На острове Буяне

На острове Буяне
День первый.
 
Какой по счёту день трясло остров. Ходуном ходил. Его как ореховую скорлупку бросало из одного конца океана в другой. Вздымало на самые гребни, а то вдруг бросало в саму бездну. Избу грозило раскатать ветром и кинуть в эту адову пучину, к самому Нептуну. Господи, тут головы не поднять, в окно глянуть страшно, ни то чтобы во двор выйти. Сметёт. Как, поди, вот-вот сметёт горы, лес.
 
Анна Ивановна едва смогла уснуть не то под самое утро, не то под самый вечер — пойди разбери. А когда поднялась так и солнышко как в раю, и пташки щебечут, и море ласковое как тюлений котёнок.
Она любила своё лукоморье после дождя. Ещё пуще — после штормов. Море стыдливо не смотрело в её глаза. Не зная как и чем загладить свою вину, подбрасывало ей под ноги диковинные гостинцы из самого дна.
 
Анна Ивановна обычно шла по ласковому песку до старого дуба на высоком скалистом мысу, иногда нагибаясь чтобы хорошенько разглядеть находку, и если та приходилась ей по душе, клала её себе в обветшалую корзину.
 
Потрёпывало без злобы, — словно баба с мостков бельё полощет. Почти на поверхности лежит нечто бурое — может зверь какой. Перекатывается.
 
Как молодуха бегом спустилась к самой кромке. И впрямь выныривает из воды чья-то шкура. Барсук не барсук, волк не волк. А то чем-то и покрупнее пластается. Не разобрать сразу. Перед ним помеха — сюда ближе — не то обломок мачты, не то от плота останец какой: два бревна пенькой меж собой связаны. Огляделась, обрубок багра в паре шагов.
 
Подняла багор, дотянулась до брёвен, зацепила, тянет к себе. Шкура как в сцепке. Подошла. Перевернула на спину — мужик. Бездыханный мужичонка за руку к мачте верёвкой подвязан. Вот так да! На тебе.
 
Освободила и стала на берег тащить. Тяжёлый гадёныш. А с виду, неудачный мужичок — от горшка два вершка — попадаются такие: с панамой в прыжке... вам по пояс будет.
 
Холодный и синит немного, а вроде дышит. Что делать? Фрегат, небось, затонул. Наверняка американец какой, наши то летом в лисьих шкурах по морям-океанам шастать не станут. Шкуру едва сняла, как приросла шкура к телу то. На руках нести брезгливо — псиной мокрой разит. И морда какая-то... лисья. Знакомой морда кажется. Вот в чём дело — прям недавно где-то видела. Не он ли на днях на железнодорожном вокзале концерт устроил. Точно, он. Ницше из себя корчил. И курица с ним была. Чёрная. Всё кудахтала. Не понять: или смеялась, или снестись не могла.
 
Сходила за тачкой. Приволокла тело, обмыла. Водкой всего растёрла. Худющий — в чём душа держится. Страшен как судный день. Морда заострилась. Брился ли когда — в каких-то рыжих клочьях весь. Лохматый как наш леший. И ведь не молод уже, а всё не сидится. Всё мызгает по свету. Ещё и курицу с собой...
 
Курицу Анна Ивановна нашла чуть позже, когда воротилась к дубу за шубой утопленника. Вернее к берегу прибило корзину, а курица была в ней. Первый день птица не подавала признаков жизни. Хозяйка поставила корзину с несчастной у печи — чем ей ещё помочь. Видимо та к вечеру отоспалась, отогрелась, ожила. Уже на утро услышала клёкот подруг с улицы и теперь все дни проводит с ними.
 
А старик-лис спит какие сутки к ряду. Бульон не размыкая век похлебает и снова дрыхнет. Женщина поправит под ним подушку, поправит на нём покрывало, вглядится в спокойное лицо утопленника, да и махнёт рукой: «Выживет. Неопрятный, всклокоченный, рыжий или выгорел на солнце. Собакой несёт, а они живучи. Лохматый до ужаса. Хорош!»
 
«Здесь сильно штормит. Боимся, как бы не потонуть. Приятель наш по болезни уволился. Шлю тебе с ним, Анюта, живой привет. Будь с ним ласкова. За добрые слова одень, обуй... Люби его. Корми его. И никогда не бросай.»
— Чепуха какая-то...
 
Анна Ивановна нашла этот раскисший от воды мандат в бездонном кармане его лисьей дохи среди ржавых гаек, скрюченных гвоздей, вяленых рыбьих голов и хвостов и прочей ерунды. Прочтя и ничего не поняв, оглядела другую сторону. Где накладная какая-то. Обрывок старой накладной. На полученные пиломатериалы, что ли. Даже уголок штампика сохранился и чья-то неразборчивая расплывшаяся роспись химическим карандашом.
 
Скрипнула кровать — очухался бродяга. Оглянулась на него, с доброй улыбкой поинтересовалась:
— У Вас при себе ни каких иных документов нет? — спросила утопленника и тут же спохватилась: — Ну да, конечно.
 
Устыдившийся собственной наготы Лис, натянул простынь до подбородка, извиняя себя неловко улыбнулся и обвёл светёлку глазами: комод, лавки вдоль рубленных из крепкой сосны стен, многочисленные полки, чисто белёная русская печь, пучки трав под потолком, идеально застеленная накрахмаленная вторая кровать в другом углу с ажурно выбитой каймой понизу и пирамидкой взбитых подушек в атласных наволочках со вкусом шитой крестиком да гладью рукоделью. Ходики с литыми гирями под шишки. Пара долблённых то ли ступ, то ли кадок, из чилиговых прутьев метла на длинной рукояти у входной двери. На крепких полках шагающие куда-то гуртом резные из кости слоники, три или четыре каменные шкатулки, да всех видов и размеров склянки не весть с чем, да всюду книги, книги, книги. И чудесный запах кухни. Одуряющий запах! Старуха что-то томит в печи. Как давно он не ел ничего! Ему знаком этот аромат. Он хорошо его помнит. «Сейчас бы супчику, да с потрошками...» Ни к селу ни к городу пришёл на память Жиглов.
 
Отбросив с себя покрывало, старик соскочил с кровати и возопил:
— Где моя курица, дура?!
 
Благообразная женщина в летах поднялась с венского стула, оправила крылья казачьей блузы на дородных бёдрах, прикрыла лёгкой шалью взволнованно вздымающуюся роскошную грудь и, сделав паузу, величественно указала гостю на дверь:
— Вон!
— Ты чего, Яга, — изумился Лис. — Опять «Беломор» курила?
— Что?! Вот фрукт! «Люби его. Корми его. И никогда не бросай». А он тебя за это ещё и в придурковаты старушки запишет. Нашёл ведьму. Вон из моего дома!
 
Лис недоуменно взглянул на ступу, затем на метлу, на другую ступу. Над ухом зажужжала пчела. Кадки с мёдом?
 
— Селянка. Милая женщина. Добрая пасечница,.. — Он наконец-то взглянул себе под ноги, оборвал речь. Дико обозрел свою голую сущность и юркнул под простыню. — Не губи! Изергиль, дозволь слово молвить. Со мной курица была. В корзине. Мы плоты по Каме гнали. Или по Оби. Я не со зла. Геологов мы искали. Эта курица мне как сестра... была. Не корысти ради...
— А токмо волею пославшей тя жены. Оглашенный. Знакомая песня. Все вы мужики... Портки хоть натяни — то мёртвые сраму не имут. И ничего с твоей «сестрой» не случилось. Во дворе она. Моим дурёхам Заратустру в уши заливает. А лапшу я из магазинной курятинки варю. Цыплят бройлеров из городу внучок наволок — целая камера забита. Умывайся и курицу свою клич — завтраком вас накормлю. Путь не близкий. Там за горами ваши геологи. Все долины перекопали. С самой весны трещали на своих вертолётах — спасу не было. Слава Богу, удалились за хребты.
 
Лис, испытывая неловкость перед курицей, завтракал тушкой её неудачливой соплеменницы. Подружка его, в свою очередь, не поднимая на товарища глаз, склевала пару вкрутую сваренных яиц. Насытившись, стали прощаться с душевной хозяйкой.
— Погоди, — в последний момент, уже стоя на крыльце, она тронула Лиса за рукав, по балетному легко — на одних пальцах — развернулась и в своих вязанных шерстяных носках на минуту метнулась обратно в избу. Возвращаясь, на бегу она тянула к Лису обе ладони: — Возьми вот, авось, пригодится.
 
Лис принял из рук хозяйки обрывок пенькового каната с локоть длиной — он уже однажды спас его, проржавевший ледоруб или (со слов Лиса, он в этом не шарил) геологический молоток с окаменевшими щепками вместо утраченной рукояти, да кожаный ремешок на каких военные носят через плечо планшеты с ещё блестящими местами карабинами.
 
«Душевная старушка хоть и баба Яга», — успел подумать Лис, увязывая бабкин подарок в узелок и не нашёл ничего лучше, как убрать её дары в корзину с курицей — до поры.
 
Курица думала о Заратустре.

Куклы и фото Людмила Зайцева