Глава 13. Не лезь в мою жизнь

Катя вышла из больничного коридора на крыльцо и вдохнула морозный воздух. Снег пошёл сильнее, крупные хлопья кружились под тусклым фонарём, оседали на плечах, таяли на щеках, смешиваясь со слезами. Она стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела, как белая пелена медленно укрывает асфальт, деревья, скамейки, машины. Всё вокруг становилось тихим, приглушённым, словно мир накрыли ватным одеялом.
Внутри было пусто. Не та пустота, что бывает от усталости, а другая — глубокая, колючая, когда все чувства сжались в тугой комок и некуда их выплеснуть. Она сжимала в кармане телефон, пальцы замерзли, но она не чувствовала холода. Только одну мысль, которая не давала покоя: бабушка звала мать. В бреду, в полузабытьи, но звала. И если Катя не позвонит сейчас, а бабушка не выживет — она никогда себе этого не простит.
Она зашла обратно в вестибюль, села на жёсткую скамью у входа, вытащила телефон и уставилась на экран. Контакт «Мама» был в списке последних вызовов — тот самый, с которым она не разговаривала уже больше года. Тот самый, которому она не писала, не звонила, даже не думала о нём, пока бабушка была здорова. Теперь всё изменилось.
Катя нажала на вызов и прижала трубку к уху. Гудки. Один. Два. Три. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем на том конце ответили. Голос матери был сухим, настороженным — она не ожидала звонка.

— Катя?

— Мам, — начала Катя, и голос её чуть дрогнул. Она сглотнула, заставляя себя говорить ровно. — Бабушка в больнице. Инфаркт. Она… она звала тебя. Врачи говорят, что состояние тяжёлое, ближайшие сутки решающие. Ты можешь приехать?

На том конце повисла тишина. Долгая, тягучая, как карамель, которую тянут до бесконечности. Катя слышала, как мать дышит — ровно, спокойно, без тени волнения. И от этого спокойствия становилось ещё страшнее.
— Зачем? — наконец спросила Людмила Яковлевна, и голос её был ледяным, как тот снег за окном. — Ей уже ничего не поможет. А я не собираюсь бросать работу ради того, чтобы сидеть у её постели и делать вид, что мы семья. Не лезь в мою жизнь, Катя. У тебя своя, у меня своя. Ты сделала выбор, когда уехала. Я его приняла. Теперь прими и ты.

Катя зажмурилась. Она знала, что услышит что-то подобное. Но всё равно внутри что-то оборвалось — хрустально, тонко, как льдинка, которая падает с ветки и разбивается на сотни осколков.

— Мам, она умирает, — сказала она, и в голосе прорезалась мольба, которую она не могла скрыть. — Она твоя мать. Она всю жизнь за тебя молилась. Она тебя любила. Просто приезжай. Хотя бы на пять минут.

— Катя, я сказала — не лезь. — Голос матери стал жёстче, и в нём послышались нотки того самого холода, который Катя помнила с детства. — Ты не знаешь всей правды. Ты думаешь, что она святая? Что она никогда не делала ошибок? Ты даже не представляешь, сколько я от неё натерпелась. Но это не твоё дело. Живи своей жизнью. А меня оставь в покое.

Трубка замолчала. Короткие гудки разрезали тишину, как нож. Катя медленно убрала телефон, посмотрела на экран. Вызов завершён. Разговор длился меньше минуты, но он вытянул из неё все силы. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и дала волю слезам — беззвучно, не сдерживаясь, уткнувшись лицом в ладони.
Через несколько минут рядом с ней тихо сел Семён. Он ничего не говорил, просто положил руку ей на плечо и ждал. Катя плакала, и вместе с этими слезами уходила та последняя, уже почти истлевшая надежда на то, что мать изменится. Что когда-нибудь она посмотрит на свою дочь, на свою мать, на свою жизнь — и поймёт, что важнее всего не деньги, не статус, не работа. А люди. Те, кто ждёт, любит, молится.

— Семён, — прошептала она, не поднимая головы. — Она сказала «не лезь в мою жизнь». Она даже не спросила, как бабушка. Она просто отрезала. Как будто мы ей никто.

— Это её боль, Катя. Не твоя, — тихо ответил он. — Ты сделала всё, что могла. Ты позвонила, ты позвала. Остальное — не в твоей власти. Ты не можешь заставить её любить. Ты не можешь заставить её простить. Ты можешь только молиться. И быть здесь.

Катя подняла голову, вытерла слёзы рукавом. Семён смотрел на неё спокойно, без жалости — с пониманием, которое бывает только у людей, которые сами через многое прошли.

— Я не хочу, чтобы она умерла одна, — сказала она. — И не хочу, чтобы бабушка умерла, думая, что её дочь её бросила. Но я не знаю, что ещё сделать.

— Ты рядом, — ответил Семён. — Это главное. Софья Ивановна знает, что ты здесь. Она чувствует твою любовь. И поверь, для неё это важнее, чем пустой звонок от той, кто уже давно потерял дорогу домой.

Катя кивнула, хотя внутри всё ещё ныло от несправедливости. Она убрала телефон в карман и посмотрела в окно, где снег всё падал и падал, заметая следы, заметая боль, заметая всё, что можно было забыть. Но она знала: она не забудет. Не забудет этот звонок. Не забудет голос матери, холодный и равнодушный. И не забудет то, что в самый трудный момент она была одна — с Богом, с бабушкой, но без семьи, которая отказалась от них обеих.
Она встала, выпрямила плечи, глубоко вздохнула.

— Я пойду к ней, — сказала она. — Посижу рядом. Просто чтобы она знала: я здесь.

Семён кивнул и проводил её взглядом до дверей палаты, где за белой дверью лежала старушка, которая всю жизнь молилась за тех, кто не хотел её слышать.