания — особенно если дело касается его личного поручения. Идём, Лиза. Не бойся, я буду рядом.

Она протянула руку, и Лиза, чувствуя, как в груди разливается тепло надежды, поднялась и последовала за ней.

Кабинет императора находился на втором этаже, в южном крыле дворца. Они прошли через анфиладу парадных залов, где повсюду были расставлены бюсты, вазы и часы из бронзы и малахита, пока не остановились перед массивными дубовыми дверями, украшенными золочёным гербом. Великая княгиня постучала, и из-за двери раздался глухой голос:

— Войдите.

Они вошли в просторную комнату, где царил тот особенный порядок, который бывает в кабинетах людей, привыкших к дисциплине и точности. Стены были обиты тёмно-зелёным сукном, на них висели карты, портрет Петра I в золочёной раме и несколько гравюр с видами Санкт-Петербурга. Массивный письменный стол, покрытый зелёным сукном, был завален папками и бумагами; на нём стоял тяжёлый бронзовый чернильный прибор в виде орла, сжимающего в лапах свиток. За столом сидел император Николай Павлович.

Ему было около тридцати четырёх лет, и в его внешности угадывалась та суровая, военная красота, которая заставляла трепетать при одном взгляде. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, орлиным носом и светлыми, пронзительными глазами, он казался воплощением самой власти. Он был в походном сюртуке без эполетов, но с георгиевской лентой через плечо. Увидев сестру и незнакомую даму, он поднял брови и отложил бумаги.

— Саша? — сказал он, и голос его, низкий и густой, прозвучал с лёгким удивлением. — Что за срочность? И кто это с тобой?

Великая княгиня, нимало не смутившись царственным величием, шагнула вперёд и, по-свойски усевшись на стул напротив брата, взяла его за руку.

— Николай, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Это Елизавета Дмитриевна Горленко. Ты должен её помнить — её покойная сестра была моей подругой. У неё большая беда. Твой человек, Бельский, которого ты послал с поручением в губернию, пропал. Надо немедленно помочь ему.

Николай Павлович нахмурился, но мягко освободил руку.

— Саша, ты всегда вмешиваешься в мои дела, — сказал он, но в голосе его не было злобы, скорее усталая снисходительность. — Но, так и быть, рассказывай.

И Лиза, собрав все свои силы, начала говорить. Она рассказала об Александре, о его миссии, о Соне, о том, что он уже несколько месяцев не даёт о себе знать, и о страхе, что с ним что-то случилось. Она говорила спокойно, хотя внутри всё дрожало, и старалась не расплакаться, чтобы не показаться слабой.

Император слушал молча, потом встал, подошёл к окну, где морозный узор рисовал на стекле причудливые цветы, и какое-то время стоял в задумчивости. Наконец он обернулся и сказал:

— Хорошо. Я помню Бельского. Он был одним из тех, кого я помиловал после четырнадцатого декабря. Я дал ему шанс, и он, кажется, не обманул моего доверия. Если он в беде, я не могу оставить это без внимания. Я пошлю адъютанта в ту губернию с приказом разузнать всё о его судьбе и, если он жив, доставить его обратно.

Лиза почувствовала, как гора упала с её плеч. Она встала и, низко поклонившись, прошептала:

— Благодарю вас, ваше императорское величество. Я никогда не забуду вашей доброты.

Николай кивнул, затем обратился к адъютанту, который уже стоял у двери:

— Полковник Шубин, немедленно снарядите экипаж и возьмите с собой надёжных людей. Езжайте в Смоленскую губернию, в деревню Дмитриевское. Найдите Бельского и доложите мне о его положении. Если он мёртв — доставьте тело и арестуйте виновных. Если жив — привезите его живым и невредимым. И, — добавил он, — проследите, чтобы девочка, о которой говорила госпожа Горленко, тоже была в безопасности. Это приказ, Шубин.

Адъютант козырнул и вышел.

Лиза, чувствуя, как силы покидают её, опустилась на стул, и великая княгиня, подойдя к ней, обняла её за плечи.

— Всё будет хорошо, милая, — сказала она тихо. — Мы сделаем всё, что в наших силах.

---------------
Деревня Дмитриевское, тот же день, вечер

А в Дмитриевском, пока в Царском Селе решалась судьба Александра, вечер уже вступал в свои права, и сумерки, густые и синие, опускались на заснеженную деревню. Мороз крепчал, и воздух звенел от холода, когда Игнатий Филипович Дмитриев, вернувшись в свою усадьбу после короткой вылазки в лес (где он лично проверил, что Бельского, брошенного в степи, уже нет в живых, и даже велел засыпать следы), собрал в большой горнице совет старейшин.

Горница была освещена несколькими свечами, пламя которых колебалось от сквозняка, отбрасывая на стены длинные, тревожные тени. За дубовым столом сидели шестеро старших крестьян — суровые, обветренные люди с жёсткими глазами, привыкшие подчиняться, но и чувствовавшие, когда наступает время недовольства. Игнатий, в генеральском сюртуке без эполетов, стоял во главе стола, опираясь на трость, и говорил медленно, с нажимом, как говорят с подчинёнными, не терпящими возражений.

— Ну что, господа старейшины, — начал он, и голос его звучал холодно и властно. — Дела в деревне идут, как и шли. Урожай в этом году — неплохой, налоги собираем исправно. Но есть те, кто недоволен, кто ропщет, кто, как я слышал, собирается поднять голову. — Он обвёл всех строгим взглядом. — Вы знаете, о ком я говорю. Те, кто жалуется на барщину, на оброки, на мои порядки. Я не потерплю никаких бунтов, никаких волнений. Вы должны быть жёстче с ними. Усильте охрану, следите, чтобы никто не шатался по ночам. Если кто-то посмеет перечить — сразу ко мне. Наказывать будете сами, чтобы другим неповадно было.

Старейшины молчали, переглядываясь. Один из них, пожилой мужик с седой бородой, осторожно спросил:

— А что же с тем офицером, что приезжал? Бельским? Мы слышали, вы с ним разговор имели. Он уехал?

Игнатий усмехнулся, и в этой усмешке было что-то зловещее.

— Уехал, — сказал он, не вдаваясь в подробности. — Больше он не вернётся. И нечего о нём беспокоиться. Мои люди обо всём позаботятся.

Он помолчал, затем добавил:

— Теперь о другом. Я принял решение, что девчона должна переехать в другую деревню — туда, где она будет в большей безопасности. Вы знаете, что на неё охотятся, и я не могу рисковать её судьбой. Через два дня её тайно перевезут, и никто, кроме меня и моих доверенных людей, не должен знать об этом. Если кто-то проговорится — пеняйте на себя. Награду я обещаю хорошую, а наказание — ещё более суровое.

Старейшины закивали, но в их глазах мелькнуло недоумение и даже, возможно, скрытая тревога. Они знали, что Игнатий редко делает что-то просто так, и этот перевод мог означать, что он готовит что-то недоброе. Но никто не осмелился возразить, и собрание закончилось в тяжёлой, гнетущей тишине.

Пётр, муж Агафьи, который не был приглашён на совет, стоял у окна в своей избе и смотрел, как люди Игнатия разъезжаются по домам. Он был взволнован, но внешне сохранял спокойствие, которое выработалось в нём годами скрытой борьбы. Когда в избу вошла Агафья, сбросила шаль и, сняв валенки, села за стол, Пётр подошёл к ней и, оглянувшись на дверь, произнёс шёпотом:

— Он переводит Соню. Я слышал, как его люди говорили. Они думают, что мы глухие и слепые. Но я знаю, куда и когда. И я знаю, что Бельский, возможно, ещё жив. Я должен найти его, Агафья. Если он жив, он поможет нам поднять крестьян. Иначе этот старый пёс всех нас перевешает.

Агафья, которая уже знала о тайной деятельности мужа, вздохнула глубоко, но в глазах её горела та же решимость.

— Пётр, — сказала она, — я боюсь. Ты знаешь, что Игнатий не остановится ни перед чем. Но я верю тебе. Если Бельский жив, мы должны его найти. А насчёт Сони... я узнала, куда он хочет её отправить. Это дальняя деревня, за лесом, где у него есть дом. Я могу разузнать дорогу, если ты дашь мне время.

Пётр сжал её руку, и в этом жесте было столько любви и страха, что Агафья почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Мы сделаем это, — сказал он. — Мы не позволим ему уничтожить всё, что нам дорого. Я соберу наших людей. Завтра ночью мы выйдем в лес. Если Бельский жив, мы найдём его. А если нет... — он помолчал, — если нет, мы поднимемся сами.

Агафья кивнула, и, задув свечу, они остались в темноте, где только лунный свет, пробивающийся сквозь заиндевевшее окно, освещал их лица — решительные, напуганные, но полные надежды.

Конец двенадцатой главы...

** Внимание! **
Данное произведение является художественным вымыслом, основанным на реальных исторических событиях. Все персонажи, действующие в книге, а также их имена, фамилии и биографические детали, за исключением исторических личностей, упомянутых в общем контексте эпохи, являются полностью вымышленными. Любые совпадения с реально живущими или жившими людьми случайны.

Автор не ставит перед собой целью документально точное воспроизведение исторических фактов, хронологии или деталей событий. Изменения в историческом контексте, а также характеры и поступки вымышленных героев продиктованы художественным замыслом. Произведение не преследует цели оскорбить чувства или умалить достоинство кого-либо из реальных участников описанных событий, а также их потомков.