Глава 15. Софья Ивановна

Через три дня, ранним утром, когда больничный коридор ещё спал, Катя сидела у постели бабушки и читала вслух Псалтирь. Она уже почти забыла, когда спала в последний раз, глаза слипались, но она не сдавалась, потому что знала: бабушка слышит. Даже если не открывает глаз, даже если не отвечает — она слышит.
И вдруг рука, лежащая в её ладони, чуть дрогнула. Катя подняла голову. Бабушка открыла глаза — ясные, спокойные, почти такие же, как в те дни, когда они сидели на крыльце и пили чай.

— Катюша, — прошептала она, и голос её был чистым, без той хрипоты, что мучила её последние дни. — Не плачь. Я ухожу. И это хорошо. Я устала.

— Бабуль, не говори так, — Катя сжала её руку, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты поправишься. Мы ещё будем…

— Тихо, — перебила Софья Ивановна. — Тихо, девочка. Всё уже сказано. Господь пришёл за мной. Я вижу свет. И Якова… Яков стоит и ждёт. Он молодой, как в тот день, когда мы поженились. Он улыбается.

Катя замерла. Она никогда не видела бабушку такой — умиротворённой, почти счастливой, как будто она уже была там, где нет боли, где нет слёз, где есть только свет и любовь.

— Катюша, — бабушка повернула голову и посмотрела на неё с той ясностью, которая бывает только перед уходом. — Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Очень. И я горжусь тобой. Ты — моя отрада. Ты — моя вера. Ты — мой дом. Не плачь. Мы ещё встретимся. Я буду ждать тебя.

— Бабуль, — прошептала Катя, сжимая её руку, — не уходи. Пожалуйста. Я не готова. Я не могу.

— Господь даст тебе силы, — Софья Ивановна улыбнулась — последней, тихой улыбкой, которая озарила её лицо, как луч солнца сквозь тучи. — Ты сильная, Катюша. Ты справишься. Помни: Он всегда рядом. Даже когда кажется, что нет. Помни.
Она закрыла глаза. Дыхание её стало тише, глубже, потом ещё тише. И вдруг — остановилось. Катя почувствовала это раньше, чем успела осознать. Рука в её ладони стала тяжёлой, остывающей. Сердце перестало биться. И мир вокруг остановился.
Катя не кричала. Она не плакала. Она просто сидела, держа бабушкину руку, и смотрела на её лицо, которое теперь казалось спокойным, как у ребёнка, уснувшего после долгого дня.

— Прощай, бабуля, — прошептала она. — Прощай. Я люблю тебя.
Она не знала, сколько времени прошло, когда в палату вошла медсестра. Тихо, профессионально, как будто делала это сотни раз. Она накрыла лицо бабушки простынёй, что-то записала в карту. А Катя всё сидела и смотрела на белое полотно, под которым лежал её дом.
Она вышла из палаты, когда тело уже увезли. Стояла в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовала, как внутри неё разливается странное, незнакомое ощущение. Не боль. Не отчаяние. А пустота. Такая огромная, что, казалось, она могла бы заполнить собой всю вселенную.
Семён нашёл её через час. Она сидела на той же скамье у входа, смотрела, как тает снег, и не чувствовала ни холода, ни тепла. Только пустоту.

— Катя, — сказал он мягко, садясь рядом. — Ты как?

— Я ничего не чувствую, — ответила она, не оборачиваясь. — Совсем ничего. Где Бог, Семён? Она верила в него всю жизнь. Молилась каждую минуту. А он забрал её. И оставил меня одну.
Семён молчал, и это молчание было тяжёлым, как камень.

— Не говори так, Катя, — наконец сказал он. — Ты не одна. И она не одна. Она с Господом. И с дедушкой. И когда-нибудь вы встретитесь.

— А сейчас? — спросила она, поворачивая к нему лицо. — Что мне делать сейчас?
— Жить, — просто ответил он. — Жить и помнить. И верить, что она там, где обещала ждать.

Катя отвернулась и снова посмотрела на небо, где сквозь тучи пробивались первые лучи весеннего солнца. Где-то там, за облаками, была её бабушка. И её дедушка. И та любовь, которая никогда не кончается.
Она закрыла глаза и прошептала:

— Господи, дай мне сил. Пожалуйста. Дай мне сил.