Глава 12. Бабушка в больнице

Катя сидела в библиотеке, уткнувшись в раскрытый учебник по гражданскому праву, но строчки плыли перед глазами, превращаясь в бессмысленные тени. За окном мела позёмка, заметая тротуары и скамейки, и люди на улице спешили, сгорбившись, пряча лица от колючего ветра. В комнате было душно, пахло старыми книгами и нагретой батареей, и Катя чувствовала, как всё внутри сжимается от смутной, необъяснимой тревоги.
Последние недели выдались тяжёлыми. Разговоры с Димой становились всё короче и холоднее, и после той встречи в столовой они почти не общались. Он больше не искал её взгляда, не ждал после пар, не писал по ночам. Катя знала: это конец. Не громкий, не со слезами и объяснениями, а тихий, как умирающий костёр. Она не звонила первой, не пыталась вернуть, хотя по ночам иногда просыпалась от того, что сердце колотилось слишком громко, а в груди пульсировала тупая боль. Но с каждым днём становилось легче. Лена говорила, что это нормально — боль уходит не сразу, не так, как её подруги, а скорее как болезнь, которую нужно пережить.
Сегодня она решила не оставаться в общежитии. Она хотела побыть одна, но книга не шла, и она уже в который раз перечитывала один и тот же абзац.
Телефон завибрировал на столе. Катя вздрогнула, взглянула на экран — незнакомый номер. Она хотела сбросить, но что-то остановило.

— Алло?

— Катя? — голос был мужским, напряжённым, и в нём слышалась тревога, от которой у неё похолодело внутри. — Это Семён. Соседка ваша, Клавдия Петровна, мне позвонила. Софья Ивановна в больнице. Сердце… не выдержало. Скорая увезла сегодня утром.

Мир на секунду перестал существовать. Замерли звуки, исчезли стены библиотеки, исчезло всё, кроме этих слов: «Софья Ивановна в больнице».

Катя вскочила, задела локтем стопку книг, и они с грохотом посыпались на пол. Кто-то обернулся, что-то сказал, но она уже не слышала. Она выбежала в коридор, прижимая телефон к уху.

— Что с ней? — выдохнула она, чувствуя, как голос срывается. — Она… она жива?

— Жива, — быстро ответил Семён. — Но состояние тяжёлое. Врачи сказали, что инфаркт. Её в райцентр увезли, в городскую больницу. Катя, я могу подвезти тебя, если надо. Моя машина рядом.

Катя зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, но сквозь этот звон пробивалась одна мысль: бабушка. Бабушка одна. В больнице. Без неё.

— Да, — сказала она, пытаясь выровнять дыхание. — Да, я сейчас. Я выхожу. Только… дайте мне десять минут.

Она набрала Лене, сказала коротко, что едет к бабушке, что всё серьёзно, и не стала ждать ответа. Схватила куртку, сумку, забежала в комнату на секунду, чтобы взять Библию с тумбочки. Пальцы дрожали, когда она сунула её в сумку.

Дорога до райцентра заняла около часа. Семён вёл молча, изредка поглядывая на неё с тревогой. Катя сидела, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как за окном мелькают белые поля, чёрные деревья, редкие дома. Где-то там, в этой бесконечной белизне, лежала её бабушка. Единственный человек, который всегда ждал, всегда верил, всегда любил. Она вспомнила, как бабушка сидела на крыльце и перебирала травы. Как говорила, что «Господь — Пастырь мой». Как улыбалась, когда Катя приезжала. И от этих воспоминаний слёзы начинали душить, но она сдерживалась. Боялась разреветься до того, как увидит бабушку.
Больница оказалась старым, серым зданием с высокими окнами и облупившимся фасадом. В коридорах пахло лекарствами, хлоркой и чем-то кислым. Катя почти бежала по скользкому полу, разбрызгивая лужицы от растаявшего снега на обуви, пока Семён не поймал её за руку.

— Катя, постой. Она в реанимации. Сначала надо поговорить с врачом.

Она остановилась, перевела дыхание. Сердце колотилось, руки дрожали, но она заставила себя кивнуть. Поговорить с врачом. Собраться. Не паниковать.
Врач — пожилая женщина с сединой в волосах и усталыми глазами — приняла их в маленьком кабинете. Она говорила тихо, но спокойно, и Катя пыталась вцепиться в каждое слово.

— Софья Ивановна перенесла обширный инфаркт. К счастью, её вовремя привезли. Сейчас она в реанимации, состояние стабильное, но тяжёлое. Мы делаем всё возможное. Ближайшие сутки — самые важные. Если сердце выдержит… дальше будет проще.

— Можно мне её увидеть? — спросила Катя, и голос её прозвучал чужим, как будто не её.

— На пять минут. Только на пять. Она в сознании, но очень слаба. Не волнуйте её, говорите тихо. И не плачьте, пожалуйста. Ей нельзя волноваться.

Катя кивнула и пошла за медсестрой, которая провела её по длинному, стерильному коридору. Шаги отдавались эхом в тишине, и с каждым шагом внутри нарастал страх. А вдруг она не увидит её? Вдруг успеет? Вдруг это последний раз?
Когда дверь палаты открылась, Катя на миг зажмурилась. Потом открыла глаза и шагнула внутрь.
Бабушка лежала на белой кровати, такая маленькая, такая седая, прикрытая серым больничным одеялом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза закрыты. Катя подошла ближе, села на край стула, стоявшего у изголовья, и взяла бабушкину руку. Кожа была сухой, горячей, словно от лихорадки, и пальцы почти не ощущали Катиного прикосновения.
— Бабуль, — прошептала она, и голос дрогнул. — Бабуль, я здесь. Я приехала.

Софья Ивановна медленно, очень медленно открыла глаза. Взгляд был мутным, усталым, но когда он остановился на Кате, в нём промелькнула искра — слабая, как дрожащий огонёк свечи на ветру.

— Катюша, — прошелестела она почти беззвучно. — Ты приехала. Хорошо.

— Я здесь, бабуль. Я рядом. Всё будет хорошо. Ты поправишься, я знаю. Я молилась всю дорогу. Господь не оставит нас.

Бабушка слабо улыбнулась, но улыбка погасла так же быстро, как зажглась.

— Он никогда не оставляет, Катюша. Даже когда кажется, что нет. Он рядом. Просто… иногда тихо. Ты помнишь?

— Помню, — Катя сжала её руку, пытаясь передать всё тепло, всю любовь, которую чувствовала. — Помню. «Господь — Пастырь мой». Я читала это в электричке, когда ехала к тебе. Ты всегда меня учила: даже когда не слышно ответа, надо верить.

Бабушка прикрыла глаза, и на секунду Катя испугалась, что она снова уснула. Но она заговорила — тихо, сбивчиво, как будто каждое слово давалось с трудом:

— Катюша… если со мной что-то случится… ты не бойся. Дом… дом наш, в Сосновке… он твой. Я всё оформила… нотариус приходил… ещё летом. Я знала, что… что не вечна. Ты должна знать… ты не одна. У тебя есть дом. Есть вера. Есть… есть Господь. И ты сильная. Ты справишься.

Катя почувствовала, как по щекам текут слёзы, и не стала их вытирать. Бабушка говорила так, будто прощалась, будто знала что-то, чего не знала она. И от этого становилось страшно до дрожи.

— Не говори так, бабуль, — прошептала она. — Ты поправишься. Мы ещё будем чай пить на крыльце. Я курам зерно разбросаю. И мы поедем в лес за травами. Помнишь, ты обещала показать мне ту поляну, где земляника?

Бабушка не ответила. Она лишь сжала Катину руку — слабо, почти незаметно, но сжала. И улыбнулась, как улыбаются, когда видят что-то далёкое, что недоступно другим.

— Людочка… — прошептала она вдруг. — Людочка… позови.

Катя замерла. Мать? Бабушка звала мать? Она знала, что мать не приедет. Знала, что та не ответит на звонок. Но бабушка, видимо, в своём сознании уже была где-то там, в прошлом, где были её девочки — маленькие, смешливые, бегающие по двору.
Катя погладила её руку, стараясь успокоить.

— Бабуль, я позвоню. Обязательно позвоню. Ты не волнуйся. Всё будет хорошо.

Она просидела в палате ещё минуту, потом медсестра мягко, но настойчиво попросила выйти. Катя поцеловала бабушку в лоб, ощутив запах лекарств и старушечьей кожи, и вышла в коридор. Там, у двери, стоял Семён. Он молча обнял её, и Катя наконец дала волю слезам — громко, отчаянно, как ребёнок, у которого отняли самое дорогое. Она плакала, уткнувшись ему в плечо, и чувствовала, как внутри разрывается что-то, что держало её на плаву все эти годы.

— Семён, она звала мать, — прошептала она сквозь всхлипы. — Она знает, что мать не приедет, но она звала. Что мне делать?

— Молиться, — просто ответил он. — И быть рядом. Это всё, что сейчас можно сделать. А позвонить матери… ты решай сама. Но если позвонишь — будь готова к тому, что она скажет «нет».

Катя кивнула. Она знала, что он прав. И впервые за долгое время она не чувствовала ни гнева, ни обиды. Только глухую, усталую печаль и странную решимость: она не даст бабушке уйти одной. Она будет рядом. До самого конца.