Я беру в руки чёрную ворону

Я беру в руки чёрную ворону, и у неё восемь ног. Она говорит: «беги». И я бегу, неся ворону в руках. И мне кажется, что мир превращается в перемотанную кассету, и мир стирается в полосы: зелёные, синие, жёлтые, и ворона говорит: «беги», и я бегу.

Я бегу, и достигаю чёрного замка, окружённого кладбищем старых мечтаний одинокого принца, и я знаю: это была я. Я склоняюсь над старой могилой, поросшей плющом и мхом, и зелень обнимает мои плечи, и я засыпаю сладко, и ворона спит рядом, свернувшись перьевым клубком, и мы видим сны: чёрный принц восседает на чёрном троне, и шепчет: «я знаю, ты – я, ты спишь, ты помнишь, и я целую тебя чёрными губами в губы белые, потому что хочу отдать смерть, и ты отдаёшь её мне обратно, потому что не хочешь брать, и так – по кругу, потому что ещё не смолкло фортепиано в старой зале».

И я просыпаюсь, и слышу: играет фортепиано из-под земли. И я раскапываю голыми руками мшистую могилу, пахнущую прелой листвой. Я достигаю гроба, перепачкав руки по плечи, и крышка рассыпается струпьями. Серый череп улыбается мне, и в глазницах сияют пучки изумрудных волос, скрученные тугими узлами, а в груди мерцает алая капля, подвешенная на нитях смолы под хрупкими рёбрами. Я переламываю кости касанием пальца, и капля обращается сосудом с густой кровью. И ворона говорит: «беги». И я бегу, неся ворону в руках, зажав в зубах горло колбы, заткнутое пробкой, пропитанной сыростью разложившегося сто лет назад тела: вампиру было голодно, и однажды он просто не смог выбраться: так мне сказали ветры, проносящиеся в прядях волос, спутанных лентой кассет, стёрших мир в полосы: зелёные, синие, жёлтые.

И я возвращаюсь домой и долго смотрю на колбу, стоящую на столе, подсвеченную пламенем, играющим на подиумах воска, и думаю: пить? Или не пить? Сколь банальный, опасный вопрос, несуразный и странный, оправданный жанром, пожираемый опасностью реальности.

И ворона говорит: «пей».

И я пью.

И вампир врывается в комнату.

Шторы на окнах встрепенулись и смолкли, а затем взмыли к потолку распластанными парусами. Повалив меня на пол, вампир бьёт мою щёку и обращает вороной меня. У меня восемь ног, и я кричу несуразно, бьюсь несуразно, и понимаю: питьё едва лишь коснулось губ и было смыто страхом, ветром, взмывшим шторы в облака: потолок раскололся, и чёрное небо, полное звёзд и сизых кораблей, нависло над комнатой. И золотые пряди вампира ложатся на мою чёрную грудь, трепещущую, стонущую, и его белые руки подбирают меня с половиц, прижимают к груди и шепчут: «я покажу».

И вампир вторит им: «я покажу», и выходит в распахнутое окно, и мир превращается в перемотанную кассету, и мир стирается в полосы: зелёные, синие, жёлтые.

Вампир приносит меня на старое кладбище, окружающее чёрный замок, и я слышу фортепиано, звучащее из его разрытой могилы: клавиши полуутопают в грунте, и усы плюща перебирают ими в миноре, и вампир подбрасывает меня в небо, и я лечу к самой высокой башне замка, или несёт меня ветер, что шептал: «вампир умер от голода, когда на его острове, окруженном Северным морем, кончилась кровь, и не смог выбраться из могилы однажды вечером».

И я опускаюсь на каменный подоконник. Горят тысячи свеч, просторная зала охвачена их огнём, не пожирающим, мягким, греющим чёрное сердце, бьющееся на пьедестале: его питают вены, вьющиеся вкруг лестницы, спускающейся вниз. Плоть живёт, вторя ритмом игре инструмента, доносящейся с улицы, и я перебираю восьмью лапами, боясь обжечь крылья, внутренне содрогаясь и согреваясь, и ветер больше не шепчет: ему не место в покоях чёрного сердца.

Я спускаюсь по лестнице, и чёрные вены сопровождают меня, опутывая ступени, изредка расступаясь, пуская меня вперёд. Я спускаюсь всё ниже, и свет тёплых свеч меркнет, и сияют зелёные витражи изумрудом волос, переплавленных в стёкла. И вижу: чёрный принц возлегает на чёрном ложе, обугленный и неживой, и вены исходят из тела, и оно питает вечное сердце, которое больше ему не принадлежит, и всё-таки дорого.

И всё-таки дорого.

Я слишком устала, и склоняюсь к чёрным губам, и пью живительную влагу острым клювом, едва касаясь мелких сухих складок. И мир меркнет, и я воспаряю, оставаясь недвижима, здесь.

И мне кажется: вампир снова мёртв, и я могу быть свободна.

И я воспаряю, устремляясь прочь, вверх, к свету тёплому свеч. И крылья шепчут ветру, которого здесь нет: «я здесь, потому что ты пригласил, потому что позвал, потому что хотел, потому что хотела я, потому что чёрный принц – это я, и потому что вампир – это я, и потому что сердце – это я, и потому что мне так не хватает тёплых свеч в моём доме без потолков».