Глава 14. Одна

Дальше дни потянулись как один длинный, серый, бесконечный день. Катя почти не выходила из больницы. Она сидела у бабушкиной койки, держала её за руку, шептала псалмы, читала вслух те места из Писания, которые бабушка любила больше всего. Иногда она замолкала, и тогда в палате становилось слышно только дыхание, далёкое и слабое, как шум моря в раковине.
Софья Ивановна приходила в себя редко — на несколько минут, не больше. Она открывала глаза, видела Катю, улыбалась уголками губ, что-то шептала, но слова были неразборчивыми, как будто она уже говорила не с этим миром, а с тем, который ждал её впереди. Катя не перебивала, не задавала вопросов. Просто сидела, держала её руку и молилась.
Врачи говорили, что состояние стабильное, но тяжёлое. Сердце работало с перебоями, давление скакало, и каждый день мог стать последним. Катя слушала эти слова и чувствовала, как внутри неё что-то затвердевает, превращаясь в ледяную корку, под которой ещё теплилась надежда.
Но однажды утром, когда Катя вышла на крыльцо подышать — снег уже почти растаял, и по асфальту бежали ручьи, — она почувствовала, что больше не может. Не может ждать. Не может надеяться. Не может сидеть в душной палате и слушать, как врач говорит «мы делаем всё возможное», когда на самом деле это «всё возможное» уже ничего не может изменить.
Она села на скамью у входа, зажмурилась и прошептала вслух:

— Господи, я не знаю, зачем ты это делаешь. Я не знаю, почему ты забираешь её. Она была единственным человеком, который любил меня по-настоящему. Без условий. Без требований. Если ты есть, если ты слышишь — ответь. Сделай хоть что-то. Я не выдержу ещё одной потери. Я просто не выдержу.

Она замолчала. В ушах звенела тишина — та самая, о которой бабушка говорила: «Бог иногда молчит, Катюша. Но это не значит, что его нет». Катя всегда думала, что понимает эти слова. Теперь она поняла, что не понимала ничего. Потому что молиться, когда тишина давит, когда небо кажется пустым, когда слова разбиваются о потолок и падают пустыми — это самое трудное, что она когда-либо делала.
В этот момент зазвонил телефон. Она посмотрела на экран — Лена. Сняла трубку, услышала голос подруги:

— Катя, как ты? Как бабушка?

— Плохо, — ответила она тихо. — Врачи говорят, что надежды мало. Мать отказалась приезжать. Я одна.

— Ты не одна, — твёрдо сказала Лена. — Я приеду. Завтра. У меня скоро каникулы, я возьму билеты и приеду. Ты не должна проходить через это одна.

Катя хотела отказаться, хотела сказать, что не надо, что она справится. Но слова застряли в горле. Ей так хотелось, чтобы кто-то был рядом. Не чтобы говорить — просто чтобы сидеть молча и не чувствовать себя такой бесконечно одинокой.

— Спасибо, Лена, — прошептала она. — Спасибо.

Она положила трубку и ещё долго сидела на скамье, глядя, как тает снег, как капает с крыши вода, как в лужах отражается серое небо. Где-то там, за горизонтом, уже начиналась весна. Но здесь, в этом больничном дворе, всё ещё было холодно.