Стройотряд на банно-прачечном

Посвящается Н.

После второго курса института, все мои друзья отправились с «яростным» стройотрядом на возведение свинарника в Коми, а я остался в городе. Отказ от летней практики грозил мне отчислением из института, но ехать было нельзя. Во время учебы я круглый год работал сторожем вневедомственной охраны. Объект, который передавался студентами «из рук в руки» терять было жалко. Это была последняя дореволюционная дача в черте города, переоборудованная в подсобное хозяйство Сосновского лесопарка. Охрану организовали посменно – раз в три дня, с круглосуточным дежурством по выходным. От сторожа требовалось лишь физическое присутствие на объекте, что позволяло заниматься личными делами или высыпаться до прихода рабочих. Единственным неудобством было печное отопление – камин, плиту и «голландку» в гофрированном кожухе нужно было топить в холодное время года. В остальном дача, владение которой приписывали инженеру Графтио, дышала деревенской романтикой.

Там, в ленинской комнате, на диване у камина, под стеклянной рамкой с «Кодексом строителя коммунизма», написанным золотом по красному фону, под треск охваченных огнем дров, хорошо мечталось, но не о политике, а о вещах куда более приземленных и, как правило, связанных с противоположным полом. Видимо, эта атмосфера была притягательной не только для меня.  Мой бригадир, лейтенант милиции, ближе к полуночи частенько подменял меня на дежурстве, приезжая на «учения» с какой-нибудь симпатичной спутницей. Я же спешно срывался и являлся домой сюрпризом для ничего не подозревающей жены. Она, надо сказать, всегда этому радовалась – и загадочно улыбалась.

Зарплата сторожа была не велика, но вкупе со стипендией, позволяла семье сводить концы с концами и обходиться самым необходимым. В институте студентам разрешений на работу не давали, поэтому я пошел на хитрость и сообщив, что потерял свою трудовую книжку, оформил дубликат и по нему устроился сторожем.

Чтобы остаться в городе, я уговорил декана факультета Чистова, бывшего десантника, заменить мне летнюю практику на работу в Ленинграде. После получасового разговора декан согласился. Но радость была недолгой – меня отправили в городской стройотряд… на банно-прачечный комбинат.

По слухам работали там в основном девчонки и ребята, получившие освобождение от строительных работ по состоянию здоровья. Стирка в цехах комбината была поставлена на поток: нужно было подвозить и загружать грязное белье в стиральные машины. Выбора у меня не было и в первый понедельник июля, выйдя на станции метро «Кировский завод», я отправился на улицу маршала Говорова.

Знакомство с комбинатом началось в семь утра. Впечатления от увиденного оказались куда ярче студенческих баек про девчонок в белых халатиках на голое тело. Жарким летом катать тележки с грязным бельем – перспектива была не из веселых. О намокшей одежде студенток даже не думалось – желание было одно – поскорее сбежать.

Когда обзорная экскурсия по комбинату подходила к концу, практикантам показали гладильный цех, где условия были немногим лучше, чем этажом ниже, а потом повели в отдел кадров оформляться. Казалось бы, выхода, как и пути к отступлению, не предвиделось. Но в последний момент мне в голову пришла идея, которую я решил опробовать.

Придя в отдел кадров, я с порога заявил, что готов устроиться на ремонтный участок комбината, поскольку имею разряд токаря и слесаря, а также четырехлетний опыт работы. Моя дерзость вызвала удивление, однако я, сказав это наудачу (не имея понятия, существует ли такой участок на самом деле), неожиданно попал в яблочко. Вакансии там действительно открылись как раз под срочный ремонт оборудования, и, чтобы оценить мои навыки, отправили знакомиться на участок.

Ремонтный блок размещался во дворе, в одноэтажном флигеле. Внутри – все как в подсобных мастерских: два токарных станка, фрезерный, сверлильный и три верстака с тисками. Я застал обеденный перерыв. Рабочие, не торопясь, жевали бутерброды, запивая кто чаем, кто кефиром; в домино не играли – в разгар отпусков не набиралось четверки. Поздоровавшись, я быстро вычислил мастера и протянул ему руку.
– Меня из института направили к вам на практику, – начал я, – работал на Металлическом заводе токарем, потом – слесарем. Возьмете на участок?

– А что ты умеешь делать, – с ехидцей спросил сидевший рядом пожилой рабочий, затягиваясь папироской.

– Разной работой приходилось заниматься: точил втулки, резьбу нарезал… – ответил я, пристально глядя в глаза рабочему.

– У нас с инструментом беда, – сказал мастер, – если найдешь где-нибудь, то сможешь поработать, а нет – то лучше и не начинать.

Отсутствие инструмента в таких которах было обычным делом и винить было некого. На больших заводах существовало инструментальное производство. А на банно-прачечном комбинате откуда ему взяться? Хорошо если время от времени что-то закупалось, да и то плохого качества. Самым узким местом были камни для точильных станков, без которых режущим инструментом пользоваться было невозможно.

Я ответил мастеру, что мой отец работает на машиностроительном заводе и сможет достать все что мне потребуется. Услышав уверенный ответ, мастер перестал сомневаться и дал согласие на оформление, позвонив в отдел кадров.

Радости моей не было предела – мне снова повезло. Позже, когда я оказывался в горячих цехах комбината, то невольно примерял на себя участь сокурсников и не представлял себя на их месте. Работа на конвейере всегда вызывала глухое сопротивление – конечно, я мог стиснуть зубы и выполнять однообразные функции, но выдержать такую «каторгу» два месяца – было за гранью моего терпения.

Мне показали токарный станок, стоявший у стены, прямо напротив двери. Это был мой хороший знакомый 1К62 с патроном на триста миллиметров. Рука сама скользнула по суппорту, затем я заглянул в тумбочку – резцы действительно оставляли желать лучшего. Однако я не расстроился, уверенный, что отец выручит меня с инструментом.
Для виду я протер станок ветошью, затем перебрал в тумбочке сверла, метчики и лерки, рассортировав их по полкам, и решил, что для первого рабочего дня достаточно, и, отпросившись у мастера съездить за инструментом, с легким сердцем покинул участок.

На следующий день мне предстояло проточить чугунный корпус изношенного насоса, который весил не меньше десяти килограммов. Я уверенно установил его отверстие на патрон станка и закрепил кулачками на разжим. Операция была мне привычна – я делал такое и раньше, поэтому не волновался, хотя и знал, что за два года навыки могли утратиться. «Это как на велосипеде: если раз научился, не забудешь», – успокаивал я себя.

На скамейке за моей спиной курили рабочие; они перешептывались и негромко комментировали действия новичка. Я сосредоточенно центровал корпус насоса, стараясь убрать люфт. Дело шло не быстро – центровка всегда требовала времени. В какой-то момент я нажал на рычаг фрикциона слишком резко, и чугунная деталь улетела в стену напротив, с грохотом упав в корыто для стружки. Хорошо, что я включил левое вращение – иначе тяжелый корпус прилетел бы мне в голову. Испугаться я не успел, а когда обернулся, скамейка оказалась пустой – зрители испарились быстрее звука, что меня очень рассмешило.

Когда я вернул насос на прежнее место, выровнял его и принялся протачивать. Рабочие, поглядывая на меня по одному вошли в помещение. Старый опыт возвращался сам собой – я быстро освоился, а когда принес резцы и сверла, дела пошли споро, и ремонтники стали отзывчивее откликаться на мои вопросы. Мне доставляло удовольствие резать резьбу на шпильках, растачивать чугунные корпуса. А когда совсем привык, уговорил мастера поработать в субботу, чтобы на третьей неделе взять пару отгулов и съездить к жене и сыну в Вологду, куда они уехали отдохнуть. Время летело быстро, и я успел соскучиться

До поездки оставалось еще много времени, и, чтобы скрасить одиночество, я смотался на выходных к родителям на дачу – туда, где прошли мое детство и юность. Садоводство было старым, основанным еще в конце шестидесятых. На этих участках выросло целое поколение, но мало кто перенял отцовский опыт и продолжил возиться на шести сотках. Многие, познав в молодости все тяготы огородничества, приобрели пожизненный иммунитет к лопате и тяпке – и было от чего! Родители использовали детей-подростков как бесплатную рабочую силу, взваливая на них самые разные обязанности. Самыми легкими из них считались покос травы и доставка на участок родниковой воды в ведрах. В будни, когда предки уезжали в город, муштра останавливалась, но в середине недели они обязательно наведывались с проверкой – своевременно ли полито, собрана ли ягода, да и просто для контроля.

Взрослея, мы постепенно избавлялись от родительской опеки и от необходимости отчитываться о каждом шаге на даче, а после школы нам и вовсе разрешили курить на участке без оглядки. Однако с годами дача стала терять для меня свою привлекательность. Ровесники разъехались учиться, кто-то женился – и в садоводстве почти не осталось старых друзей, хотя меня по-прежнему тянуло к местам детства: к речке, озеру, на поляны под соснами, где мы жгли костры ночью и пели под гитару. Так вышло и в тот приезд, когда закончилась первая неделя моей работы на банно-прачечном комбинате.

До вечера я помогал отцу на участке – он затеял ремонт веранды большого дома. После ужина, с легким сердцем, я отправился на Синявинское озеро – место, где раньше по субботам собирались друзья. Как я и предполагал, народу у костра оказалось немного. Общая гитара уже пошла по рукам, а ребята запустили по кругу стакан с водкой – каждый, кто хотел, прикладывался. Я отказался.

– Завязал, что ли? – спросил Юрка.

– Не хочется после сытного ужина, – ответил я и взял гитару.

Инструмент оказался в плачевном состоянии. Переделанная семиструнная гитара с трещиной на деке и карандашом под грифом сильно фальшивила, и играть на ней не хотелось. Но из темноты уже раздавались заказы на песни. Я исполнил что-то из блатного репертуара, потом переключился на «Кочевников», однако вскоре заметил, что меня почти никто не слушает. Больший интерес вызывали анекдоты, после которых на поляне долго не утихал хохот. Через некоторое время я передал гитару ближайшему соседу, а сам подсел поближе к огню.

Компания у костра была довольно пестрой. Выделялись местные завсегдатаи Сашка, Юрка и Сергей – они первенствовали во всем, что происходило в садоводстве: от путешествий на места боев до рыбалки и грибных походов, которые всегда сопровождались обильными возлияниями. Когда-то в юности я удивлялся их бесстрашию в драках и потасовках, возникавших время от времени между районами садоводств, с завистью наблюдал за отчаянными гонками на мопедах и поражался их бесшабашности, когда они рассказывали, как легко вскрывали ночью чужие дачи – то ли ради наживы, то ли чтобы насолить злобному соседу. У них были многочисленные приводы в милицию, но за недоказанностью улик ребята отделывались предупреждениями. Говорили они мало, и никто их не видел с девчонками, у которых они не вызывали симпатий. Наверное, поэтому троица всегда с завистью наблюдала за сверстниками, уходившими с костра парами.

Среди сидевших у костра оказался парень, знавший уйму анекдотов и травивший их с неподражаемым артистизмом. Я прислушался – некоторые действительно показались смешными:

«Брежнев на открытии Олимпиады читает в микрофон: «О-О-О!» Помощник шепчет: «Леонид Ильич, это кольца, текст ниже».

Но шутка не встретила отклика – улыбнулись из вежливости, а мне понравилось. Рассказчик не сдавался и начал другой:

«Парень с девушкой подходят к лесу.
– Ты не боишься? – спрашивает он.
– Нет, не боюсь.
– А то смотри, я – такой.
Заходят в чащу.
– Ну, а теперь не боишься? – снова спрашивает.
– Нет.
... Он затаскивает ее в кусты, кладет на землю и спрашивает:
– Ну, ты не боишься?
– Нет.
– А то смотри, я – такой.
– Если бы я знала, что ты такой, я бы давно трусы надела, а то комары всю задницу искусали».

Этот анекдот вызвал повальный смех у сидящих вокруг костра. Кто-то принес сухого хвороста, и охватившее ветки пламя ярко осветило собравшихся. Среди полутора десятка парней и девчонок особенно выделялись две подружки: Галя и Лена, которых я видел на озере не в первый раз. В прошлом году мы несколько раз купались здесь днем. Лена приезжала к своей подружке, жившей летом на даче, и давно стала своей на посиделках.

Часто бывает, что из двух подруг одна затмевает другую внешностью, а вторая словно служит ей фоном. Именно так обстояло дело с Галей и Леной. Местная Галя была девушкой обычной, неброской, но с хорошей фигурой; прямые волосы она зачесывала назад, открывая лицо с правильными чертами, однако маленькие глаза и общая невыразительность делали ее неприметной. Лена же, напротив, казалась совершенством. В первую нашу встречу я буквально остолбенел – как такая красавица могла оказаться здесь? Ее место было на съемочной площадке или на подиуме. Чуть выше среднего роста, с идеальной фигурой, упругой грудью и яркой, притягательной внешностью, она приковывала взгляды мужчин, хотя ей не исполнилось и восемнадцати. Но в ее открытости и естественности, было то, что отбивало охоту к легкому флирту – такую девушку можно было только любить, а вернее, жениться на ней. Я к тому времени уже был женат, поэтому не строил других планов и просто любовался Ленкой издали. Мне казалось, что на подобную красоту ни у кого не поднимется рука.

У костра постоянно кто-то сменял друг друга: кто-то уходил, кто-то приходил, кто-то нырял в темноту купаться, а кто-то подливал в стаканы водку и вино. Тамады, впрочем, не было. Время от времени раздавались песни или анекдоты, но внутренняя пружина дачного сообщества постепенно сжималась – хотя алкоголь должен был разряжать обстановку. Я ощутил это по натянутым разговорам, обрывкам фраз и косым голодным взглядам, которые парни бросали на Галю и Лену. Сами девушки, казалось, не замечали столь пристального внимания к себе.

Через полчаса я откровенно заскучал и, выкурив последнюю сигарету, поднялся и попрощавшись, сказал, что завтра утром уезжаю в Питер на дежурство. Никто особенно не расстроился – народу у огня еще хватало, веселье продолжалось.

Я свернул на лесную тропу, которая вдвое укорачивала путь к дому. Оглянувшись, увидел костер и сгустки теней вокруг него – доносились переборы гитары и чей-то голос. Все казалось мирным, но в ту ночь случилось непоправимое.

Как мне рассказали через неделю, уже далеко за полночь из девчонок у костра остались только Галя и Лена. Тогда один из местных, Сашка, в развязной манере предложил Ленке скрасить его одиночество. Она, вроде, не слишком противилась сближению с ним тем вечером, но, когда к Сашке присоединились Юрка и Сергей, Ленка стала звать на помощь. Галка, понимая неравенство сил, даже не пыталась заступиться за подругу – боясь разделить ее участь. Да и не смогла бы помочь: другие ребята преградили ей путь…

Под утро, когда девушки добрались до дачи Галки, ее мать мгновенно все поняла и немедленно обратилась в милицию. Искать насильников долго не пришлось – садоводство было хоть и большим, но эта троица давно мозолила глаза местным и была хорошо известна по прежним приводам. Ребят арестовали, суд был скорый, и через месяц каждый из них получил по семь лет лишения свободы.

Случившееся с Леной потрясло меня до глубины души – словно речь шла о моей сестре. К той троице я чувствовал лишь отвращение. «Жлобы!» – твердил я, чувствуя, как закипает злость. Для Ленки этот случай, конечно, стал серьезным уроком, но, я надеялся, не смертельным. Пройдет время, все сотрется, и она еще непременно будет счастлива. Однако образ – чистая красота среди деревенского быдла – врезался в мою память, кажется, навсегда. «Надо было увести ее тогда с костра, – мелькнуло в голове, – хотя, случись это не в тот вечер, беда нашла бы ее в другой». Увы, девушки часто недооценивают опасность, пока не окажутся в ее центре.

В воскресенье мы с отцом выехали в город очень рано. Чтобы попасть на пост охраны к восьми часам, нужно было успеть на один из первых поездов до Ленинграда. Автобусы еще не ходили, и мы пошли до поселка Мга пешком. Путь был неблизкий. Отец разбудил меня в пять утра, и я не выспался. Он шел по шоссе впереди, а я позади безуспешно боролся со сном и буквально вырубался на ходу. Пару раз я проваливался в такой глубокий сон, что приходил в себя уже в придорожной канаве. Отец, к счастью, этого не замечал. После второго падения я окончательно проснулся и в поезде не сомкнул глаз.

Понедельник на банно-прачечном комбинате ничем не отличался от предыдущих дней: вышедшие из строя насосы, резьбовые втулки и фланцы по заданию мастера. Мне казалось, что я перенесся в ту пору, когда еще не знал института, – тогда желания были проще, а их осуществление давалось почти без труда.

Субботний выход, согласованный с начальником, не предполагал встречи со слесарями, но они оказались на месте. Как выяснилось, в выходные линии банно-прачечного комбината останавливали для профилактики – ремонтники проверяли трубы подачи и отвода воды из машин. Относились они к этому делу с неожиданной серьезностью. Я, пусть и проводил время у станка, но пытался понять, чем вызвана их собранность. Когда они возвращались из прачечной, вид у них был оживленный, они громко спорили, но заметив меня – обрывали разговор и расходились к своим верстакам. Меня это насторожило, и я стал следить за ними, пытаясь сложить картинку.

После обеда меня позвали в цех помочь принести один из насосов. Пустота огромного помещения прачечной поразила меня. Машины Textima стояли, «разинув» свои центрифуги, в каждую из которых могло поместиться до полутораста килограммов белья, проходившего полный цикл стирки и отжима. Каждый такой агрегат весил почти пять тонн и отличался высокой износостойкостью. Но трубопроводы, подключенные к этим машинам, то и дело выходили из строя. Мне казалось, что ничего в этом сложного нет – имей в запасе несколько резервных насосов, труб и фланцев, и меняй их по мере необходимости. Но ремонтники были сосредоточены и подолгу вглядывались в каждый изгиб сливных магистралей.

Сколько я ни думал, в тот день так ничего и не узнал. Тайна раскрылась лишь через месяц, когда моя практика уже подходила к концу. Оказалось, что постельное белье на комбинат свозили со всех гостиниц Ленинграда, и нередко в складках пододеяльников застревали золотые серьги с бриллиантами или колечки. Оставшись незамеченными, украшения попадали в чрево стиральной машины, а оттуда вместе с мыльной водой – на решетки трубопроводов. Однако, глядя на барабан, дырявый, как дуршлаг, я никак не мог взять в толк: как сквозь эти крошечные отверстия могла провалиться даже серьга, не говоря уже о кольце? Видимо, чудеса случались – то ли крышка барабана закрывалась неплотно, то ли находилась лишняя дыра, давая побрякушкам шанс обрести свободу.

Глядя на лица слесарей с моего участка, я с трудом верил, что кто-то из них мог найти дорогое украшение в мутной воде, – тогда он вряд ли остался бы здесь работать. Да и какой там блеск авантюризма или животной хитрости в глазах этих простых мужиков? Подобные подозрения казались мне совершеннейшим абсурдом.

По дороге домой, в метро, меня не отпускали мысли о «загадках трубопроводов». Да, думал я, в каждой работе есть свои тайны, которые открываются не сразу, а лишь спустя годы терпения. Мне, конечно, тоже хотелось стать Монте-Кристо банно-прачечного комбината, но я был реалистом и не рассчитывал на алмаз раджи, оброненный в «Астории». Я прекрасно понимал: случись такая потеря – КГБ первым делом перетряхнул бы весь персонал гостиницы, а уж потом добрался бы и до наших труб. Перед глазами рисовались слесари со связанными руками на допросах и растерянный начальник участка, отказывающийся от комментариев.

Я очнулся от громкого голоса, разнесшегося по вагону: объявляли мою станцию. Только тут я понял, что крепко задремал и проехал нужную остановку. Впрочем, это даже к лучшему: все мысли о драгоценностях выветрились из головы, и домой я возвращался с легкой душой, с нетерпением ожидая вечернего разговора с женой по телефону.

Промелькнула еще одна неделя, мало отличавшаяся от предыдущей шестидневки, за ней следующая. Я копил отгулы в предвкушении поездки и однажды в пятницу, на удивление легко купив билет на самолет, полетел в Вологду. Мое легкомыслие напоминало чеховского Ваньку Жукова: я знал название района и деревни своей тещи, которая жила в трехстах километрах от областного центра. Все остальное мне было известно только из разговоров родственников жены.

Первая часть моего путешествия оказалась самой легкой и беспечной. Но в Вологде меня ждал первый сюрприз: билетов на единственный местный рейс в тот день не было. Из окна деревянного аэропорта я видел, как на посадку в Ан;2 выстраивалась дюжина пассажиров с чемоданами и клетками с живностью, еще не до конца осознавая, что ситуация у меня патовая. Денег было в обрез, адресов и телефонов родственников – никаких, и я в отчаянии бросился к таксофону, набрав ленинградский номер сестры жены.

Услышав, что я звоню из Вологды, ее первыми словами были:
– Откуда? Ты что, обалдел, что ли?

– Нет, – говорю, – хотел жене сюрприз сделать.

Сестра рассмеялась и пообещала созвониться со своим дядей, живущим в Вологде, и что-нибудь придумать. Я перезвонил ей через полчаса, и она продиктовала адрес и телефон. Добравшись до областного центра, я быстро нашел нужный дом и позвонил в квартиру. Мне открыл хозяин – Степан Афанасьевич, – и, выслушав мое представление, пропустил в прихожую, но сразу попросил показать паспорт, недоверчиво вглядываясь в мое лицо. В его житейскую логику никак не укладывался поступок молодого студента, который отправился в дальнюю дорогу, руководствуясь чувствами и рассчитывая только на удачу.

Многое в поведении брата моего тестя мне впоследствии стало понятным, когда я узнал, что он занимал ответственную должность в райкоме партии, а затем в правлении облпотребсоюза. Его трехкомнатная квартира была хорошо обставлена, а главным богатством были бесчисленные полки и шкафы с книгами редких изданий. Меня накормили ужином и уложили спать в кабинете хозяина – в окружении книг, о чем я всегда мечтал: на расстоянии вытянутой руки стояли фолианты зарубежной классики и отечественных авторов. Спросив разрешения, я брал то одну, то другую книгу – глаза от названий разбегались: здесь было то, что даже в нашей районной библиотеке можно было получить только по очереди. Счастливый, я заснул с книжкой братьев Гонкуров в руке.

На следующий день дядька решил ускорить мое отправление в деревню, и, поскольку в выходные самолеты не летали, мы отправились на речной вокзал. Он подробно рассказал мне маршрут: сначала на скоростном теплоходе «Заря» добраться по реке до Тотьмы, а оттуда на местном автобусе доехать до деревни Рослятино. Я внимательно выслушал и кивнул, пересчитывая в кармане брюк денежные купюры – вроде хватало.

Когда мы пришли на пристань, посадка на последний рейс до Тотьмы уже заканчивалась, и все билеты были проданы. Степан Афанасьевич подходил к капитану, предъявлял корочки и о чем-то долго с ним говорил, но тщетно: моряк кивал, соглашался, но пускать лишнего пассажира на борт отказался. Мы помахали рукой отходящей «Заре» и пошли в город. Оставался только один путь – в понедельник лететь самолетом прямо в Рослятино.

Степан Афанасьевич показал мне город и немного рассказал о нем. Хотя моя мать родилась здесь и провела эвакуацию во время войны, я приехал в Вологду впервые и внимательно слушал его. Говорил он мало, скупо описывая отдельные достопримечательности, и в большей степени обращал внимание на военно-политические страницы истории: здесь в царской России отбывали ссылку Сталин, Молотов, Луначарский; в годы войны Вологда снабжала вооружением и продовольствием три фронта, а в госпиталях прошли лечение более полумиллиона солдат.

Вернувшись в квартиру и пообедав, я старался не обременять родственников и держался незаметно, предаваясь чтению. Все мои мысли теперь были о вылете в понедельник. Наверное, сестры уже созвонились, и для моей жены мой приезд уже не будет сюрпризом, на который я рассчитывал. К тому же побывка за счет выходных сократилась до трех дней – в четверг я должен был быть на работе.

К счастью, больше никаких приключений не случилось, и в понедельник днем я благополучно опустился на деревенский грунтовый аэродром. Пассажиры повалили к выходу, я двинулся за всеми, а оказавшись на земле, принялся вертеть головой по сторонам, пытаясь разглядеть деревню. Выяснилось, что до нее еще три километра. Все бросились к подъехавшему бортовому грузовику; кто-то крикнул, что довезет до Рослятино, и я запрыгнул в кузов.

Ехали мы недолго, а по дороге я все гадал, как отыщу дом жены. В памяти всплывали строчки на конверте: деревня Рослятино, имя и фамилия – и больше ничего. Я перебирал в голове черно-белые снимки рубленого дома и жены рассказы о том, что он стоит рядом со старой каменной школой.

Минут через пятнадцать грузовик затормозил, и народ повалил из кузова. Я огляделся и за тополями заметил каменное здание, очень похожее на школу. «Видимо, мне туда», – решил я и направился к большому дому. Зайдя со стороны огорода, я сразу увидел тещу – она стояла между грядками и сначала приняла меня за младшего сына. Но, узнав, она широко улыбнулась, и мы обнялись.
– Ой-ей, кто приехал! – приговаривала она. – А твоя жена в доме, с малым, он еще спит.

Я вошел в дом, скинул обувь на крыльце и ступил в горницу. Жена услышала дверь, выбежала и улыбнулась – так, будто мы не виделись месяцы. Мы прижались друг к другу, и я почувствовал, как ее глаза увлажнились: всего-то двадцать дней, а кажется, вечность. Она взяла меня за руку и повела в светелку, к колыбели, где уже проснулся наш годовалый сын. Он как раз собрался захныкать, но, заметив меня, замер, пристально разглядывая, а затем выдал такой рев, что мать поспешно взяла его на руки. Прильнув к ней, он успокоился и стал прятать лицо у нее на груди, а потом резко выглядывать, сверкая озорными глазами, словно играя в прятки.

Мы засыпали друг друга вопросами. Я открыл рюкзак и достал подарки: игрушки для сына, конфеты, а жене привез новые джинсы, от которых она пришла в восторг – мало у кого тогда были такие в Ленинграде. Одевшись, мы пошли гулять по деревне, где для меня все было в новинку: деревянные тротуары, радушные приветствия односельчан, аккуратно выкрашенные и отремонтированные дома по обе стороны улиц. Вечером приехал отец Инны. Мы сели за большой стол в горнице, и я вкратце рассказал о нашей городской жизни. Тесть долго слушал, а потом спросил:
– А жить-то на что будете, если ты на дневном учишься, паря?

– Работаю, – ответил я без запинки, – и при случае беру подработки, стипендию получаю повышенную. Иногда мои родители помогают.

– Да что ты, пап, мужа смущаешь? – вмешалась Инна. – Он у меня работящий! Справимся, не пропадем. Скоро я сама на работу выйду.

Потом за столом долго говорили о жизни в деревне: молодежь тянется в город за образованием и не возвращается, работать в совхозе некому, дорогу до Тотьмы армяне строят. Настроение у тестя было нерадостным, и он не скрывал этого – то и дело наполняя рюмку. Я воздерживался, что, похоже, его обидело, но виду он не подал.

После девяти вечера мы пошли в баню, которую накануне протопила Инна. Впервые оказавшись в настоящей деревенской бане, я был удивлен ее способностью снимать дорожную усталость и дарить легкость в теле. Мы были в парилке вдвоем и вволю напарились, наслаждаясь уединением. Спать меня отправили на печку – это тоже было для меня в новинку. Теща поначалу отказывалась, но, видя мою настойчивость и желание попробовать все, уступила, посмеиваясь. До сих пор не понимаю, как люди там могут спать: на следующий день все тело болело, будто меня колотили цепами…

Наутро мы зашагали в лес – я, Инна и наш карапуз на моих плечах. Она показывала мне свои родные места: узенькую речку, скрипучий мостик, орешник и уже наливающуюся бруснику. Сын, возвышаясь над нами, вертел головой, пытаясь охватить взглядом лесные дали. А вокруг – ни звука, только перекличка зябликов да дроздов…

После прогулки я собрался в местный магазин, спросил, не нужно ли чего прикупить, и уже потянул дверь, но Инна остановила:
– Оденься по-городскому.

– Чего? – опешил я. – Да ладно!

Но она уперлась: сапоги – долой, надеть ботинки, а вместо брезентовой куртки – пиджак.
– Ты серьезно? – не поверил я.

Она шепотом, заговорщицки:
– Мама сказала – в таком виде в магазин не ходить!

– Ну и дела! – я развел руками, но переоделся и побрел за сигаретами, чувствуя себя городским франтом в деревенской глуши.

Обратная дорога в Вологду оказалась долгой. В среду я уехал автобусом до Тотьмы, а через два часа стоял на причале. Билетов на «Зарю» в кассе не оказалось, и я поинтересовался, на чем вообще можно добраться до Вологды.

Из окошка донеслось:
– На шлеп-ноге?

– На чем? На чем? – переспросил я.

– Двухпалубный пароход «Т.Г. Шевченко» отходит в два часа дня, в пути сутки, – уже казенным тоном отрапортовала кассирша.

Меня передернуло от досады, хотя злиться было бесполезно:

– А «Зари» сегодня будет?

– Других рейсов нет, – отрезала продавщица.

Делать нечего – пришлось брать билет на «Шевченко». Радовало одно: место оказалось в первом классе! Мы отчалили. Но дальше началось нечто похожее на кошмар. За иллюминатором моей каюты под палящим июльским солнцем проплывали виды русской глубинки – только бурлаков не хватало. На каждой остановке, которых было множество, мы стояли по пятнадцать минут, и церкви с монастырями раскрывались перед нами во всей красе. Время текло, как патока, и тянулось невыносимо. Но больше всего меня угнетала теснота: ни в каюте, ни на палубе развернуться было негде и некуда спрятаться от многочисленных пассажиров, таких же, как и ты, изнывающих от зноя.

Скорость в двенадцать километров в час, с которой пароход одолевал течение Сухоны, к концу пути превратилась для меня в пытку. Но Вологда оказалась лишь промежуточным этапом – впереди маячил новый рубеж: билеты на ленинградский самолет. Тут фортуна мне улыбнулась снова: я заполучил последний посадочный талон на четверговый рейс. На работу я, конечно, опаздывал, но из аэропорта позвонил начальнику и пообещал отработать в субботу.

В Ленинграде меня никто встречал, так что я сразу сел на автобус до «Московской», а оттуда привычной дорогой добрался до дома. Приключения остались позади.

Жена с сыном вернулись через две недели. А я по-прежнему торчал на комбинате и в сторожке – лето догорало.

В последний августовский рабочий день я принес на участок бутылку вина и бутерброды с колбасой. В обеденный перерыв мы отметили окончание моей «стройотрядовской» вахты на банно-прачечном комбинате. Я поблагодарил мужиков за помощь и за уроки слесарного дела, а затем от души пожелал им найти в жизни новые, еще не изведанные грани и обрести новое призвание. Конечно, я не имел в виду, что им стоит немедленно менять работу, но втайне хотел для них лучшей доли, чем вечный ремонт труб и насосов.

2026