Янка. Глава 10

Тревожные звоночки (как позже, с фатальным опозданием поняла Янка) начались пару месяцев назад. Ей бы обратить на них внимание и строго выпытать у бабушки Лизы, что же с ней происходит, но Янка, решив, что нагло вламываться в чужую душу не стоит, просто ждала, когда бабушка сама расскажет, что же случилось, почему она так изменилась.
   Баба Лиза, прежде почти довольная жизнью, стала рассеянна и плаксива, и Янка часто заставала её в слезах или в послеслёзье (так сама бабушка называла состояние удручённое, не облегчаемое и не смываемое глазной влагой), а когда Янка, тревожась, спрашивала бабушку, что же такое страшное случилось, она лишь головой качала и рукой беспомощно взмахивала, отговаривалась неприятностями на работе и дурными снами, и Янка, дурочка, верила. Появились у бабы Лизы и странные привычки: то она пристально, чуть ли не враждебно вглядывалась в Янку, словно пытаясь прочесть её самые спрятанные мысли, то вдруг говорила, как сильно она к Янке привязана, какая она славная, и в жизни у неё всё будет хорошо.
   — У вас ничего не болит? Может быть к врачу сходите? — предлагала Янка, предположив, что бдительная баба Лиза придумала себе какую-то страшную болячку, совсем как в романе Джерома.
   — Нет, нет, всё хорошо, Яночка! Не беспокойся! — отвечала баба Лиза и задумывалась, словно сложное уравнение в уме решала.
   — Если вам деньги нужны на лекарства, я дам. Скоро на завод пойду работать, там оклад выше, правда с шабашками хуже будет, но я что-нибудь придумаю! — утешала Янка бабу Лизу и не понимала, почему у той глаза намокали.
   Разгадка объявилась скоро, накануне Янкиного прощального кафедрального чаепития. Разгадка ждала Янку в прихожей и была настроена жёстко и решительно.
   — Ну здравствуй, сестрица! — сказала Янке какая-то яркая, незнакомая девица.
   Янка сначала Таньку не узнала. Как одета (дефицитно и со вкусом)! Как причёсана! Картинка! На пальцах кольца, на запястьях браслеты, шея обвита толстой цепью. Никогда бы Янка Таньку не узнала, если бы не знакомый взгляд: тот самый, неприязненный, цепкий, оценивающий.
   — А мы вот за бабушкой приехали! Где она там? Лиза, куда ты бабушку запрятала? Лиза — это моя дочка, назвали в честь бабушки, как сама догадываешься. Ну, — Танька понизила голос и оглянулась, — я тебя, конечно, понять могу, уцепилась ты за одинокую старуху крепко, хорошо, что мозгов у тебя не хватило на себя недвижимость переписать или дарственную затребовать. Сама бы я действовала лучше, быстрее, а ты, к моему счастью, всегда была недалёкой. В общем, собирай манатки и уматывай. У тебя жильё есть, а это я продаю. И не смей мне палки в колёса вставлять! Пожалеешь!
   Вот так и рушится мир. Просто, быстро, аккуратно. Как тем же вечером призналась Янке бабушка Лиза (рыдала, просила прощения, руки Янке гладила), Танька начала регулярно звонить несколько месяцев назад («И всё это время настойчиво, целенаправленно и упорно обрабатывала, убалтывала бабу Лизу», — верно додумалась Янка). Рассказала, что успела родить девочку, назвала её в честь бабушки, что муж у Таньки — солидный, пожилой человек, детский крик выносит с трудом, а саму Таньку «хочет поступить» (так сестрица и сказала) в МГИМО, так что ребёнок, хоть он и необходим, как ни крути, — обуза, а потому срочно требуется вызвать к себе бабку, и поселить двух Лиз на даче. Пусть и старая, и малая дышат чистым воздухом, а Танька с мужем будут их навещать и кратко наслаждаться родственными связями.
   — Правнучка, кровинушка! Яночка, ты пойми, это сильнее меня! Я так мечтала, что Танечка родит! Я так надеялась!
   — А я? — глупо спросила Янка, прекрасно понимая, что она, пусть и дорога бабе Лизе, но, в сущности, никто.
   — Яночка, им деньги нужны на ремонт дачи, ведь мы с Лизонькой там круглый год жить будем! Я просила Танечку подождать, чтобы ты что-то нашла, как-то привела дела в порядок, но она ни в какую не соглашается! Прости меня, Яночка! Я с дочкой поговорю, пристыжу её, скажу, чтобы они тебя не обижали, — лепетала баба Лиза беспомощно, жалко.
   — Бабуля, ну что ты делаешь трагедию из пустого места! — влезла в разговор (подслушивала за дверью) Танька и, как самый весомый аргумент, перечёркивающий все бабушкины сомнения и совесть, завела в комнату маленькую Лизу — ребёнка спокойного и серьёзного и, что важнее, родного и очень красивого.  — У Яны есть отец и квартира! Я на ту жилплощадь, кстати, не претендую, хотя и могла бы, право имею! — Танька умолкла, словно давая Янке шанс поблагодарить её за необыкновенную щедрость. Не дождалась и уже жёстче, настойчивее продолжила:
   — Там она и будет жить! Не на улицу же ты её выгоняешь!
   (Как мило прозвучало это «ты выгоняешь»! То ли Танька от рождения была великим психологом и манипулятором, то ли училась быстро и понимала, что чувство вины — это петля на шее, дёрнешь за неё, придушишь немного, и «виноватый» сделает всё, что пожелаешь. Вот и решила подстраховаться и в лоб «утешить» бабушку: «Ты выгоняешь, не я! Твоё решение!»)
   Если посадить на одну чашу весов бабы Лизиного сердца милую, родную правнучку, а на другую страшную, пусть и преданную и внимательную, но чужую Янку, сразу станет понятно, кто перевесит.
   Янка кивнула, попросила неделю отсрочки и, сославшись на срочное дело, выскочила из этой квартиры и этой привычной, приятной жизни. Куда идти? Кому в жилетку поплакаться? Янкины ноги сами понесли её к Инессе. Примет или прогонит? Если велит уматывать, куда податься? Вернуться к бабе Лизе? Да, придётся, но не сегодня! Ни за что!
   — Что случилось? — недовольная Инессина физиономия вмиг изменилась, когда она увидела Янкино лицо.
   — Из дома гонят, — ответила Янка и коротко рассказала о коварной Таньке.
   Если бы Инесса начала нести утешительные глупости или ругаться,
Янка наверное молча бы всё выслушала, а потом пошла к папаше и упилась
бы вусмерть, а, возможно, и до смерти.  Но Инесса лишь головой покачала и строго велела идти на кухню.
   — Общежитие тебе не положено, прописка-то местная есть. Попробую похлопотать, — неожиданно сказала Инесса. — Жить с пьянью в одной квартире... Нет! Сама замараешься!
   Инесса видимо разозлилась (или вспомнила подобный случай из своей жизни) и яростно начала разбивать яйца на холодную сковородку.
   — Вы газ забыли включить, — тихо сказала Янка и наконец-то разревелась. — Почему так всё происходит? Почему я такая несчастливая?
   — Опять себя жалеешь? Ладно, иногда можно! — недовольная Инесса наконец-то зажгла газ под сковородкой и догадалась положить на неё кусочек масла.
   — Пригорит, — всхлипнула Янка.
   — Да и чёрт с ним, с ней и со всем этим миром! — Инесса схватила сковороду и швырнула её в мусорное ведро. — Скотина такая, всегда на ней всё подгорало!
   — Это у вас руки кривые! — вдруг Янке почему-то стало очень смешно. То ли слишком перенервничала, то ли где-то глубоко в голове её собственный, неожиданно мудрый голосок шепнул: «Разве же это трагедия, Яна? Просто неприятность. Или комнату снимешь (живут же как-то студенты на стипендию, а у тебя всё-таки зарплата!), или папашу к ногтю прижмёшь! Что-нибудь, да подвернётся!» Янка ухмыльнулась, а слёз как не бывало. Надо же, догадалась сказать Инессе, что у неё руки не из того места растут!
   — На свои посмотри, — рявкнула Инесса и захихикала. — Вот идиотки! А ведь у обеих руки — чистое золото!
   Янка расхохоталась, и ей стало немного легче.
   — Можно я мамину машинку у вас оставлю? Отец как пить дать на портвейн сменяет.
   И снова умница Инесса не сказала никакой банальности или даже пошлости, а лишь понимающе кивнула:
   — Можно. Все вещи можешь привозить. А дальше...
   — Если Одуванчик ещё ищет сиделку... Деваться мне некуда.
   Инесса не стала говорить, что она сразу так и задумывала, только и сказала:
   — Значит, действительно судьба. Только не жалей себя и не думай, что жизнь тебя в чине понижает. Вот увидишь, всё будет очень интересно! Сложно, но интересно!
***
   На следующий день (Янка ночевала у Инессы, спала плохо, беспокойно и на утро выглядела помято, даже жалко), в последний день работы на кафедре, Янка купила у «Универсаме» самый дорогой торт и бутылку сладкого вина («Фу, пошлость какая!» — недовольно сказала Инесса и отправила Янку за коньяком), наслушалась добрых, искренних слов и тёплых пожеланий, получила в подарок от кафедры великолепный альбом Джотто ди Бондоне (ах, добрый Павел Иванович! всё-то он помнил, на всё обращал внимание!) и настоятельные просьбы не забывать об институте и уверения в том, что здесь всегда найдётся для Янки шабашка, сбегала в отдел кадров, получила трудовую книжку и вернулась за вещами как раз в тот момент, когда Инесса не только всерьёз взялась за кошелёк скупого Одуванчика, но и вытряхнула из него пятьдесят (на самом деле сто) рублей в месяц.
   — Сиделку так и не нашла, Клара?
   — Нет, Инночка! Из сил выбиваюсь! Мочи моей нет! Сейчас чуть легче, конечно. Кресло-каталку купили, но ты бы знала, какая мама тяжёлая, как мне не по силам её в это кресло пересаживать! А во двор же она выехать не может! Калитку открыть не может! А если плохо станет? А учеников как пускать? Кошмар! Ужас, ужас!
   — Ужасно выглядишь! — с чувством (почти радостно) подхватила Инесса и якобы сочувственно поджала губы. — Долго так не протянешь. Вдруг сама заболеешь? Что тогда с вами будет?
   — Ох, не пугай! Сама всё понимаю! Но ты бы знала, какие бессовестные цены эти наглые санитарки ломят! Это же...
   — Так найми не профессионала! Вон, посмотри на Яну! Чистоплотная, внимательная, добросовестная, руки сильные, здоровая, как лошадь! Ну, как тебе идея?
   — Но она же...
   — Сколько ты готова платить? Сотню сможешь? Яна здесь её и зарабатывала.
   — У неё оклад около семидесяти рублей, — тут же начала сбивать цену Одуванчик.
   — А шабашки? С ними и больше ста выходило, я уверена!
   — Но она же жить у нас будет! На всём готовом, между прочим!
   — Жить и работать, круглосуточно, между прочим. Сколько сиделка просила за сутки? Давай умножим на тридцать дней. Ну, сколько?
   — Ой, какая разница! Но сто рублей — это очень много! Пятьдесят максимум, и то неизвестно, на сколько она наест, а то может быть и столько платить слишком много!
   Одуванчик и сама не заметила, как случайно уже почти согласилась на Янкину кандидатуру, хотя и в мыслях у Клары не было брать на работу какую-то секретаршу!
   — Яна и с учебником матушке поможет, кстати, напечатает, что надо без дополнительной платы, — вроде бы случайно заметила Инесса, а Одуванчик, задрожав от жадности, тут же сказала:
   — Решено! Нанимаю!
   — Погоди! Нанимает она! А Яну мы спросили?
   В этот момент Янка и открыла дверь, а Инесса, подмигнув, тут же лениво спросила, не хочет ли Янка пойти в сиделки за пятьдесят рублей в месяц.
   — Нет, конечно! Меня на заводе ждут, — тут же искренне ответила Янка, немного надеясь на то, что сейчас Одуванчик взбрыкнёт от отказа, и весь Инессин план развалится на части (и где же Янка тогда будет жить?).
   — Уже завтра ждут? —  заинтересованно спросила Инесса, будто бы она вчера не выпытала у Янки все подробности.
   — Нет, через месяц, а я пока...
   — Сколько тебе там наобещали?
   — Сначала сто, потом сто двадцать.
   — Но Яночка, подумай, ведь тебе придётся тратиться на дорогу и столовую, да и дома нужно что-то есть, — притворно заботливо чуть ли не запела Одуванчик.
   — Конечно, а как иначе? Все так живут!
   — А я предлагаю тебе полный пансион! Понимаешь? Нет? О, Господи! Будешь есть и жить за наш счёт. Готовит нам с мамой одна милейшая женщина, прекрасная кухарка! Соседка помогает с уборкой, то есть твои пятьдесят рублей...
   — Постойте, вы так говорите, словно в гости меня пожить зовёте, — не сдержалась Янка.
   — Нет, конечно! Маме нужен круглосуточный уход. Возможно, ты в воскресенье сможешь на несколько часов уходить, но...
   — Клара, мне кажется, ты её в рабство вербуешь, — ехидно заметила Инесса и снова украдкой подмигнула Янке.
   — Рабство бесплатное, а я готова платить целых пятьдесят рублей! — спесиво вякнула Одуванчик и спросила, согласна Янка или нет.
   — Мне надо подумать, — ответила Янка, уже зная, что странное предложение примет.
   — Думай, но не долго, иначе я другого найму.
   Одуванчик гордо выплыла за дверь, а Инесса рассмеялась.
   — Другого она наймёт! За полтинник в месяц! Хорошо, что наша королева Марго ещё мозги не растеряла, соображает! Я ей звонила сегодня, про тебя рассказала, порекомендовала, объяснила, что жадина-дочь не будет тебе платить нормально. Маргарита тебе тайком ещё полтинник давать будет, это наша дамская, тайная договорённость. Она её выполнит, не сомневайся! Хотя, должна тебе сказать, за такую адову работу и сотни мало. Ну, посмотрим, куда ветер дунет! Поработаешь месяц, а там видно будет. К машинке ты всегда успеешь вернуться, я в этом уверена!
   Янке бы Инессину уверенность!
***
   Дом Маргариты Васильевны Ковалёвой был словно пришельцем из прошлого века. Старинный особняк (построен в 1890 году) стоял в глубине просторного участка, засаженного липами и старыми яблонями, являя центральной улице города гордый, слегка чванливый и крайне породистый фасад, украшенный изящной террасой. Дом и его хозяева, будто бы уверовав в собственную неуязвимость и индивидуальность, не озаботились надёжной, высокой оградой и каждый прохожий мог лицезреть и сам уютный двор, и кресло-качалку на террасе, и клумбы, засаженные розами, сквозь кованное кружево низкого забора.
   «В таком доме люди жить не могут. Современные не могут», — подумала Янка и нерешительно нажала на кнопку звонка. «Вполне возможно, я ошиблась, и сейчас покажется строгий сторож и скажет, что это санаторий, спросит мою санаторную книжку и начнёт ругаться, а Одуванчик и её мама живут рядом, вон в том унылом, безыскусном, без всяких финтифлюшек, доме», — Янка нервничала и в голову ей лезла всякая чушь. «Ничего не теряю! Только то выгодное место на заводе! И в любой момент могу уйти отсюда!  Да я же ещё и не зашла! А уже собираюсь бежать! Что за глупости!» — Янка глубоко вздохнула и когда всё-таки Одуванчик, а не грозный сторож подошла к калитке, уже готова была ко всем трудностям и даже несчастьям.
   — Проходи! Мы тебя заждались! — недовольно сказала Одуванчик и быстро пошла к дому, на ходу рассказывая, что Янке нужно сделать, причём очень срочно! А именно: погладить постельное бельё, помыть полы, съездить в «Универсам» за ряженкой, курами, хлебом и прочими продуктами и...
   — Можно я сначала познакомлюсь с Маргаритой Васильевной? — спокойно перебила Одуванчика Янка. — Ведь вы меня нанимаете, чтобы я за ней присматривала? Верно?
   — Да! — буркнула недовольная Одуванчик и с кислой миной проследила, чтобы Янка разулась. А когда та вытащила из большой сумки домашние тапочки, скривилась при виде этого убожества и повела Янку по коридору, который ей показался бесконечным.
   — Здесь кухня, вон там ванная комната, это наша столовая, мамина спальня дальше, рядом с ней комнатка, в которой ты и будешь жить. Потом покажу кабинет, кладовую и мою комнату, в которой тебе делать нечего. Никаких гостей, никаких разговоров по телефону, никаких рассказов о том, как тебе здесь живётся! Поняла?
   Янка хотела было спросить, позволено ли ей вообще разговаривать и дышать, но сдержалась. Одуванчик — тётка противная, без чувства юмора, с ней шутить, что монаху скабрезные анекдоты рассказывать.
   — Поняла, — покорно сказала Янка и, волнуясь, вошла в комнату, где и лежала её подопечная.
   — Вот и ты, моя дорогая! — ласково сказала королева Марго и приказала:
   — Подойди поближе, дитя моё!
   Янка, конечно же, повиновалась, и пока Маргарита Васильевна пристально разглядывала всю Янку, беззастенчиво уставилась на больную, пытаясь угадать в ней ту самую королеву Марго, красивую вдову.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко