Глава 11. Трещины

Возвращаться в город после деревни было тяжело, как всегда. В Сосновке время текло иначе: там утро пахло печным дымом, а вечер приносил тишину, в которой слышно было, как оседает снег за окном. Город же встретил Катю шумом, мокрой грязью под ногами и бесконечными звонками. Пока ехала в электричке, всё смотрела на заснеженные поля и думала о бабушкиных словах: «Ответ приходит не как гром, а как тихое веяние».

Катя надеялась, что теперь, после разговора с бабушкой и собрания у Семёна, в ней что-то прояснится. Но реальность оказалась сложнее. Дима встретил её на вокзале — с цветком, купленным, судя по скомканной упаковке, у уличной торговки за минуту до прихода поезда. Заметив её, он заулыбался, пошёл навстречу, хотел обнять. Катя не отстранилась, но позволила лишь короткое прикосновение к плечу.

— Соскучился? — спросила она, поправляя лямку сумки.

— Очень. Ты зря не писала.

— Я думала, — ответила Катя.

Он кивнул, словно всё понимал, и, забирая у неё сумку, зашагал к автобусной остановке. По дороге рассказывал что-то о сессии, о каких-то ребятах, о том, как без неё было скучно. Катя слушала вполуха, ловя себя на том, что ищет в его словах фальшь. Но не находила. Он говорил так легко, так естественно, что на миг ей стало стыдно за свои сомнения.

И всё-таки после возвращения она заметила перемены. Дима стал более настойчивым. Если раньше он ждал, когда она сама сделает шаг, то теперь как будто подталкивал её к решению. Он хотел определённости, хотел, чтобы Катя назвала их отношения вслух. Он произносил «мы» с такой уверенностью, что у неё не хватало духа поправить.

Однажды вечером, когда они сидели в кафе недалеко от университета, он накрыл её ладонь своей и сказал:

— Кать, я устал быть на расстоянии. Ты или со мной, или нет. Но я не могу вечно ждать.

Катя подняла на него глаза. В его голосе не было угрозы, но была усталость, почти обида. Он выглядел искренним. И именно это пугало больше всего.

— Я не готова, — тихо ответила она. — Я молюсь об этом. И не хочу ошибиться.

— Опять молитвы, — он убрал руку и откинулся на спинку стула. — Ты как будто не со мной, а с кем-то, кого я не вижу. Иногда мне кажется, что я проигрываю твоему Богу.

Катя вздрогнула. Эти слова прозвучали как пощёчина. Не от гнева, а от того, что в них было слишком много правды, вскрытой слишком грубо.

— Ты никому не проигрываешь, — сказала она. — Просто для меня вера — не часть жизни. Это и есть жизнь.

Дима долго молчал, потом усмехнулся — горько, но уже не обидно.

— Я не воюю с твоей верой, Кать. Я воюю за тебя. Пойми.

Она ничего не ответила. Лишь смотрела, как за окном кафе мелькают огни проезжающих машин. И впервые за всё время их странной близости почувствовала, что между ними пролегла невидимая, но уже ощутимая трещина.

Через несколько дней Лена, застав Катю в общежитии, осторожно спросила:

— Вы с Димой поссорились?

— Не совсем. Просто… он хочет, чтобы я выбрала. А я не могу.

— Это справедливо, — неожиданно сказала Лена. — Каждый хочет, чтобы его выбрали. Но и ты имеешь право не спешить.

Катя села на подоконник, прижалась виском к стеклу. Стекло обожгло холодом, но это даже отрезвляло.

— Мне кажется, я боюсь не его, — прошептала она. — Я боюсь себя. Что однажды я так устану, что соглашусь. Просто чтобы не остаться одной.

Лена ничего не ответила, только села рядом и молча взяла её за руку.

В эту минуту Катя не знала, что до настоящей беды ещё далеко, но трещина уже пошла. И расширялась она не после криков, а после таких вот тихих вечеров, когда любовь и сомнение сплетались в один тугой узел.

В следующий четверг Катя вышла из аудитории раньше обычного: профессор отпустил группу, потому что в коридоре начали двигать мебель — в соседней аудитории шла подготовка к студенческой конференции. Она спустилась в столовую и встала в очередь за чаем. Впереди было много народа, все гудели, смеялись, обсуждали что-то. Катя лениво разглядывала стены и вдруг заметила Диму. Он сидел в дальнем углу, рядом с двумя девушками с параллельного потока. Одна из них — та самая, с длинными светлыми волосами, которую Катя запомнила ещё с осени, — что-то рассказывала, активно жестикулируя. Дима смеялся. Голова его была чуть наклонена вперёд, и он смотрел на неё так, как давно не смотрел на Катю: открыто, весело, без тени усталости.

Катя замерла. Внутри что-то неприятно сжалось. Это было не ревностью, а скорее подтверждением того, о чём она старалась не думать. Ей вдруг стало не по себе. Она взяла чай и, не дожидаясь, пока её заметят, пошла к выходу. Но не успела: Дима окликнул её.

— Кать! Иди к нам.

Она обернулась. Он махал рукой, улыбался, будто ничего не произошло. Девушки затихли и с любопытством уставились на неё.

— Я спешу, — ответила Катя, поправляя шарф.

— Да ладно, посиди пять минут, — он уже встал и направился к ней. — Познакомься, это Марина и Аля. Мы в прошлом семестре вместе проект делали.

Катя вежливо кивнула. Девушки улыбнулись — вежливо, но в их взглядах она уловила что-то оценивающее. Дима, заметив её напряжение, приобнял за плечо.

— Что с тобой? Ты какая-то дёрганая в последнее время.

— Я не дёрганая. Просто устала.

— От чего? От меня?

Катя не ответила. Он убрал руку, и лицо его на секунду стало чужим — холодным, как у незнакомца.

— Знаешь, иногда с тобой очень тяжело, — сказал он тихо, но так, чтобы слышала только она. — Ты всё время где-то не здесь. Я устал доказывать, что я не враг.

— А я устала бояться, — вырвалось у Кати.

Он отступил. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: недосказанное, накопленное, то, что уже нельзя было спрятать за улыбками и чаем с лимоном.

Потом Дима вздохнул и развернулся к девушкам.

— Ладно. Иди, если спешишь.

Катя вышла из столовой. За спиной вновь зазвучал его смех — теперь уже чужой, как будто из другой жизни. Она шла по коридору и чувствовала, как трещина, о которой она недавно говорила Лене, превращается в настоящий разлом. Ещё не в пропасть, но уже в то, что невозможно замазать.

В этот момент ей захотелось позвонить бабушке. Просто услышать её голос, простые слова о том, что Господь рядом и всё управится. Но телефон в кармане молчал, а впереди была ещё одна пара, и надо было как-то дожить до вечера.

Вечером Катя вернулась в общежитие, когда в окнах уже гасли последние жёлтые пятна. В комнате было тихо, только Лена сидела за столом и водила карандашом по бумаге, что-то чертя. Катя скинула куртку, сапоги, прошла к своей кровати и села, поджав ноги. Ей не хотелось ни говорить, ни есть, ни даже читать. Хотелось сжаться в маленький комок и перестать чувствовать.

Лена отложила карандаш и повернулась.

— Опять он?

Катя кивнула.

— Я видела его сегодня с девушками. Он смеялся, как будто меня нет. А потом подошёл и сказал, что со мной тяжело.

— А ты что?

— Сказала, что устала бояться.

Лена вздохнула, сняла очки и потёрла переносицу.

— Знаешь, Кать, я не люблю лезть в чужие отношения. Но когда человек заставляет тебя бояться — это уже не любовь. Это что-то другое.

Катя легла на кровать, уставившись в потолок. Где-то за стеной гремела музыка, слышались голоса, топот ног — жизнь шла своим чередом, а у неё внутри всё замерло. Она вспомнила, как бабушка говорила: «Не всякое сердце, что стучит громко, — доброе». Тогда эти слова показались ей простой деревенской мудростью. Теперь она понимала их на ощупь.

— Я не знаю, что делать, — прошептала Катя. — Я молюсь, но не слышу ответа.

— А может, он уже был, — тихо сказала Лена. — Может, этот холод в груди и есть ответ.

Катя закрыла глаза. Впервые за долгое время она не стала искать оправданий. Не стала вспоминать, каким Дима был заботливым, как приносил чай, как ждал её после пар. Она просто лежала и слушала тишину. И в этой тишине, как далёкий, но верный свет, проступала одна мысль: она не обязана выбирать между страхом и одиночеством. Она имеет право не быть с тем, кто делает её чужой самой себе.

Ночью ей приснилась бабушка. Софья Ивановна сидела на крыльце, перебирала сушёные травы и тихо напевала псалом. Катя подошла, села рядом, положила голову ей на плечо. Вокруг было лето, пахло мятой и тёплым хлебом. И бабушка, не переставая перебирать травы, сказала: «Сердце своё береги. Оно у тебя одно». Утром Катя проснулась с ясным чувством, что впервые за недели ей не страшно. Она ещё не знала, что делать дальше, но уже не цеплялась за Диму, как за последнюю соломинку. Трещина прошла слишком глубоко, и вода больше не сочилась — она текла широкой, свободной рекой.