Иваново детство-6. Медовый Спас

 Иваново детство
Часть 1. Жил на острове Буяне
Глава 6. Медовый Спас

Деревенька моя
Август в Старом Буяново будто нарочно старался быть щедрым: дни стояли тёплые, солнечные, а воздух звенел от гудения пчёл. Над полями плыл медовый запах, и даже ветер, казалось, приносил с собой сладость.
Деревня жила привычной жизнью, но в ней чувствовалось особое движение — будто все готовились к чему-то важному. По дороге в Буяново шли подводы, возвращались с полей сельчане и старики, неторопливо бредущие домой,
Деревня Старое Буяново будто сама выбирала себе место — на вершине холма, чтобы видеть далеко вокруг: и поля, и леса, и тонкую ленту дороги, что тянулась из районного центра Янтиково через холмы и перелески. С высоты казалось, будто деревня — как корабль, плывущий по зелёному морю, а крыши домов — его палубы.
При въезде в деревню, слева, стояла колхозная конюшня — крепкая, с широкими воротами, откуда по утрам доносилось нетерпеливое ржание, стук копыт и весёлые голоса конюхов. Дальше тянулась первая улица, та самая, что позже стала называться Соловьёвой: здесь стояли старые, потемневшие от дождей и ветров избы, в которых когда-то жили первые переселенцы. А чуть дальше, на следующем подъёме, уже на самой вершине, высился дом Василия Никитича — светлый, с резными наличниками и узорчатым коньком на крыше. Рядом, ниже по улице слева, стоял дом дедушки Кондрата, а ещё дальше на соседней улице, ближе к лесу, виднелся дом Степана, старшего брата Никиты Назаровича. Так деревня разрасталась, будто ветви дерева, и почти все в ней были друг другу роднёй.
Внизу, в овраге, текла речка Аль — неширокая, но своенравная. Летом она тихо плескалась под густыми ивами, и в её воде купались утки и гуси, поднимая брызги и гогоча на всю округу. Но в половодье Аль становилась грозной: вода поднималась, заливала луга, и деревянный мост, перекинутый через реку, скрывался под бурлящим потоком. Тогда деревня будто отрезалась от большого мира, и люди говорили: «Аль показывает свой характер».
А у истока, неподалёку от отцовского дома Никиты Назарыча, бил родник — чистый, звонкий, будто смеющийся. Именно у этого родника когда-то Фёдор Николаев поставил первый дом, и отсюда пошла деревня. Со временем вода из родника собралась в небольшое озеро, где всегда было шумно от птичьего гомона. Это озеро стало сердцем деревни: сюда приходили за водой, здесь дети купались, а по праздникам у берега ставили столы и пели песни.

У истоков
История семьи Соловьёвых начиналась с Фёдора Николаева — прадеда Василия Никитича, который пришёл сюда с семьёй, расчистил землю, поставил избу и сказал: «Здесь будем жить». Его сын, Назарка (Анастасий), продолжил дело отца: пахал, сеял, растил детей. От него пошла линия Назаровых, а потом — Никитиных-Соловьёвых. Никита Назарович, отец Василия, был человеком твёрдым, но добрым: который знал цену труду и умел слушать землю. Он первым начал строить новый дом на вершине холма — хотел, чтобы у семьи было своё место, своё гнездо.
Василий Никитич, выросший в этом доме, впитал в себя и отцовскую основательность, и бабушкину мудрость, и тёткино знание трав. Он стал ветеринарным фельдшером, и люди шли к нему не только за помощью для скотины, но и за советом: знали, что он не торопится с ответом, сначала подумает, посмотрит, послушает. И фамилия Соловьёв, хоть и появилась у него в армии из-за песни, теперь звучала в деревне по-настоящему: она стала про заботу, про умение слышать и помогать.
Семья Соловьёвых теперь жила в новом доме Василия Никитича на вершине холма — светлом, просторном, с резными наличниками. Отсюда открывался вид на всю деревню: на дом дедушки Кондрата, на пасеку в низинке, на озеро у родника, где вечно плескалась птица.

Братья Кондратьевы
Семья Кондратьевых, родня Соловьёвым, шла от младшего брата Никиты — Кондрата. Он был человеком тихим, но упрямым в хорошем смысле: если брался за дело, то доводил до конца. Именно Кондрат первым в семье занялся пчеловодством. Говорили, что он будто понимал язык пчёл: они не жалили его, а садились на рукав, будто хотели что-то рассказать. Он построил пасеку в низинке, где росли липы и клевер, и с тех пор мёд стал частью жизни деревни.
Дело Кондрата продолжили его сыновья . Они знали, что пчеловодство — это не про спешку. Тут нужно терпение, внимание к мелочам, умение замечать, когда пчела летит тяжело, когда цветок пахнет иначе, когда ветер приносит дождь. И они учили этому своих детей и соседских ребятишек.

Уроки дедушки Кондрата
В Медовый Спас Иван с самого утра был не дома. Он стоял у пасеки дедушки Кондрата и старался не шевелиться, чтобы не разозлить пчёл. На нём был полотняный костюм с плотными рукавами и сетка на лице — дедушка Кондрат сам надел её на Ваню и строго сказал:
— Пчёлы не злые, Ваня. Они просто серьёзные. С ними надо уважительно.
Сыновья Кондрата — Терентьевы, как их все звали в деревне, — уже ходили между ульями, проверяли рамки, тихо переговаривались. Пасека стояла в укромном месте, в низине, где росли липы и клевер, и воздух тут был густой, будто его можно было есть ложкой.
— Сегодня будем качать мёд, — сказал дедушка Кондрат, поправляя шляпу с сеткой. — Но сначала надо всё подготовить. Ты, Ваня, помоги сыновьям рамки чистые принести. Да не торопись: тут спешка — первый враг.
Иван кивал и старался всё делать так, как говорили. Ему было страшно и радостно одновременно: страшно, что он что-то испортит, радостно, что ему доверили настоящее дело.
Пока они работали, над пасекой висел ровный гул — не пугающий, а какой-то уютный, будто сама земля дышала. Пчёлы летали туда-сюда, тяжёлые от нектара, и казалось, что весь мир крутится вокруг этого тихого, трудолюбивого движения.
К полудню всё было готово. Терентьевы достали медогонку, поставили чистые вёдра, расстелили холсты. И вот настал момент, когда первую рамку вынули из улья. Мёд был густой, янтарный, будто в нём застыло солнце.
— Смотри, Ваня, — тихо сказал дедушка Кондрат, — вот она, награда за труд. Пчёла летала, собирала, носила. А теперь мы аккуратно заберём часть, чтобы и нам хватило, и им осталось на зиму. Так и в жизни: бери, но не жадничай.
Мёд закапал в ведро, и этот звук — тихий, тягучий — запомнился Ивану навсегда.

Деревенский праздник
А вечером деревня будто расцвела. Терентьевы устроили чувашский медовый праздник — в честь сбора мёда и в благодарность пчёлам, которые столько трудились всё лето.
У дома дедушки Кондрата накрыли длинные столы прямо под липами. Женщины принесли скатерти, расставили глиняные миски и чашки. Из ульев достали самые красивые соты — с золотистыми ячейками, и положили их в центре стола, как самое дорогое угощение.
На праздник пришли все: и семья Соловьёвых, и соседи, и даже ребятишки, которые весь день бегали вокруг пасеки, но близко не подходили. Бабушка Меланья принесла пирог с мёдом и маком, Мария — кувшин с морсом, а Ольга Терентьевна — тарелку с лепёшками.
Но главным угощением были напитки и блюда из мёда, приготовленные по старинным рецептам.
Терентьевы разливали по чашкам тёплый напиток — медовую сыту: мёд, разведённый родниковой водой, чуть подогретый, чтобы раскрыть аромат. Говорили, что сыта даёт силы и прогоняет усталость. Рядом стояли кувшины с медовым квасом — лёгким, чуть игристым, с запахом хлеба и трав. А на отдельном блюде лежали медовые пряники, которые пекли с корицей и гвоздикой, и маленькие сладкие колобки из муки и мёда — их особенно любили дети.
Дедушка Кондрат встал у стола, поднял чашку с сытой и сказал негромко, но так, что все услышали:
— Спасибо нашим пчёлам. Спасибо тем, кто помогал. Пусть мёд будет не просто сладостью, а памятью о лете, о труде и о том, как мы все вместе держимся.
Все выпили сыту, и в этот момент в деревне будто стало светлее, хотя солнце уже садилось.
После угощения начались рассказы. Кто-то вспоминал, как в старину мёд считали даром богов, кто-то — как по цвету мёда определяли, с каких цветов он собран. А дедушка Кондрат рассказал чувашскую легенду:
— Говорят, давным-давно жил на свете юноша, который очень хотел сделать людей счастливыми. Он ходил по деревням, помогал, утешал, но всё равно видел, что людям тяжело. И тогда он пошёл к духам леса и рек и попросил: «Дайте мне что-нибудь, что согреет сердце». И духи сказали: «Возьми мёд. В нём — тепло солнца, сила земли и труд маленьких крыльев. Пусть он напоминает: счастье — это когда ты делишься тем, что у тебя есть».
Когда легенда закончилась, над деревней уже висели звёзды, и воздух стал прохладнее, но на душе у всех было тепло.

Песня-Душа чувашского народа
Солнце садилось за холмы, и деревня будто примеряла вечерний наряд: на крышах лежал золотой свет, в садах шептались яблони, а над пасекой всё ещё висел тихий гул — будто пчёлы напоследок пересказывали друг другу события дня.
На празднике у дома дедушки Кондрата стало совсем тихо. Даже ребятишки перестали носиться между столами, даже собаки улеглись в тени, будто почувствовали: сейчас случится что-то особенное.
Дедушка Кондрат чуть наклонил голову и тихо сказал:
— А теперь пусть Мария споёт. У неё голос такой, что даже пчёлы слушают.
Мария покраснела, но не отказалась. Она встала, поправила платок, посмотрела на мать, на бабушку Меланью, на Василия Никитича, будто искала у них поддержку, а потом подняла глаза к тёмному небу, где уже загорались первые звёзды, и запела.
Песня была старинная, чувашская, тягучая, как мёд, и такая же тёплая. В ней говорилось про дорогу, про дом, про то, как важно возвращаться туда, где тебя ждут. Голос Марии то поднимался, будто летел над полями, то опускался до шёпота, словно рассказывала тайну только тем, кто умеет слышать.
Иван сидел, не шевелясь, и ему казалось, что эта песня собирает деревню воедино: она обнимала каждый дом, каждый забор, каждый куст смородины у калитки, каждую тропинку, по которой он бегал босиком. И даже далёкая речка Аль будто стала тише, чтобы не мешать.
Когда Мария допела, на несколько мгновений повисла такая тишина, что слышно было, как где-то далеко кричит перепел. А потом все захлопали, кто-то смахнул слезу, бабушка Меланья тихо сказала: «Вот она, наша память, в голосе живёт». И праздник снова наполнился разговорами, смехом, звоном чашек, но теперь в нём была особая теплота — будто песня согрела всех изнутри.

Подготовка ульев к зиме
Иван сидел рядом с дедушкой Кондратом и думал, что сегодня он понял что-то важное: труд — это не только когда тяжело и устаёшь. Труд — это когда делаешь что-то для других, когда стараешься не подвести, когда учишься слушать и уважать даже самых маленьких, вроде пчёл.
А ночью, когда он лежал в своей кровати и смотрел в тёмное окно, ему казалось, что где-то далеко, в тишине, всё ещё слышно тихое гудение пасеки — будто оно обещало, что завтра будет новый день, и в нём тоже найдётся место для доброго дела.

А на следующий день Иван проснулся рано, когда над деревней ещё висел лёгкий туман, а воздух был свежим и чуть прохладным — таким, какой бывает, когда лето уже начинает уступать место осени. Он накинул куртку, взял корзинку, которую бабушка Меланья дала ему ещё вчера, и пошёл к пасеке.
Дедушка Кондрат уже был там. Он ходил между ульями, осматривал их, постукивал по стенкам, прислушивался, будто разговаривал с пчёлами без слов.
— А, Ваня, — кивнул он, негромко, чтобы не тревожить сон пчёл. — Как раз вовремя. Сегодня будем готовить ульи к зиме. Лето кончается, а пчёлам покой нужен.
Иван подошёл, встал рядом, стараясь не мешать, но быть полезным.
— Смотри, — сказал дедушка Кондрат, показывая на улей. — Сейчас главное — чтобы внутри было сухо и тепло. Мы уберём лишние рамки, оставим только те, где мёд. Пусть пчёлы соберутся в клуб, чтобы греться друг о друга. А снаружи ульи укроем соломой, поставим щиты от ветра.
Они работали тихо, неторопливо. Иван помогал переносить солому, укладывал её вокруг ульев, подравнивал края, чтобы ветер не задувал. Дедушка Кондрат показывал, как ставить щиты, как проверять, чтобы нигде не было щелей.
— Пчёлы ведь маленькие, а зиму пережить — дело серьёзное, — говорил он. — Они всё лето трудились, носили нектар, строили соты. Теперь наша очередь о них позаботиться.
Пока они работали, Иван вдруг заметил, что один улей стоит чуть криво. Он подошёл, потрогал, и тут из щели показалась пчёлка, покружилась и снова спряталась.
— Дедушка, а если тут щель? — спросил Иван.
— Верно подметил, — кивнул Кондрат. — Щель — это холод, а холод для них хуже всего. Сейчас поправим.
Они подложили под улей клинышек, выровняли, а щель замазали специальной смесью из глины и золы — дедушка Кондрат говорил, что так делали ещё его отец и дед.

Уроки жизни
К полудню почти всё было готово. Ульи стояли ровными рядами, укутанные соломой, будто в тёплых платках. Пчёлы уже не летали так густо, как летом, — они собирались внутри, готовились к долгой тишине.
— Вот и хорошо, — сказал дедушка Кондрат, вытирая руки о полотенце. — Теперь им будет спокойно.
Иван посмотрел на пасеку и вдруг почувствовал гордость — не громкую, а тихую, как тот самый гул, что висел над ульями. Он помог. Он сделал что-то важное, не для себя, а для тех, кто трудится день за днём, даже если их почти не замечают.
— Знаешь, Ваня, — тихо сказал дедушка Кондрат, когда они шли к дому, — пчеловодство — это не только про мёд. Это про терпение. Про то, чтобы видеть, что нужно другому. Ты сегодня хорошо поработал.
Иван улыбнулся, и ему стало тепло не только от солнца, но и от этих слов.
Дома ждала бабушка Меланья. Она поставила на стол миску с тёплым молоком и тарелку с медовым пряником.
— Ну, как там наши труженицы? — спросила она.
— Всё готово, — сказал Ваня. — Пусть зимуют спокойно.
— Значит, и мы можем быть спокойны, — кивнула бабушка. — Пока в деревне есть такие руки, ничего не пропадёт.
Вечером, когда солнце садилось, деревня снова затихала. Но теперь Иван знал: тишина эта не пустая. В ней слышались голоса — голос Марии, голос дедушки Кондрата, голос бабушки Меланьи, голос отца. И в этой тишине жила целая деревня, целый род, целая история, которую он теперь помогал беречь.

Продолжение следует