Дневники мадемуазель Сандрэ

          Золушку звали Изабель Жюстина Сандрэ, и здесь изложена ее настоящая история.  Это книга  Франции нашей юности – страны,  которой больше не существует;  книга,  написанная по-русски в зеркальном отображении, не слишком длинное   сочинение о любви,  религии, аристократии  и тайне – вещах,   которых нас  так  откровенно и безжалостно лишили  в  эпоху тиктока и  чугуния. 






                ГЛАВА  ПЕРВАЯ
                ФЛЕРАНЖ
               
 
Я пишу  по-русски в зеркальном отображении.  Языку и навыку зеркального письма меня обучила матушка. Она  подарила мне на четырнадцатилетие   томик in octavo в переплете  марокканской  шагрени. «Изабель,» – сказала мама –  «Изабель Жюстина Сандрэ. В день твоего рождения я дарю тебе  это, чтобы ты  начла вести   дневник. Наша память ненадежна, события и люди скатываются с нее как капля росы с листа ландыша. Когда-нибудь ты достанешь свои записи из ящика стола для того, чтобы  перечитать  и поймешь, насколько   ты когда-то была глупой… И что навсегда такой и осталась…»
   Я вспоминаю мамин голос – ее усталые глаза  – и комок подступает к горлу…  Мамы уже два месяца как нет.
   Два месяца я ходила словно во сне – как  лунатик, но сегодня с утра в окно заглянуло весеннее солнце, и разбудило  – я услышала утиные крики с запруды возле мельницы. А на вербе распустились почки… Достала мамин подарок и записала это все.  Но пока я прервусь.  Мне все еще чересчур тяжело… 

 ***

        Думаю, что для начала имеет смысл рассказать себе о себе же. Ведь если мы забываем кто такие другие – к примеру, что за непонятная тетушка приходит на папины именины и всегда рассказывает как правильно делать   варенье из слив  --    почему бы не  забыть кто ты сам? На самом деле  не помнящих полным-полно – и не только в книжках про колдунов, лишающих добрых людей разума и памяти: принцессы, полагающие, что они свинарки;   пастухи, уверенные, что они принцы;  звездочеты за прилавками,  галантерейщики под мантиями  университетских профессоров и Одиссеи во мгле пароходных контор…    Непросто догадаться кто ты на самом деле, пока окружающие поддерживают в тебе иллюзии. Но однажды ты найдешь записи самой себя, четырнадцатилетней – и вуаля! – там изложена истина, нагая,  как она есть. Остается лишь прочесть написанное по-русски, глядя в зеркало…   

        Русский – мой дед. У него совершенно непроизносимая фамилия Колокольчиков. А зовут его Петр Андреевич – Петр это Пьер  по-русски, а что такое Андреевич растолковать окружающим  крайне непросто.    Я однажды  прочла в энциклопедическом  словаре: « Царь Иван Грозный, за жестокий нрав  прозванный Васильевичем...», но как объяснить  окружающим, насколько это  забавно?   Московский  государь отправил деда сюда обучиться пушечному  ремеслу, однако  пока дед  учился, Андрей, мой прадед, стал участником   дворцового   переворота.  Если перевороты в России  заканчиваются  удачно, их называют  великой революцией, избавлением отечества от тирана – или что-нибудь еще в таком же роде --  торжественно и благопристойно, но в тот раз случились  просто   беспорядки, смута и проплаченный ляхами   мятеж. Моего предка казнили. Сообщников он не выдал, но на ход дознания это не повлияло: выдали остальные, на глазах у которых у которых убили их жен и изнасиловали дочерей. Хотя у некоторых наоборот убили дочерей и изнасиловали жен.   Прадедушке повезло: он овдовел, и  дочери у него не было, поэтому   его всего лишь   посадили на кол, предварительно содрав кожу; а его сыну, моему деду,  запретили въезд как подозрительному лицу и родственнику ennemi du peuple. Дед   тосковал по родным местам и обучил языку – чтобы можно было хоть с кем-нибудь разговаривать – маму – а та меня. Русский  напевен, а стихи на нем звучат стихами, а не простуженной  прозой. Стоит ли такой язык того, чтобы жить в ледяном климате без кожи, пока тебя  не изнасиловали и не посадили на кол? Понятия не имею  – никогда не пробовала. Как бы то ни было, я сейчас пишу по-русски чтобы никто, кроме меня, не смог прочесть. А еще я знаю немецкий, латынь и греческий – это не для того, чтобы самой себе  похвастаться, но потому, что  действительно знаю.   
        Мама  говорила, что когда вырасту, буду красавицей. Но я не верю, стану  так  же хороша, как она. Каждый раз, когда я о ней вспоминаю,  хочется плакать. Чувствую, что надо отвлечься. Лучшее я закончу на сегодня и отправлюсь к запруде кормить уток.   


      ***

   Только я уселась за секретер, явился Порфирьевич. Он   ничтоже сумняшеся  заскочил на столешницу, прошелся взад-вперед вытянув трубой серебристый  хвост с кокетливо загнутым  белым кончиком, затем перебрался   на мои колени,  заурчал и стал   теребить подол платья,   прося, чтобы его погладили. Кот  очень любит, когда  его берут  на руки:   тогда он  вцепляется мне когтями в горловину платья   и  пристально смотрит  в глаза, усы его при этом  топорщатся, а зрачки  сужаются в две вертикальные щелки. Я пощекотала разбойнику шею, затем отнесла на кушетку в соседнюю комнату и закрыла дверь, чтобы не мешал; делать записи рядом с этим животным  совершенно невозможно: оно очень скверно воспитано  и  все время   норовит опрокинуть  чернильницу – мы   неизменно   портим тех, кого любим  – думаю, однако, что совершенство невозможно  любить  — им позволительно  лишь   восхищаться…   Кроме Порфрьевича, в доме  есть  Дющесс,  живущая  во  дворе – наводящая ужас бестия породы бультерьер, узкоглазая,  с треугольной головой, торчащей из мускулистого бочкообразного торса; ее громадная пасть,  утыканная  острыми зубами  напоминает край  забора скряги с  замурованными  поверху осколками стекла.  Собака обожает, когда ее глядят  за ухом, бросается ко всем лизаться и чрезвычайно добродушна, хотя по ее виду этого никак   не скажешь. Однажды  она, радостно повизгивая, кинулась на грудь к почтальону,  желая чтобы   бедолага  ее погладил, тот  упал от страха в обморок , и  отцу пришлось снять с него сумку,  расстегнуть  камзол и приводить   королевского служащего   в чувство нашатырем. Животное сильно скучает, сидя на цепи,  и  пока  папа посещает  больных, я   позволяю   псу  немного побегать  по двору – потому  Дюшесс меня прямо-таки обожает  и рвется   вылизать с головы до пят.  Лидия смотрит на подобные вольности сквозь пальцы, и делает вид, что ничегошеньки   не видит – если она нажалуется, отец начнет мне выговаривать,   что я выпускаю опасного зверя – но служанка  не будет ябедничать.
 
    ***   

      Сегодня я сама не своя.
      Я читала  «Телемаха», когда   вошла Лидия со словами: «Мадемуазель, папа зовет  вас в кабинет.» Обычно подобные  вызовы не предвещают  хорошего – они чаще, чем мне этого бы хотелось, результат моего неподобающего поведения, и дражайший родитель станет показывать мне свет  истины на  стезе добродетели.   «Это его долг» – говорила  матушка – «не обижайся на него, пожалуйста, и ни в коем случае не перечь, даже если тебе кажется, что он заблуждается;  родители  желают тебе  лишь добра.» Я пытаюсь не обижаться, но видимо я еще не совсем  образцовая дочь, и у меня не всегда получается…   В этот раз, однако, мне выговаривать не стали –   я застала папу в необычном для него состоянии легкого смущения. При моем появлении отец снял с переносицы очки и начал  протирать стекла помятым носовым платком, наклонив голову, его прикрытая редкими длинными прядями лысина  бросилась мне  в глаза. Я отвела взгляд в сторону  известной  мне до последнего закоулка  книжной  полки  с третьим и шестым томами «De Humani Corporis Fabrica» Весаля, пожелтевшей стопкой  университетских  конспектов  и «Героическими баталиями герцога Бублонского, покорителя Гвадалквивира».    Наконец родитель прекратил чистить линзы, водрузил очки на нос и заговорил.
      «Любезная дочь!» - начал он. -  «Со смертью твоей матери многое в нашем доме поменялось. Тебе известно, что я  тружусь не покладая рук, обеспечивая то, что осталось от нашей семьи после смерти Анны,   и у меня нет времени хлопотать по хозяйству. Лидия все запустила…»
      Это была неправда – бедная служанка, работа которой после маминого ухода почти удвоилась,  разрывалась между готовкой, стиркой и уборкой. Я по мере возможности  ей помогаю, но у меня нет пока  матушкиной сноровки, к тому же мне нравится  читать, рисовать и играть на клавесине – а это требует времени…
      «Поэтому» – продолжал он,  –  «я предположил — то есть  сделал заключение    что нам всем станет  лучше, если в доме появится женщина, которая смогла бы взять  на себя хлопоты.» 
       «Вы хотите нанять экономку, отец?»
       «Не совсем экономку…»
      Он неловко  откашлялся,  словно  желающий протянуть время провинциальный актер, и   глянул  на меня  косым  взглядом   торговки с рынка  только что  подложившей  покупателю     яблоко с гнильцой, повернутое  нетронутой стороной.
    «Я… Хмм… Кхе… Понимаешь, взрослому мужчине бывает тяжело одному… управляться. В доме нужна женская рука…И я подумал… Я решил… » - он почти прошептал:  «связать себя узами нового брака… Привести в нашу скромную обитель хозяйку… Супругу… »  И он затараторил, словно прочистилась  засорившаяся  водопроводная труба. «Ее зовут Эльза. Она  крестьянка. Но меня полюбила и я ее тоже… люблю… и даже уважаю… Сословные предрассудки давно опровергнуты последними научными изысканиями…   Она вдова, у нее две девочки примерно твоего возраста – так что тебе будет не так скучно в одиночестве. Надеюсь, вы подружитесь…  Ты сможешь учить их читать, осваивать нотную грамоту… И все такое. Эльза мне сказала, что они очень хотят…»
      У меня упало сердце – я раньше не думала, что подобное  может случиться, но  действительно почувствовала, будто в груди что-то оборвалось.   
       «Я ваша дочь, и не имею права вам что-либо советовать. Спасибо, что  сообщили мне свое   решение, я должна принять его с благодарностью за все, что вы для меня сделали и продолжаете… Но если вам дорога память о покойной маме – я вас умоляю… Подождите немного. Со дня ее смерти  прошло так мало времени – дайте хотя бы вырасти розовому кусту на могиле. Неужели вы настолько  хорошо знакомы с Эльзой   для того, чтобы разделить с ней очаг и ложе? Я недолго жила на свете и  недостаточно  знаю людей, но прочитанное полнит мою душу гнетущими предчувствиями – мне кажется, что  этот поспешный брак не закончится добром – ни для вас, любезный отец, ни для меня. Вы приводите в дом мачеху…»
   « Не беспокойся, Изабель. Она  –  приличная  женщина. Достойная…  У нее нет, разумеется, такого образования, как у твоей мамы, но, по правде говоря, книжная премудрость  слабому полу   особенно  ни к чему. Когда жена знает больше мужа, так не годится… Это все-таки против порядка вещей, что бы не говорили современные научные изыскания.  Главное в спутнице жизни -   хозяйственность,  душевность…  К тому же, она красивая. Я уверен, она к тебе будет  относиться... В общем, будет…   Это все, что  я хотел тебе сообщить… Иди,  занимайся. » 
      Но я не пошла заниматься, я вышла во двор, села на качели и заплакала…У меня  глаза все еще немного слишком  на мокром месте. Надо учиться  брать  себя в руки.   

**

     «Ты сообразительная  девочка,  » –  сказала  мне как-то мама – «Поэтому у тебя два имени:  Жюстина — для сообразительной, и Изабель для девочки. Ты наверняка  встретишь в жизни мужчин умнее тебя своим мужским умом, хотя подавляющее большинство, само собой, глупее,   но, будь уверена, никто  из них не будет большей, чем ты, женщиной — природу не обманешь...»

    Сегодня я подумала, что я наверное стану иногда делать записи от имени рассуждающей Жюстины, а иногда   от чувствительной   Изабель – так будет интереснее. А временами они будут говорить попеременно,  и даже  спорить друг с другом.

   «Чего ты пугаешься? » -- говорит мне Жюстина. «Ты не можешь ровным счетом  ничего поменять — отец  не станет  менять решений   из-за четырнадцатилетней пигалицы. А страх лищь  делает  неизбежное только хуже.»

 «Но человеку — пока он вообще человек —   нельзя запретить три вещи:  бояться, любить  и умирать, » —    возражает Изабель. Вернее,  она не говорит даже этого. Лишь: «Мне страшно, Жюстина !»

 **


      – Вы меня, госпожа, конечно, извините,  – тараторила  Лидия,  – но ваш родитель  совсем неправ. Покойная госпожа ваша матушка была сущим ангелом ( при этих словах служанка смахнула  подолом фартука несуществующую  слезу, подчеркивая   тем самым  уважение к маме). А так неприлично скоро   жениться вторично. И на ком? На деревенщине вдове. Без образования, без приданого с детьми. Ведь  не молодуха уже — дочки,  считай,  на выданье.  Но выглядит, прости господи, старшей  сестрой собственным девахам. Ой, неспроста это. Чувствую, не обошлось тут — чур меня –  без нечистой силы (Лидия обернулась, ища деревяшку и постучала костяшками пальцев по  коновязи). Может, она и господина Шарля охмурила   приворотным зельем — их цыганки делают из селезенки украденных младенцев и слизи черной жабы, собранной во время шабаша в  Вальпургиеву ночь — это  с  тридцатого апреля  на первое мая --   вы конечно не знаете подобных  бесовских праздников, Боже упаси. Вот ведь протестанты проклятые выдумали  – Сатану умасливать…  Немудрено, что венчаются втихомолку и  никого не пригласили. Стыдоба-то какая…  Даже вас взять в церковь постеснялся. Уверена,  «Эта» не захотела ( Лидия упорно зовет новую хозяйку дома «Эта», вместо «Эльза» )…    
      

        Мы стояли во дворе и ждали пока прибудут новобрачные.

        Куранты на ратуше  били четыре, когда во двор въехал окрашенный грязно- розовой  краской  неуклюжий шарабан. Пара понурых  лошадей с трудом  тащила   его по гравию. Возница осадил,   нажал на рычаг, тормозя повозку,  и  колымага, громыхая  сочленениями,  остановилась.  Кучер не спешил помочь ездокам сойти и сидел на козлах  с недовольным видом —  ему нвверное  мало  заплатили и он демонстрировал окружающим,  что его дело привезти, а как они там  будут загружаться -  выгружаться,  он тут ни при чем.  Первым, так и не дождавшись от кучера помощи,  на траву  двора приземлился  отец, облаченный  в  парадний костюм из   сукна бутылочного цвета, с гвоздикой в петлице фрака. Подал руку молодой женщине, сошедшей  следом. За ней неловко спрыгнули  с подножки  рыжеволосые девицы. Последней  внизу  оказалось бесформенная особь  неопределенного возраста и  пола, одетая, казалось,  в два мешка — один служил существу чем-то вроде  кофты, а другой — подобием юбки. На ногах  гомункулуса   красовались тяжелые  сабо  поверх коричневых шерстяных носков. В  обеих руках чудище   держало   горшки с одиноким цветком в каждом — один  цветок синий, другой – желтый. Пять человек  рядком напротив нас с Лидией. Как расстрельный взвод напротив осужденного  – подумалось мне. И мы  смотрели  друг на друга.

         Молчание прервала Эльза.
– Ну что таращишься  как турок на мечети!  — обратилась она к Лидии. – Задницу простудишь! Снимай   поклажу,  неси в дом!
Смуглое лицо Лидии пробрело свинцово-серый оттенок, как облако перед грозой. Но она промолчала,  подхватила с задка телеги  чемодан и направилась к дому. 

  И тогда  завыла Дюшесс.  Подняв морду к небу и раскрыв свою утыканную страшными зубами пасть она выла и выла –  словно  должно было случиться что-то страшное. «Дюшесс, милая, замолчи пожалуйста!» – попросила ее я, и  собака,  склонив морду долу,  отправилась, тихо повизгивая,  в свою конуру. 

– Изабель – сказал отец. – Позволь тебе представить… В общем, представить… Эльза… Моя супруга.  Ее дочери – Марта и Берта. Они теперь будут тебе сестрами… Сводными…  И Крухильда – служанка.  – Гомункулус все-таки был женщиной.

   Я в первый раз внимательно посмотрела на  Эльзу. Мачеха   напоминала  скульптуру изо льда и снега   — наподобие  тех, что  делают на Рождество городские умельцы — и  победитель получает два луидора от бургомистра.    Да, она красива. Белая, точно изморозь на стекле, кожа. Высокая грудь под белым атласным платьем. Перетянутая корсетом талия казалась горловиной  песочных часов — настолько неправдоподобно тонка. Безупречные волосы белесым  водопадом спадали  на плечи.  Я заглянула  ей в глаза — и содрогнулась. Я вспомнила –  такое же чувство у меня было, когда матушка показала мне солнечное затмение. Небо внезапно потемнело, хотя там не было ни единого облачка — словно в полдень    наступил вечер. Мама вручила  мне   закопченный осколок стекла и сказала посмотреть на солнце  через него. Ужасная тень наползала на светило, заглатывая диск  – только  с самого края  еще  пробивалась тонкая дуга  света, но тень готовилась  сожрать и эту тонкую полоску тоже. Я со страха уронила стекло и зарыдала. И к тому же   порезала  палец... Так вот  и плакала --   палец во рту —   солоноватый вкус  крови и горя   на языке –  перед глазами прыгали цветные пятна –   ненароком взглянула прямиком на солнечный свет –   пока вокруг снова не посветлело и мама почти насильно не подставила закопченный осколок  перед моим заплаканным лицом – не плачь, глупенькая –  и повернула меня  так, чтобы я увидела, как сползает с лика светила страшная тень, едва не проглотившая сияющую звезду, без света  которой мы все погибнем, и никого не останется.      
    Зрачки  у Эльзы словно  солнечное затмение –   посреди небесно-синей радужной оболочки.  Я ни у кого еще такого не видела.
 
         Потом я  стала разглядывать  новоприобретенных  сводных сестер. Обе были  — не скажу уродливыми – но нескладными. Нелепыми. Словно их слепили из трех разных женщин, не особенно заботясь о пропорциях. Слишком большие головы с бесформенными носами, напоминающими несъедобный гриб,   глаза  оттенка болотной ряски;   крупные ступни в новых неудобных и жестких  туфлях,  неуклюжие кисти рук,  одинаковые платья  в горошек.  Лица, про которые один зубоскал  говорил, что единожды  увидев их невозможно вспомнить…    Обе  не унаследовали  ни снежинки   от  эльзиной ледяной  красоты. И возраст. Казалось, мать  родила их, когда сама была совсем маленькой девочкой…       

– Ты будешь звать меня Госпожа Сандрэ – резким голосом  сказала  мне мачеха – словно одна об другую терлись, постукивая,  две деревяшки  –  сказала даже не мне а куда-то в пространство, в неодушевленное – так не обращаются к людям, даже не к животным — так ругают комод, об который ушибли ногу  –  но рядом не было никого, кроме меня. Я вздрогнула и посмотрела на отца. Со мной никогда так не разговаривали. Мачеха  в свою очередь  тоже слегка повернула к отцу голову, словно напоминая : «О чем с тобой условились?»

Папа потупился.
– Дочка, всем  будет лучше, если ты станешь слушаться твою новую... маму…Тебе в первую очередь.  Тебя воспитали очень вольно… Я бы даже сказал, слишком… Тебе не помешает побольше  дисциплины, и Эльза … госпожа Сандрэ… поможет тебе… втянуться... Потому что без дисциплины -- (он запнулся) --  … не может быть порядка,   а без порядка бывает … беспорядок. И это очень плохо.

Так что скажи ей: «Да, госпожа Сандрэ...» И он добавил : «Пожалуйста. Сегодня день нашей свадьбы, не порти мне хотя бы его своим упрямством... » Мне  стало его  почти жалко.   
– Да, госпожа Сандрэ…
Зти три слова я словно  выпихнула из себя через силу. Как выкашливают из горла застрявшую крошку от кожуры лесного ореха.
Сказав, я   побежала к себе и заперлась в  комнате. Не могла сдержаться.    
    Лидия позвала меня к ужину. Это отвратительно. Троица совершенно не умеет пользоваться столовыми приборами,  чавкают, будто свиньи на  конюшне.  Да, я знаю, что  свиньи живут в хлеву…  Сейчас почти полночь. Я пишу это при свече, и мне хочется буквально  рыдать.
Что теперь?  Конечно, ничего уже не будет как прежде.

**
      С утра  заявились Берта и Марта. Они без церемоний открыли шкаф и начали  примерять мои платья.
– К чему ей столько книг? –  спросила Марта.
– Своего ума не хватает – ответила Берта. – Есть и немецкие, вроде   — добавила она,  доставая  с полки комедии Аристофана –  Глянь, какие  закорючки. Думаешь, они вообще  соображают, что пишут?
–    А зачем им ? Они же протестанты!
 Берта взяла с секретера мой дневник, открыла его и уставилась на непонятный ей текст –  так  кролик изучающе огладывает  настурцию – съедобно, или нет.
– А она сама  может прочитать, что тут написано?
–  Сделает вид, что читает, и скажет что-нибудь. Я  так делаю, когда  вокруг  все равно не знают,  что написано… 
Я выхватила из ее рук дневник.
– Пожалуйста, уйдите  из моей комнаты. Я сейчас занята! И не входите без стука — это невежливо!
– Это не твоя   комната, а  Марты! – заявила  Берта. – Мама сказала. Тебе больше не положено. Забирай  свое шмотье  и катись  отсюда на чердак.
   С этими словами Берта швырнула  на кровать обноски, которые  я надевала, когда помогала Лидии убираться на кухне.
– Как?  А остальные платья?
– А вот так. Надо делиться. Это несправедливо, когда у тебя есть, а у других нет. Другим тоже хочется.
– А когда у других есть, а нет у меня, это справедливо?
– Ты уже поносила. Дай остальным. И вообще иди к маме разбираться. Она тебе объяснит ремнем по заднице так, что даже  до тебя дойдет, хоть ты до невозможности  тупая –  раз и навсегда.
  Я взяла под мышку свой дневник и вышла. Разумеется, пошла я не к Эльзе, но к отцу.
Папа прервал мой рассказ на полуслове.
– Я в курсе… Изабель, нас теперь стало больше и тебе действительно  придется чуток потесниться. Мы это обговорили с госпожой Сандрэ.
– Но это нечестно! Почему Марта будет жить в моей комнате, а я в каморке на чердаке? Почему она будет носить  мои платья, когда  я буду ходить  незнамо в чем? У них   большая комната на двоих —  они что не могут обе  разместиться  там?
– А разве хорошо, что у тебя собственная комната, а у них одна на двоих?  Так у каждой будет своя? 
– А зачем моя будет хуже всех? И моя одежда? Она ведь  на них просто не налезет  в…  талии – я сказала так, но представилась мне  несколько другая  часть тела. 
– Насчет платьев — разошьют, вставят что-нибудь… Не знаю. Не мужское это дело.   А про комнату:  всегда есть кто-то,  у кого будет самая маленькая. Почему бы тебе не сделать приятное твоим новым  сестренкам. А они потом  сделают что-нибудь приятное тебе. Нельзя же вечно быть  эгоисткой.
– А им можно быть эгоистками? И  невоспитанными грубиянками к тому же? И полными невеждами?
– Не забывай, пожалуйста, что они выросли вдали от города… В деревне с ограниченными ресурсами.  Не у всех мать помешана на образовании, которое женщине по большому счету  ни к чему. И вообще Эльза права – тебя  чересчур баловали в детстве и  надо учиться себя ограничивать. Иначе замужем тебе придется туго…
– Я не хочу ни в какой замуж!      
– Никто  не станет  спрашивать, хочешь ты, или не хочешь, пойдешь  и все – возразил  отец, и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

   Так что  я пишу сейчас  не за  удобным секретером, но на колченогим столе в каморке, которую Лидия помогла очистить от хранившегося там хлама: ломаного садового инвентаря, веревок, тряпья и стульев с драной обивкой… Сперва меня душила темная и  густая злоба… Но когда я села  за сегодняшнюю запись, то подумала: «Как  эти  деревенские потаскушки  способны меня оскорбить? Кто они такие? Кто такая их мать — такая же, как они...  Я ни в чем не виновата. Зло, которое  мы причиняем,  оскорбляет прежде всего нас – в глазах Всевидящего.»  Я успокоилась, и мне даже стало немного  смешно. А потом  стало немного грустно, что смешно. И слегка смешно, что грустно. Думаю, это называется «философия». Не рановато ли  для нее, Жюстина?

**
       Сегодня мачеха с  папой и  дочками уехала в церковь и у меня есть время   что-то записать в  дневнике.   Меня в церковь не берут, дабы не нарушать  картину семейной идиллии –   у меня теперь   ни одного приличного платья, и утро  воскресенья — единственное время за целую  неделю, когда я могу немного  отдохнуть.   Иногда мне хочется ущипнуть себя за руку и спросить: «Неужели это  происходит с тобой?  Тебя превратили в служанку для трех негодяек.»
      Под вечер я настолько устаю, что у меня хватает сил лишь упасть на топчан и провалиться в глухой сон. С петухами  меня будит Крухильда –  затем  она  отправляется  досыпать – пока я ношу воду из колодца, топлю печь… 
        Троица нежится в постелях  до десяти утра, потом они  наряжаются, кормятся –  не могу  назвать это человеческим словом «еда», потому что они  не едят как люди, но кормятся как   скотина, и начинают разговоры, от которых дохнут на лету  мухи.    Крухильда, как и остальные,  ровным счетом ничего не делает. Эта, хотя бы,  почти не разговаривает — или бормочет междометия.  Конечно же, Лидия  не выдержала в подобном  аду и недели —   ушла в услужение  к кюре, который давно ее звал. Я ее прекрасно понимаю, и на ее месте сделала бы тоже самое. Увы,  податься  мне некуда.
      Лидия  крепко обняла меня на прощение. По ее круглому лицу катились слезы. Воспитание не позволяет мне передать ее речь во всей образности,  но звучала  она примерно так. 
– Простите меня, мадемуазель! – сказала Лидия. –  Мне ужасно больно оставлять вас одну в этом свинячьем гнезде.  Но я – видит Дева Мария –  дошла до обочины  — дальше некуда.  Ваша матушка, настоящая  благородная дама,  всегда  говорила мне «вы», и ни разу за пятнадцать лет, пока я была  в этом доме,  не повысила на меня голос. А эти три  прошмандовки из руанской глухомани, сделанные на рельсах, пока их законный папа стоял рядом,  эти от природы лишенные всякого стыда и совести    чувырлы;  хабалки,  недостойные чистить  за покойной  зубными щетками мостовую и слизывать   пыль с подошвы  ее ботинок   – они  относятся ко мне хуже, чем к куску грязи  за сараем. Бывают люди, которых стоило бы  для их же блага пристрелить наподобие   бешеных дворняг – чтобы не портили  жизнь окружающим, но эту троицу жалко  даже  куска свинца и   доброго заряда угля,  селитры и серы –  будь моя воля,  я под «Оду к радости» из девятой симфонии протестанта  Бетховена  утопила   бы их  в выгребной яме. Сочувствую прислужникам дьявола, которым придется возиться с ними    в преисподней. Очень горько оставлять вас одну, но  боюсь, что в один прекрасный момент не выдержу, возьму в руки поварской  нож и сделаю фрикасе из этих   животных… И  меня упекут в каталажку…
 
     Матушка конечно  дала  бы ей на прощание денег, но у я бедна как церковная крыса  – я подарила  Лидии  на память последнюю цветную ленту, которая у меня осталась,  и попросила  иногда обо мне вспоминать, глядя на нее…
      На место Лидии папа взял стряпуху – ее зовут Сильвия. Эта бедная женщина имеет о себе столь низкое мнение, что довольна, когда ее замечают в достаточной степени чтобы отвесить   оплеуху.  По воскресеньям она  откупоривает  бутылку местного вина и  выпивает в три глотка. Потом принимается  петь  тирольские песни  – а  Дюшес временами  подвывает  ей  со двора. У стряпухи это  единственное  развлечение, если не считать  ковыряния в носу. Ее чувство прекрасного находит выражение   в продаваемых на ярмарке  эстампах, где фигурируют  элегантные кавалеры с длинными шпагами — в своей комнатушке она прикалывает картинки кнопками к обоям…    Через полчаса воскресного  бельканто  бедняжка обыкновенно засыпает за кухонным столом, и тогда  Дюшес затихает.   

     Мачеха настояла на том, чтобы  нанять  садовника. Зовут его Альберто, он молодой парень,  стройный и мускулистый.  Думаю, деревенские девушки от него без ума. Он строит им глазки и бренчит на дешевой  мандолине  чувствительные  баллады. Думаю, если я еще три года буду заниматься тем же самым,  мне тоже начнут   нравиться  баллады. И тогда,  наверное, у меня останутся две дороги – одна лучше другой --   замуж за Альберто – слушать его дребезжащую  мандолину, или в реку с моста…
 
**
         Госпожа Сандрэ — слишком важная персона для того, чтобы мыться  в компании  простолюдинов. Альберто устроил ей в подвале пристройки  большую кадку наподобие японской бани «фурако». Рядом стоит    чугунный  котел, под которым разводят огонь, чтобы греть воду.   Раз в четыре недели я наполняю  емкость водой – приходится десяток  раз сходить к колодцу — а потом принести еще и холодной. Альберто — надо сказать ему спасибо –  мне частенько   помогает, хоть это и не входит в его обязанности:  он    берет два больших ведра, а я два поменьше. Пока он двигает вверх-вниз  рукоятку скрипучего  насоса,   рассказывает сельские новости – у кого околела лошадь, а кто удачно продал осла на ярмарке. При этом он посматривает на меня «со значением». Его внимание скорее забавляет, чем  льстит, но я делаю вид, что смущаюсь от  его многозначительных  взглядов  и что меня действительно занимает  несчастный осел, поменявший  стойло на соседнее  и поклажу из камней  на поклажу из угля.   Садовник   большой и сильный, ему ничего не  стоит донести ведра – а если мне приходится  все делать одной, то два дня потом ноют кисти  рук… Разумеется,  нехорошо хитростью заставлять других выполнять  твою работу, но ведь внимание  девушки  тоже должно иметь цену в этом мире.   

           Когда Эльза замечает, что Альберто мне помогает, то  гонит его стричь кусты, подравнивать лужайку, или находит ему  еще какое-нибудь занятие, но садовник вольная птица,  у мачехи нет над ним особенной  власти – терпеть дурное  обращение он наверняка  не станет. Обычно мы все-таки  доделываем работу вдвоем.   
         Время перед омовением для госпожи Сандрэ   особенное, она запирается у себя в комнате и сидит там почти не выходя наружу.
         В  самом действе ее  сопровождает Крухильда. Поздним вечером, когда на небе появляется луна, пара шествует через двор. Впереди выступает Эльза,  в шлафроке и с чепцом на макушке. Служанка,  наряженная  в свою мешковину, в паре шагов позади,   держит в руках  большой сверток. Две фигуры  медленно скрывается в подвале.   

       Сегодня мне внезапно  пришло в голову, что обряд –  я поняла, что это обряд, а не просто   гигиеническая процедура  –  непременно   совершается   в полнолуние. Мысль, что это  неспроста, и что-то здесь некая  тайна,  воткнулась в мою голову как булавка в подушечку, и я внезапно  решила во что бы то ни стало выяснить, чем они там занимаются. Мама, разумеется, ни за что бы не одобрила такое поведение, она сказала бы, что совать нос в чужие дела неприлично… «Не делай того, что не хотела бы для себя, » - знаю, Жюстина, знаю…  Но никто ведь не говорит разведчикам перед боем, что  подглядывать плохо. Если  троица считает возможным топтать  мою жизнь грязными туфлями – почему я должна изображать благородство? На войне как на войне – там, как  в любви и ненависти  все средства хороши — и не лезь ко мне, Жюстина со свой моралью. Иди лучше, Марка Аврелия почитай — посмотрю, что с тобой будет, если кто-нибудь из троицы застанет тебя за книгой.      


**


       Итак, когда  вечером мачеха в сопровождении Крухильды двинулась в пристройку совершать свое ежемесячное омовение, я потихоньку вышла из комнаты и прокралась следом. Залезла  по приставной лестнице на чердак, бесшумно на цыпочках проскользнула  по гнилым доскам мимо мертвого голубя, встала на колени, и чрез щель в полу начала наблюдать за происходящим.   Сердце у меня стучало сильно-сильно-сильно:  я даже опасалась,  что  услышат в помещении – что конечно очень глупо, но внизу   ничего не происходило и понемногу я успокоилась. Крухильда копошилась у чана, подливая  то горячую воду, то  холодную. Мачеха  сидела на стуле, сгорбившись  в своем  халате — она походила на гигантского нахохлившегося воробья. Сцена освещалась  танцующим огоньком светильника с полки.    
    У пристройки имеется  закуток с отдельным входом, наподобие предбанника, и щель, в которую я глядела, продолжалась над балкой… Вдруг  я не столько увидела, сколько  почувствовала  шевеление в другой  части помещения и острожно переместилась, чтобы заглянуть. В свете луны показались  два знакомых силуэта: Марта и Берта, прильнув к перегородке, шпионили  за матерью.
       На мгновение я ощутила  укол стыда за участие  в чем-то  неприличном – чуть ли  не  противоестественном –  но пытаться сейчас  выйти наружу, рискуя что-нибудь с грохотом  обрушить  по дороге  – и чтобы меня застали… 
              «Готово?» – спросила мачеха не своим обычным голосом – словно деревяшка стучала о деревяшку, но хриплым  и тоскливым.
     «Еще чуток, госпожа »-- отозвалась Крухильда. «Вы знаете, дозировка очень тонкое дело. Ошибка может обойтись дороже, чем нам всем этого хочется.»
Оказывается, монстр способен на членораздельную речь, а не на одно мычание.
     «Поторопись, я не собираюсь сидеть здесь всю ночь. »
     «Можно приступать, госпожа.»
      Мачеха встала и распахнула халат. Светильник сразу  погас, язычок пламени качнулся и изчез, задушенный хлопком воздуха. На мгновение мне показалось, что вместо ослепительной молодой женщиной я увидела почти старуху – нескладную, как ее дочки,  и уродливую к тому же –   дряблые жировые складки  свисали с костей, полуседые волосы топорщились на черепе, чересчур заметном под  утратившей упругость сухой  кожей, похожей цветом на древний  пергамент.  Видение мелькнуло  передо мной   на столь краткую  долю секунды, что я  не могу уверенно  утверждать, что это  вообще произошло.  В наступившей темноте послышался  плеск воды. Затем  приглушенные стоны.
        Луна вышла из-за облака и ее мертвенный свет проникая сквозь окошко, выхватил из тьмы поднимающуюся из  кадки фигуру Эльзы. Должно быть, старуха мне все же почудилась – сейчас мачеха была  олицетворением  силы по имени    женщина.   Мама показывала мне гравюры с копиями знаменитых изображений женского тела, сделанных итальянскими и фламандскими мастерами… Ни один  из тех  образов не мог сравниться по воздействию с тем, что я  находилось  сейчас  перед моими глазами. В облике Эльзы не было ничего из того,  что  называется   умом, добротой, или  состраданием – она была олицетворением изнывающей, перезрелой  плоти, желающей  лишь  одного –  плодиться,  и плодиться. Мачеха  медленно извивалась, снедаемая желанием, охватывая свое упругое юное тело руками, сжимая бедра, воплощением древнего как сама   жизнь  инстинкта размножения…   
          Крухильда смотрела на нее не отрывая глаз. Мачеха   поманила ее пальцем. Служанка подошла,  обхватила Эльзу  и приложила свой бледный рот к ее губам, казавшимся  в лунном свете синими. В этот момент луна снова зашла за тучу, и я различала  лишь смутное шевеление теней. Через минуту-другую  крик тысячи влюбленных кошек раздался из середины  сплетения плоти, из средоточия  этого ужасного человеческого  растения…  Горячая волна взорвалась  у меня в животе и побежала по телу, смывая на пути остатки разума. Она  добежала до головы,  и я потеряла сознание…      
    Когда я очнулась, луна освещала чердак через оконце. Внизу  уже никого не было – ни Эльзы с  Крухильдой, ни Марты с Бертой.  Я вернулась в свою каморку и записываю сейчас то, что со мной произошло. Я все еще дрожу… Надеюсь, Крухильда завтра проспит, и не станет поднимать меня слишком рано…
      Мне кажется, в эту ночь я окончательно распрощалась с детством...

  **
          В книге г-на Вольтера   описывается, как  юная Кунигунда стала свидетельницей  урока натурфилософии,  случившегося   в кустах между   ученым  господином  Панглосом и   миловидной  горничной. После этого   с героиней начали  твориться  странные вещи    –  она начала   краснеть, встречая     Кандида…      
         Мама не скрывала от меня что   происходит  иногда   между мужчиной и женщиной  –    но это  казалось мне таким далеким,  покрытым  туманом  «когда я вырасту»… Похоже,   я наконец  выросла…   Какие пустяки   занимали меня всего лишь  год назад — уроки клавесина, беготня с Дюшес, утки на пруду, греческий с латынью… Меня    с головой окунули  – будто воткнули  с размаха  в соленую  морскую  волну – в  стихию первобытного  ужаса и зла  – и  теперь  моя   единственная  мысль — не захлебнуться.   Не поддаться  страху, мести, тщеславию – демонам,  знакомым мне из книг  по именам — но я раньше упиралась  взглядом  их морды лишь  изредка, боковым зрением. Сейчас  мне  приходится   глядеть прямо  в   зрачки этих темных тварей.
        Месяц-другой   назад  Альберто казался  скорее смешным, а то, что было между нами  – детской игрой. Но сейчас все куда  серьезнее. Когда он рядом, мне порой  хочется краснеть,  как юной Кунигунде, и хотя я прекрасно знаю, что он не мой Кандид, и мы не станем  целоваться  за ширмой…  Чем меньше я стараюсь думать о его загорелой  широкой мускулистой  спине   – иногда он работает в саду без рубашки…  Но я ничего не могу с этим поделать – попробуйте-ка  не размышлять  о зеленой обезьяне,  когда вас умоляют про нее  не думать…    Хуже всего, что  садовник скорее всего   понимает, что со мной происходит… У него, я уверена,  было уже немало девушек – смешно   полагать, что служанка и госпожа под кожей устроены по-разному...
     Вчера он как бы ненароком тронул мою руку, и я не знала, как мне быть. Отдернуть? Поставить его на место?   Показать,  что я знаю, что он трогает  меня не просто так, и что мне его о прикосновения неприятны? Они не неприятны, но я опасаюсь. Как неизвестного, что скрывается в тумане за поворотом лесной дороги.   Он сделает вид, что  случайно,   ничего такого не имел в виду,  я возвожу на него напраслину… Будет на меня дуться. И перестанет носить  воду… Изабель может сказать ему, что он не так обо мне думает, что она не такая… Что толку, когда  Жюстина все равно знает, что все равно такая…
 
          Несколько дней назад я обнаружила, что в моих вещах кто-то шарил  – не то, что предметы  заметно  сдвинулись  со своих мест, но пространство  внезапно  утратило  гармонию наподобие разграбленного очага.  Было  неприятно,  как это бывает, когда оступишься и рука запачкается навозом  с грядки.   Я держу  то немногое, что у меня осталось, в чистоте и порядке – деревянные башмаки в углу, выстиранное  полотенце на гвоздике, плащ на вешалке, кувшин на тумбочке… У  каждой мелочи  свое   место,  и даже небольшой   сдвиг создает несогласие предметов между собой, род  диссонанса, нарушение композиции  – живописцы прекрасно об  этом  знают. Я внимательно оглядела пол и обнаружила  в щели  заколку Марты… Что искали  девушки  - красавицы? Понятно что,  дневник…   Он спрятан  за балкой. Рукой оттуда не достать –  зазор  слишком  узкий,   поэтому я  кладу томик  в мешочек; тот  прячется   и  достается  из тайника заостренным крючком.  Крючок лежит на виду – чтобы догадаться о его предназначении надо иметь побольше соображения, чем у всей троицы  вместе взятой. Однако  Марте с Бертой  известно, что записи существуют,   должны быть где-то рядом, и я опасаюсь, что в конце концов милые  сестрички до них доберутся.  Разумеется, они ничегошеньки  там  не поймут, но я не хочу, чтобы мамин подарок потерялся  в их грязных  лапах.

      Я завернула книжечку  в кусок старого макинтоша, положила  в мешочек и снесла в конуру к Дюшесс. Добрейшая собака ненавидит мачехину семейку. Однажды  я видела, что Берта, стоя рядом, показывала ей язык. Дюшесс не залаяла – она просто   рванулась всем мускулистым телом в сторону эльзиной дочки, натягивая цепь, и ее страшные зубы клацнули   в дюйме от  носа  дражайшей    родственницы,   когда цепь остановила полет животного в воздухе. У меня в  памяти  отпечаталась —  будто гравюра   из  альманаха — доля секунды, в которую    упавшая Дошесс лежит на земле, а Берта несется от нее со всех ног на два туаза впереди собственного истошного вопля. Эльза обходит конуру стороной, делая большой крюк — так бравый маршал Тюренн обходил  привязанных к коновязи лошадей. «Поверьте,» – сказал  он лейтенанту, удивленному подобным малодушием – « лошадь может взбрыкнуть когда угодно, а  за всю жизнь вы не сделаете таким образом больше мили. »   Мачеха, разумеется — вовсе не герой Тридцатилетней войны,  запечатленный  на известном портрете –  со спокойным и проницательным взглядом серых глаз  над мушкетерской  бородкой клинышком и кружевным жабо поверх кирасы.  Девочкой я была влюблена в маршала Тюренна на портрете,  и  даже считала, что он мой настоящий папа, а совсем не Шарль. Какая глупость…            
       В общем,    я оставила  мешочек с  дневником под крышей  жилища единственного существа в этом доме, которое меня любит и ни за что не причинит мне зла, если не считать Порфирьевича, конечно.
         После того, как  я спрятала пакет, Дюшесс положила мне  голову на колени. Я потрепала ее за ухом, и из ее глаз катились слезы –  не знаю, плакала она о собственной  судьбе, или о моей. Это было очень трогательно и печально,  и мы посидели так немного,  пока  я не услышала крик Марты: «Изабелль!!! Иди к маме, она тебя ищет. »
         На этот раз  меня отправили  помогать стряпухе чистить картофель и спаржу к ужину.
   
**
        Пакет пролежал у Дюшес  совсем недолго. Сегодня с утра собака  мертва — я не могу вывести  слово «издохла», которое словарь рекомендует  употреблять  по отношению к животным. Когда я вышла с утра во двор,  тело лежало около конуры, прикованное  цепью,  на которой моя лучшая  подруга  провела почти всю  жизнь.  Я впервые  смогла снять  железо,  не опасаясь, что на меня начнут орать. Я держала в ладонях  тяжелую треугольную голову, и чувствовала, как мои  щеки намокают от слез.  Подошел Альберто с лопатой, и мы вдвоем отнесли мертвую сучку  на рогоже  в угол двора. Садовник вырыл яму около яблони –  опустили  труп, и   Альберто быстро и  умело забросал яму землей. Похоже, этот парень   не такой бесчувственный, как большинство мужчин; он  понял, что творилось у меня на душе и не стел донимать  лишними вопросами. 

        Я не простояла у свежего холмика и трех минут, как из окна, словно потрепанная в драке  ворона,  вылетел  очередной  вопль  Берты: «Изабеель!». Я впервые подумала, что когда-нибудь, следуя примеру  Лидии, я  их придушу,  или покалечу. Всех троих.  Это, конечно, шутка… Правда,   шутка, Изабель?
    Дневник опять   переместился в тайник за балкой. Мне уже почти все равно. Будь что будет. Я    отчаялась что-либо  здесь поменять. Я пишу это при свете огарка – полночи я скребла  кладовку, которую Эльзе срочно понадобилось  вычистить к утру, и мачеха грозилась меня выпороть, если я этого не сделаю к сроку. Жаловаться отцу бесполезно — он абсолютно  под каблуком. «Эльза сказала пороть - значит пороть. Тебя станут хлестать прутьями по ягодицам   для твоего же блага, девочка… В противном случае ты не исправишься.  Жюстина, провинилась тем, что думает, а  Изабель, что  чувствует   и обе   добавляют  к  подобному гнусному  афронту  еще и  L;se-majest; –  быть не такими как  все… »  Я очень устала, но  не могу заснуть. В каморке душно и  темно.  Утверждают, что  темнее всего бывает перед рассветом… Хотелось бы  верить…

**
         Сегодняшняя запись  будет  длинной – слишком  много событий… Но  все по порядку.
      Во-первых, я впервые в жизни получила предложение руки и сердца.   
      Наступило полнолуние, и мачехе как обычно  понадобилась ее баня «фурако». Альберто, как обычно,  взялся мне помогать. После того, как емкости были заполнены, садовник  поведал, что  безумно в меня влюблен и предложил  сделаться его женой. Он желает просить разрешения у  добрейшего  господина Шарля — так он выразился. 
   Я  ответила, что  слишком молода и не готова… Он, конечно, чрезвычайно  расстроился и ушел. Я бы написала  подробнее, что почувствовала, потому что для Изабель предложение замуж — это как медаль для солдата, даже если ее дают после боя всем подряд, и хоть Жюстина  морщит презрительно свой носик, но медаль есть медаль. Сияет на груди, и ее видно всем вокруг… Возможно напишу подробнее завтра, но сначала  мне надо быстренько  изложить что случилось потом.      

      Около полудня стряпуха  сообщила, что мачехе надо со мной поговорить. Я поднялась на второй этаж  и постучалась в дверь  спальни.
– Заходи! –  голос  Эльзы  прозвучал вяло  и приглушенно, с хрипотцой, без обычного стука деревяшки о деревяшку – и мне припомнилась   сцена в пристройке  четыре недели  тому назад, когда мачеха  таким же  унылым тоном говорила  Крухильде: «Готово?». От воспоминания о событиях той ночи  мне   стало слегка  не по себе. Впрочем, зачем  ты врешь, Изабель –  меня охватил ужас… 
          Ставни  были прикрыты,  и в комнате царил полумрак. Закутанная в толстый халат фигура Эльзы в кресле напоминала спеленанную   мумию. Сходство с мумией подчеркивали белые нитяные перчатки  и густая  питательная маска  на  лице – волосы поверх маски  были обернуты полотенцем. 
    – Болит голова, – сообщила Эльза обращаясь словно не ко мне, но в пустое пространство. – Прямо  раскалывается… Ты еще молодая, не знаешь, что такое мигрень. Ад.  Еще хуже, чем больные зубы. Или геморрой — зубная боль в заднице…   
– Я действительно  не знаю, что такое мигрень…  госпожа Сандрэ. Или больные зубы. И тем более геморрой.   У меня никогда не случалось ни того, ни другого, ни третьего. Но я  от всей души желаю, госпожа, чтобы вам   поскорее  стало лучше.
Мне вспомнилось поговорка Лидии,  что лучшее средство от  мигрени   —  гильотина, но повторить   народную мудрость  мачехе я не  решилась.  Возможно от геморроя помогает  на кол?   
– Не лицемерь. Я тебе не мать, и ты меня ненавидишь. Думаешь, я не знаю… У меня к тебе пара вопросов.  На первый из них ты мне все равно сейчас не ответишь, но вот второй… О чем вы шептались с Альберто?  И не вздумай мне врать –  я тебя вижу насквозь. Марта была свидетелем, как вы разговаривали –  она  сказала, что  рожа у тебя   была  краснее моркови…
– Альберто предложил мне идти за него замуж.
– И ты согласилась?
– Нет, госпожа Сандрэ, дело в том, что  я хочу посвятить свою  жизнь служению вам и  моим обожаемым сестричкам, а не разбазаривать  ее замужем за кем бы то ни было.
 Она внимательно оглядела меня из-под нахлобученного на лоб полотенца.
– Ты маленькая нахальная  лгунья,  и у тебя слишком   острый язык.  Владельцы  таких языков  частенько  режут ими собственную пасть, когда    не умеют как следует пользоваться…  Но твое бесстыдство  мне   чем-то  по душе. Я решила, что пожалуй  была с тобой чересчур строга, и в знак примирения хочу предложить пообедать. Ты  похудела — все ребра торчат… Апетита нет,  что ли? Надо больше двигаться на свежем воздухе, а не бездельничать… И что Альберто в тебе нашел –  он наверное  игрок в душе, и ему нравится слушать стук  костей  в постели… Напоминает игральные…
– Благодарю вас, госпожа…
Эльза дернула за шнурок, связанный с колокольчиком в комнатушке Крухильды на первом этаже. Пока служанка поднималась, а Зльза молчала, сгорбившись в кресле и обхватив полотенце на голове  перчатками,  я  оглядела бывшую мамину комнату. Гравюры моей любимой матушки, ее  книги, ноты, мольберт и лиру, струны которой она любила перебирать в минуты досуга, вынесли вон. Над кроватью появился аляповатый балдахин на четырех хлипких колоннах, по переливающейся ткани  были  вышиты большие лебеди  с непропорционально толстыми шеями  и карикатурные амуры.  На задней стене повесили   безобразно написанную марину  — хаотическое месиво из красок  больше  походило на похлебку, булькающую  в кастрюле, нежели на убежище  Нептуна.  Возле  окна примостился  шаткий  лакированный  столик, около него стул. На низком подоконнике возле стола красовались  два цветка, которые Крухильда не выпускала из рук в  момент нашей первой встречи  во дворе.  Верхний край горшков находился  почти вровень со столешницей. Я неплохо знаю ботанику, но никогда  не видела таких странных  растений.  Неровные  мясистые стебли, облепленные кривыми  несимметричными  листочками. Соцветие у обоих  напоминало большую ромашку , но у одного цветка оно было бледно-голубым, а у другого  скорее лимонным, с  оттенком охры.

        Появилась служанка с подносом.
– Выйди на минуту, пока   накроют,  – сказала мачеха. – Тебя позовут.
    Я вышла  и встала, прислонившись к шершавой стене коридора. На душе у меня делалось все тяжелее, вопреки  напускному  мачехиному  добродушию, а возможно благодаря ему.  Пара минут до того, как  служанка открыла дверь,  показались  мне  мгновением длиной в год –  как бы парадоксально  это не звучало. Однажды я услышала историю виконта  де Борже, которого  приговорили к смерти за чужое  преступление.  В последнюю секунду,  когда топор палача  со свистом  понесся   к  шее осужденного,  дворянин  попросил у Господа год жизни, чтобы  закончить пьесу в александрийских стихах, замысел которой он с некоторых пор   вынашивал. И внезапно движение  остановилось. Смертоносное лезвие замерло, на дюйм  не дойдя  до   шейного позвонка жертвы. Замолк, задохнувшись,    барабанный бой, в густом воздухе завязли, словно колеса телеги в осенней грязи,   крики черни, собравшейся поглазеть  на казнь. Виконту даровали  просимое.  Через год  он поставил в  трагедии  последнюю точку пятого акта, движение острия возобновилось,   и лезвие отрубило поэту  голову. Для остальных промелькнул лишь  миг. Со мной в  две минуты  случилось что-то похожее… Я думала о матушке, о своих занятиях, о том, что произошло после женитьбы отца. Былое – как странно звучит это слово для моего  возраста – но за год с мачехой я словно  состарилась на полжизни –    продефилировало  передо мной в эти краткие минуты церемониальным шагом…   
– Заходи! – буркнула Крухильда, удаляясь  по коридору.
      Пока меня не было  госпожа Сандрэ    из кресла  переместилась  на стул в темном углу. На столике стояли  миска с супом, хлебница, кроличья лапа под  горчичным соусом с картофельным пюре на гарнир, стакан лимонада.
– Ешь!
 Я стала черпать ложкой суп, и хотя я была голодной, а похлебка вкусной, она   не  лезла  мне в горло.
– Какая жуткая боль! – прошептала Эльза. – Мне словно сжимают голову раскаленными щипцами.  У Крухильды  порошок… Этот проклятый колокольчик — я не могу ждать, пока  служанка притащится, а потом   обратно к себе – и вернется — она ползет  по доскам пола как улитка  по стенке  стеклянной банки,  оставляя липкий след… Пойду сама… Дождись меня тут.
        С этими словами Эльза поднялась, и  пошатываясь двинулась к выходу. Сразу после нее, потянув  неплотно прикрытую дверь  лапой,  в комнату проник Порфирьевич – казалось, кот  ожидал    снаружи.  Первым делом он  по своему обыкновению запрыгнул на стол, и  в тот же миг элегантным движением хвоста опрокинул стакан с лимонадом, так,  что содержимое  оказалось в горшке с желтым  цветком, после чего   не теряя времени даром  полез ко мне на ручки чтобы  его погладили. Мне вдруг  стало смешно.  Граненый стакан по счастью  не разбился. Я  выдворила  невоспитанного зверя   из комнаты и   плотно захлопнула дверь, чтобы мышиный кровопийца и гроза голубей  не смог заявиться снова. Лимонад  стоял с краю, и   на стол ни капли    не попало – все оказалось в почве горшка, так что я просто поставила пустой сосуд   на  место — даже ничего не пришлось вытирать.
          Я едва  доела кроличью лапку, когда Эльза появилась вновь. Она заметно оживилась,  по-видимому средство  уже  подействовало. 
 –  Как  тебе еда и питье ? —  кивая на пустой стакан, спросила мачеха.
– Благодарю вас госпожа – все было очень вкусно.   
– Хм… Возможно, тогда у нас есть  время и для первого вопроса. Ты что, действительно не понимала, что Альберто –  моя добыча, а не твоя, мерзкая девчонка.
– Я понятия не имела, что у вас на садовника  виды. К тому же, вы очень  красивы — кто я такая по сравнению с вами?
– Ты настолько глупа?  Ты не знаешь, что мужик  зарится  на любую юбку, думает он  не  головой, а известно чем… Куда его зашвырнет  нелегкая  угадать  невозможно. Наше дело – забрасывать невод, и ставить силки, а  кто в них  попадется — вопрос  не столько качества  снасти, сколько везения и  удачи… Ты бросаешь сети  в мой садок, ставишь ловушки  в моем лесу  и удивляешься, когда тебя наказывают… Говоришь: «Ай я такая глупая, такая уродливая, что ничего не могу поймать…» Кто тебе поверит.
– Мне совершенно не нужен  Альберто. Он — деревенщина. О чем я буду с ним разговаривать. 
    Эльза внимательно посмотрела на меня;  мне было очень трудно не отвести взгляд от двух солнечных затмений ее ледяных  глаз  – но я выдержала, вспомнив, как мама сказала: «Не плачь!» – и мачеха отвернулась первой.
– Бог мой, о чем  говорить с мужиком — они не для того созданы… Все они тупые – а кто поумнее, с тем лучше не связываться – облапошит и бросит.  В нашей деревне не водилось   не порченых девок твоего возраста,  кроме  блаженных   идиоток… Недаром  твоя мать была ненормальная…
Кровь бросилась мне в лицо. Я стерпела бы  что угодно, но оскорбления матушки простить не могла.
– Не смейте говорить так о моей маме – вы с дочерьми не годитесь ей в подметки!
Мне показалось, что Эльза побледнела под маской.
– В другой раз  я  спустила бы с тебя  шкуру… Но сегодня  я добрая. Чрезвычайно,  поразительно, ослепительно  добрая…И для этого есть причины, которые  ты  узнаешь. В свое    время…  Но будет поздно…    Пошла  вон с моих глаз. В  конуру. Словно твоя   издохшая   псина…  Разрешаю  тебе  сегодня не работать. Надеюсь, я больше вообще  тебя не увижу… Вон отсюда!
   Я вернулась в свою клетушку,  выудила    из-за балки дневник и села его   перечитывать. Хотя слова мачехи о том, что она меня больше  не увидит, показались мне довольно странными,  и даже слегка  зловещими – особенно тон, которым она их произнесла –  за последнее время  даже Изабель  стала привыкать к мысли, что незачем  тревожиться   о будущем, когда  его невозможно  предотвратить. «Довольно для каждого дня своей  заботы» – говорил нам Спаситель… Меня накормили,  позволили  отдохнуть… Спасибо высшим силам,  где бы и кто бы  они ни были. Скорее всего, Эльза просто хотела, чтобы я  до конца дня  не попадалась ей на глаза. Ну и прекрасно. 

     Я  сделала запись   и стала от нечего делать  смотреть во двор, где  мачеха, сопровождаемая Крухильдой,  отправилась в пристройку  совершать   ритуалы. Через несколько минут  туда же осторожно прокрались  еще две тени –  Марта и Берта опять собирались  шпионить.
                Ничто не нарушало вечерний покой. Спустя полчаса дверь пристройки распахнулась, и к дому через двор двинулись Крухильда с мачехой. Обычно служанка со свертком  шла на пару  шагов позади, но в этот раз она почти несла навалившуюся на нее Эльзу, еле перебиравшую ноги. Вероятно,  во время купания  с мачехой случилось  что-то вроде обморока.  Я услышала, как отворилась дверь,  и тело  понесли вверх по лестнице – шаги человека с ношей.  Стукнула дверь в спальню. Скрип  кровати. Судя по звукам, служанка,  не ускоряя  обычной шаркающей походки,  направилась в кабинет к отцу. Затем раздалось  частое   хлопанье дверей,  рысца папы по коридору,  и его невнятные сдавленные крики – отец   подгонял прислугу и громким голосом  звал Марту с Бертой.
            Я вероятно  могла бы помочь... Но  если с  мачехой  действительно случилось неладное…  Едва  ли  больная   обрадуется, увидев  меня.  У нее две  собственные дочки,  папа - врач, он лучше знает, что делать в таких случаях   – к тому же мне по сути  запрещено являться ей на глаза.   Пойду, если  позовут.

            Пока я обдумывала, стоит ли мне идти,    со стороны пристройки  раздался крик. Это был дикий визг – не такой, как Эльзин — словно орали тысячи голодных кошек – так кричат овцы, когда им начинают резать горло на скотобойне… Я кубарем скатилась с лестницы и бросилась во двор. Картина была воплощением кошмара. Берта и Марта, завернутые в   куски ткани  – не то покрывала, не то  простыни,  толкались  посреди двора, прижимая к лицу ладони, из-под которых сочилась липкая, вонючая желто-красная жидкость – их руки до локтей и  дерюга спереди были заляпаны   ею. На шее у Берты, которую  я узнала по прическе и фигуре –  лицо узнать  было невозможно –   прямо на моих глазах выскочила   черная язва размером с половину ладони, напоминавшая  шевелящуюся сороконожку.  Такая же  язва проступала   у Марты на еле   прикрытой простыней спине. Обе  словно  слепые котята  крутились на месте,  не понимая, в какую сторону  бежать и время от времени  сталкиваясь между собой. Я поймала  обеих  за плечи и повела  к дому, проговаривая  успокоительные слова Они покорно перебирали ногами,  слегка  повизгивая.
          Внизу нас встретил отец.   
– Крухильда, Лючия – зкричал он. – Немедленно проводите девушек в их комнаты и уложите. Я сейчас подойду. Ты, Изабель – отправляйся   к себе.  С тобой  позже…
   Внизу все еще слышны шум и возня. Снаружи собралась гроза – на горизонте поблескивают зарницы.  Видимо, мне лучше лечь и постараться уснуть.

               
 
                ГЛАВА  ВТОРАЯ
                САНСУАН

          Сегодня я наконец пришла в себя  в достаточной мере  для того, чтобы дописать в дневнике события той роковой ночи — последней  в родительском доме.
         Обстановка снова поменялась.  Теперь  в моем  распоряжении не  каморка под крышей, но  уютная небольшая комната, два окна  которой выходит в сад.  Предметов обстановки немного, но они удобны и со вкусом подобраны. Кровать под балдахином, комод, небольшой письменный стол.  Кресло в углу. Легкий венский стул из гнутых прутьев.   Листья яблони за окном  начали желтеть и  осыпаться, скрипки осени выводят  снаружи  монотонную мелодию – как  сказал поэт…   На улице  моросит, и   дождь   понемногу вымывает  следы тоски из  моей души… Позавчера я впервые спустилась обедать в обществе деда – до того аккуратная сухонькая служанка по имени Арина  в накрахмаленном  белом фартуке приносила  еду. 
        Мне все еще нелегко, но это уже не гнетущая тяжесть, которая два  месяца держала  меня в постели. У меня открылась пневмония,   медики опасались за жизнь.    Я лежала в жару и   бредила. Меня одолевали кошмары – чересчур  странные и пестрые, чтобы пытаться их здесь описывать… Затем я понемногу  приходила в себя. Видимо, лишь недавно  невидимое внутреннее  «я», которое управляет нашими поступками и присылает нам  сны –  пророческие,  или бессмысленные –    стало наконец успокаиваться,  убеждаясь в том, что мы с ним наконец в безопасности и покое.

         Но,  по порядку.

          Моя предыдущая запись окончилась на том, что я легла, пытаясь заснуть. И хотя события дня были совершенно из ряда вон, накопившаяся усталость взяла свое, и я забылась.
          Меня разбудило появление Шарля. Отец зажег свечу и сел на стул, положив руки на колени. По его щекам  и лысине  катился пот, и он тяжело  дышал. Потом снял очки,  протер их полой жилета и  водрузил на нос.

– Умерла. – сказал он. – Эльза…
– Я очень сочувствую вашему горю.
– Не притворяйся –   ты ее убила, подмешав   в ванну яд. Две  идиотки,  Марта и Берта, подглядывали  и  решили, что если залезут в кадку после матери, тоже станут красавицами  – обе  навек изуродованы. Вода  была   отравлена – это совершенно очевидно   – единичная  смерть после купания еще может быть случайностью, но смерть плюс  двое искалеченных  не оставляют  сомнений в злом умысле. Никому,  кроме тебя,  это не было нужно.  Ты ненавидела семью моей новой  жены – у тебя  мотив.  У тебя была возможность  раздобыть рецепт яда в старинных книгах на мертвых языках и тайком  его изготовить — и ты этой возможностью  воспользовалась.   Ты носила воду –   могла тихонько  подмешать в нее что угодно. Никто в доме  не мог это сделать, кроме тебя. И Эльза перед смертью сказала мне,  что она точно знает, что это ты. Все улики налицо. Все сходится.
– Но я никого не убивала. Я в этом уверена –   никакие совпадения   не имеют  значения. Улики лишь косвенные… Вы доверяете  словам Эльзы? Если бы она знала, что я подсыпала в воду яд, она бы точно не стала принимать ванну. Что  она могла выяснить после того, как Крухильда вынесла ее из пристройки в полубессознательном состоянии.
– Значит, ты за ними подсматривала. Тебе не терпелось увидеть, как сработает зелье… Еще одна улика…
– Разумеется,  я не шпионила, а просто сидела в комнате, потому что Эльза приказала мне не попадаться ей на глаза, и от скуки смотрела в окно.
– Я тебе не верю. Я никому уже не верю… Я верил твоей матери, она родила тебя неизвестно от кого… 
– Разве я не ваша дочь?
– Я бесплоден…  Ты для меня   никто...  Очередной источник страданий.
В молодости я  мечтал, что буду лечить,  заслужу любовь, почет,  богатство.  И  куда меня вынесла жизнь? Кто я такой?  Провинциальный медик, безнадежно отставший от последних  достижений науки – бедный, никому не известный,  вынужденный воспитывать зачатую  от проезжего молодца  чужачку, которая меня  не в грош не ставит... Терпеть рядом с собой двух женщин, которые  только и делают вид, что ты глава семьи, а за  спиной судачат и хихикают в кулачок о каждом  провале,  каждой неудаче  – вместо того, чтобы поддержать и утешить. И  рожают неизвестно от кого.  Я семь лет долбил латынь, и ничего из нее не помню, кроме  десятка  слов, которые пишут на рецептах и пары поговорок – ты играючи осваиваешь  язык  за полгода, занимаясь с матерью.  Есть от чего прийти в отчаяние…
– Я всегда вас почитала. Это мой долг…Матушка никогда не говорила мне о моем настоящем отце, и я считала вас…
– И вот, когда моя жизнь уже клонится к закату, я наконец нахожу нежное  существо, золотой клад гномов, эдельвейс  альпийских лугов, цветок душистый прерий,  идеал, которое действительно  меня любит, которое говорит мне, что я лучше всех, писаную красавицу… И  она   умирает через год, отравленная из  зависти  той, кого я считал почти что своей дочерью…
– Эльза если что и любила, то  только ваши средства.
– Не лишай меня иллюзий! Да, я знаю, что она любила  лишь  положение в обществе, которое я ей мог дать после  ее деревни из двадцати хижин и трактира… Ну и что? Важно не то, что ты знаешь, а то, во что ты веришь. Нет  ничего более  жестокого --  лишать человека иллюзий — и этому ты с  матерью посвятили свои жизни – разочаровывать меня, чтобы показать мне какое я по сравнению с вами насекомое ничтожество. Вы только и делали, что ели и пили за мой счет – и возвышались.
– Матушка унаследовала  ренту – она сама оплачивала свои досуги, одежду и еду,   и мои занятия. А когда умерла,  рента   отошла  к вам…
– С вами двумя совершенно невозможно спорить —  вечно такие   безупречные… Я один — свинья и бездарность… Никто… Она снизошла замуж…Ты сделала  одолжение, считая  отцом… Она повела себя достойно, ничего тебе  не сказав о твоем происхождении…Все страшно  благородные… Один я…   Так  мне  и заявила:  «Я вас не люблю, Шарль. Если я полюблю другого, то оставляю за собой право  изменять. Чтобы вы знали.» Я сказал, что меня это устраивает. Слишком ее любил… Зачем я себе вру –  слишком хотел  получить…  Чересчур гордячка  чтобы  обманывать тайком… Во что бы то ни стало нужно, чтобы я знал. Вы разрушили мне  жизнь,  сделали из меня ничтожество, а теперь отняли последнее, самое ценное…
– Отец, я клянусь, что ни в чем не виновата!
– Если  женщина открывает рот, она лжет… Особенно, когда открывает его  для клятв…   Все мне лгали, все время…
– Но вы верите  Эльзе, она тоже женщина.
– Она ангел!
–Возможно, теперь уже и ангел…  Я, к сожалению, еще жива…
Он снова снял очки, и стал держать их в руках, глядя на огонек свечи подслеповатыми покрасневшими  глазами.
– Перед смертью она заставила меня поклясться, что я тебя убью.  Я не мог отказать умирающей в ее последнем желании…
– Вы на самом деле способны?
– Нет… Я слабый, ничтожный человек… Я знаю, что ты не виновата… Но я дал клятву.    Уходи… Уходи ради Бога, пока я не передумал… 
 – Выйдите из комнаты. Мне надо одеться.
 
  Я накинула на себя первое, что подвернулось под руку, набросила на плечи  плащ, положила  за пазуху дневник. Шарля в прихожей  не было – должно быть, он ушел к себе. Я не стала с ним прощаться.

Снаружи бушевала гроза. Когда я открыла входную дверь, из-за угла коридора появился Порфирьевич. Он вцепился когтями в одежду, словно требуя, чтобы я взяла его с собой.
– Ты действительно хочешь? Там дождь.
Мне показалось, что   он утвердительно кивнул, и я посадила  кота  в корзинку. На крыльце в полутьме я  разглядела  неподалеку  грузный   силуэт Крухльды. В левой руке служанка  держала сумку из холстины, откуда  торчали облетевшие головки двух цветков. В правой  у нее  была метла.
– Иди прямо – сказала она. – Нигде не останавливайся. Пока хватит сил. Ничего не бойся. Тебя найдут. Всего тебе хорошего, Изабель! А я полетела… Мне здесь  делать больше нечего.  Собака сдохла, бешенству конец…
         С этими словами ведьма  забросила за спину сумку, перекинув  лямку через плечо, и    оседлала  летательный  аппарат. Помело  оторвалось  от земли — так взлетает подхваченный осенним вихрем  кленовый   лист –   через минуту сообщница  злых сил   порхала далеко вдали и сверху, на краткое мгновение проявляясь  черным  силуэтом  при вспышках  молний. 
          Я уже ничему не удивлялась.
          Я долго  шла  — сначала под ливнем, потом под  моросящим дождем по размытой  дороге. Ветер продувал меня  до костей, намокший  плащ лип к ногам,   подол юбки запачкался. Башмаки то и дело застревали  в глине, и  приходилось их оттуда с усилием вытаскивать.   Кот, накрытый в корзинке  клеенкой, временами  высовывал наружу круглую морду, оглядывая путь, и, как мне казалось, утвердительно кивал,  как кивает  пират  из  вороньего  гнезда на фок-мачте  брига, увидев  на горизонте  испанский  галеон.    К утру я увидела на повороте  силуэт небольшого двухэтажного особняка. Моих сил хватило лишь на то, чтобы пройти по усыпанной гравием дорожке и  рухнуть перед дверью.
              Ноги вынесли меня к жилищу деда, Петра Андреевича Колокольчикова.   
 **
            Сегодня с утра, пока я завтракала внизу,  в мою комнату занесли множество свертков, коробок, пакетов, кульков, футляров и мешочков, так что на столе образовалась самая настоящая  гора. Пока я в некотором недоумении разглядывала это странное сооружение,  вошел  дедушка.
– Я взял на себе смелость заказать для тебя  вещи первой необходимости. Мадам Солей, модистка,  сняла с тебя мерку две недели тому назад –  я попросил ее  заняться  твоим гардеробом.
           Действительно пару недель  назад, когда я еще была  слаба и не слишком ясно  реагировала на окружающее,  появилась сухощавая дама в пенсне и с ридикюлем. Она  неразборчиво хмыкая, бросила  вышитый бисером  мешочек на стол,    обмотала   меня с головы до ног портновской лентой,  записала цифры  в тетрадь, закинула  ленту  вместе с тетрадью обратно  в сумку  и ушла, так и не поведав  мне  ничего членораздельного. За время, прошедшее с  визита,    я  успела  совершенно о ней забыть. Конечно же, после всех перипетий  Флеранжа, мне было не до модисток – я, как   кармелитка в келье перекидывает   четки,   перебирала   в голове череду загадочных  событий, случившихся в отеческом доме –    но чем больше я  думала о происшедшем, тем меньше понимала его   причины. Кому могло понадобиться  подмешать яд в воду для купания? Это, самой собой,   не мог сделать Шарль, считавший  мачеху ангелом. Лючия  – чересчур наивна.  Альберто?  Для чего?  Я действительно  была  единственной, у кого были и мотивы, и  средства – но я   не виновата…  Неужели,  Марта с Бертой задумали  извести  собственную мать? Но почему  они сами тогда полезли в отравленную воду?   Или  Эльза, которую мучили мигрени,  покончила с собой?   Но что у нее болела  душа, или  что ее мучила совесть  я не верю. У нее не было души, ни совести.

– Примерь, пожалуйста,  обновки  – продолжал Петр Андреевич –   и попроси  Арину если нужно  что-либо ушить, или подправить - и ты не можешь сама.  Мадам Солей знает,  как одеваются   девушки твоего возраста, и  у нее недурной вкус –  однако если тебе понадобится что-нибудь еще, скажи мне. Надеюсь,  ты  потратишь на примерку  меньше  пяти  часов и уложишься до обеда…
С этими словами он подмигнул мне,  улыбнулся  и исчез  так быстро, что я  даже  не успела его поблагодарить. 
Для начала я  открыла коробки   одну за одной, разрезала  ножом для книг  бечевки на свертках  и разложила  появляющиеся на свет    вещи на  кровать,  стулья, подоконник. Обувь — на пол. Шляпки — на этажерку… Сказать, что я была приятно  удивлена — значит ничего не сказать...  Я была удивлена, насколько приятным оказалось мое удивление…

Ладно, Изабель, не ври. Ты просто прыгала от восторга… 

В моем рапоряжении  оказались:
       Два легких фуляровых платка. 
       Шаль из белого  кашемира, тонкая, мягкая,   но очень  теплая.   
       Легкая летняя шляпка из соломки – с пленительным  запахом луга.
       Широкополая феторовая шляпа с  пестрой  жаккардовой лентой, крест-накрест перевязанная  большим бантом.
       Два летних и два осенних платья — бежевое,  маренго, в горошек, и шелковое.
       Жакет и  еще один жакет — трудно сказать, какой лучше.
      Две шерстяных и две хлопчатых  юбки – та, которая  в клетку, очень милая.
      Восемь пар чулок. 
      Полдюжины рубашек.
      Шубка из лисьего меха с капюшоном… 
      Замшевые ботики.
      Козловые сапожки красного цвета с высокой шнуровкой…
      Перчатки – нитяные и кожаные… Они лайковые — сама нежность, когда их наденешь, то  через минуту  забываешь, что это  кожа  ягненка, а  не твоя собственная …
      Махровый халат с вышитыми моими инициалами   IJC…

    Мадам Солей позаботилась   и о  мелочах:  гребни, заколки для волос, кружевная накидка  и изящная  черная бархотка….
     Кажется,  пять часов это много, но когда надо перепробовать столько комбинаций…      

   «Изабель,»  —  зудит  Жюстина. — «Одежда нужна нам для защиты от непогоды, для работы, или сна. Но люди сделали из нее способ заявить остальным о своем положении  на общественной лестнице. Женщины  с помощью двух служанок заталкивают  себя в корсеты, напоминающие пыточный  инструмент «железную деву», калечат себе ступни каблуками — так  конкубины китайского императора  уродовали  их слишком маленькими ботинками до невозможности ходить,   и садятся на лошадь  в платье с оборками — клочки  остаются на придорожных кустах. Надев модную шляпку,  ты не поумнеешь, кринолин не сделает тебя настойчивее в достижении целей, а кружевная мантилья не научит достойно переносить несчастья. »
  «Не занимайся морализаторством, Жюстина! Если в жизни все исключительно  разумно, это по-твоему жизнь, а не учебник тригонометрии? Лучше пойдем скажем спасибо дедушке. Ему  будет приятно. Он старался и заслуживает благодарности. » 

**
    Месье Дюпен дает мне уроки  фортепьяно. У  педагога  висячие усы моржа, и выражение лица как у проглотившего   мышь енота.   Он говорит не повышая и не понижая голоса и  барабанит по клавишам равномерно и бессмысленно на манер автомата. Локти на нужной высоте, корректная апплиактура   и   темп по метроному  — вот  что его беспокоит. Вместо того, чтобы обучать  музыке,  он мог бы колоть дрова — но  педагогу больше платят. Мэтр  мечтает о том, как отсидит свои два часа, вернется  в  холостяцкую каморку на чердаке, разожжет печурку, поставит на нее чайник, вдвинет затекшие  ноги в уютные пантуфли  и развернет пахнущую свежей  краской газету. У него  есть  цель:   скопить на женитьбу чтобы  не было так одиноко и скучно, но  когда наберется достаточно, супруга  станет  ему уже ни к чему.   Он привыкнет… 

**


            Виконту де Борже, сочинившему пьесу под топором палача, и одно время служившему смотрителем государственной  коллекции книг,  рай представлялся некоторым подобием библиотеки.
            Возможно, он имел в виду что-то похожее на  дедушкину.
            По  периметру большой комнаты установлены большие  шкафы из лиственницы.   Примерно на половине их  высоты проходит галерея, но все равно   для того, чтобы достать фолиант  с верхней полки  нужна  стремянка.  Собрание настолько   обширно, что  на  него заведен каталог, за который отвечает  секретарь господин  Шапуто. Раз в месяц он заносит на карточки  новые поступления.   Разумеется,   искать  в  каталоге не обязательно  можно просто разглядывать корешки, вынимать и листать  тот  или иной том  —а  полистав,  поставить его  на    место – обычное требование всех библиотек. На  обложки книг  наклеены  этикетки с буквами и  цифрами, пользуясь которыми  место   фолианта  на полке нетрудно установить.    Значительная  часть собрания –  не особенно  интересные мне труды по математике, физике, баллистике,  инженерному делу; меня куда больше   занимают   иллюстрированные трактаты по ботанике, зоологии и географии. Я обожаю читать про дальние страны,  нездешних  зверей и птиц, разглядывать древние города и памятники  на гравюрах. И, кончено же,  питаю слабость к хорошо написанным романам и книгам по истории. Мне также нравятся биографии и мемуары. Всего этого у деда больше  чем достаточно.
        В двух  углах  по диагонали стоят глубокие кожаные кресла, у задней стены  плюшевый диван с резными ножками. Посередине — большой стол,  за которым удобно  делать заметки – на  его коричневом  сукне  два бронзовых канделябра, изображающие голову Медузы — свечи удерживаются в пасти змей на голове этого мрачного  божества.   
       Теперь  зима, и я  провожу в комнате дни напролет  – на улице все равно  делать нечего  –   слякоть и грязь.   
       Дедушка  днями работает, он   либо в кабинете, либо в  подвальной  лаборатории  — занят   химическими и механическими опытами. Кроме прочего  он   надзирает   за  мастерской, где готовят   приборы  сложного вида и  малопонятного назначения. Латунные трубки, медные цилиндры, зубчатые колеса, увеличительные стекла – у всего  есть  некая нездешняя   красота, хотя  вещи, разумеется, лишь  служат тому, для чего созданы – сколь бы странной   ни была эта цель. Возможно, красота — лишь соответствие формы содержанию и в конечном итоге красиво  то, что наилучшим образом выполняет свое предназначение…
        Можно ли сказать тоже самое о людях? У женщин скорее  наоборот — наше предназначение — быть красивыми… Какая-то не очень удачная мысль, правда, Изабель? Но раз написалась, пусть остается. 
 **
             Знакомых у Петра Андреевича немного, главным образом   его коллеги – ученые,  инженеры.  По вторникам и четвергам  они  пьют в библиотеке кофе, закуривают помещение до густого тумана, играют в шахматы и карты, разговаривают   о политике и прочих тоскливых  вещах.
              Я  по возможности  исполняю  на этих вечерах роль хозяйки дома;  иногда меня  просят сыграть  на  фортепьяно и вежливо хлопают, слушая   Моцарта  — публика, однако,   оживляется лишь  когда я импровизирую попурри из оперетт Оффенбаха.       
             Недавно месье   Х  тщетно  пытался объяснить мне детали устройства паровой машины. Она пыхтит и крутится — что еще надо о ней знать?   Утомившись двигать туда-сюда ногой, кривить губы – и прочими способами демонстрировать, что тема меня не слишком занимает  – вплоть до неприкрытого зевка – намеки, которые любой мало-мальски чувствительный  индивидуум немедленно бы уловил и сменил тему –   но которые  господин ученый, удрученный    собственным умом,  упорно  игнорировал  (боже мой, сколько  «у»  на строчку текста  -   разве можно писать  так уныло…  )  – я сказала, что механизмы не делают нас  лучше, или счастливее – и  даже не избавляют  от работы. Мальчишка, который раньше  пас овец на лугу – смотрел на облака,  мог полчаса  подремать в тенечке –  ныне  узник   в грязном и шумном сарае – он перекидывает  рукоятку, управляющую подачей пара для откачки воды из шахты –   железо, которое добывают из недр идет на то, чтобы произвести  еще больше  паровых машин — и поставить за их рукоятки  еще больше  мальчишек…      
      Инженер возразил, что в последних моделях для подачи  пара предусмотрено специальное   устройство, делающее участие человека  излишним.  Значит,  теперь малолетку выгонят  вон – ответила   я –  а  перекидывать рукоятку  вправо-влево  — все, что он умеет… У него останется одна дорога  – воровать,  чтобы не умереть с голода, и он окончит жизнь в тюрьме.   
      В ответ мне сообщили, что я юная ретроградка и противница прогресса…
     Похоже,  эти  солидные господа в твидовых сюртуках и цилиндрах  до сих пор   не выросли из коротких штанишек с лямками, и проводят время  за строительством  замков  из кубиков на полу гостиной.
 
            Однако,   неделю назад  в библиотеке объявился  действительно любопытный персонаж. Господин М., как мне объяснил дедушка, отпрыск династии банкиров, но не участвует  в управлении  семейным делом. Наследство дает  ему возможность   путешествовать, изучать живопись и заниматься сочинительством. Его перу принадлежит жизнеописание нескольких итальянских художников, трактат о чувстве прекрасного  а  сейчас он занят историей   несчастной страсти аристократа;  он не хочет делиться содержанием  книги  до ее завершения.  По словам деда, действительные  знатоки считают  М дилетантом  –  его суждения о полотнах во многом поверхностны, а биографии художников –  компиляция, хотя  и  не без достоинств. 
                В    Сансуан он  приехал делать выписки из  пергамента с апокрифом  12 века. 
                М около пятидесяти, у него тонкие усики над верхней губой, легкая седина на висках, он помахивает  тросточкой,  как дирижер палочкой. Мы с ним около часа разговаривали о современных поэтах, с некоторыми из которых он знаком лично.

      В ходе разговора я немного запальчиво  заявила,  что рассуждать о стихосложении  как о ремесле наподобие изготовления сапог значит   принижать поэзию.
      Г-н М возразил, что куда  сильнее  принижают поэзию  те, кто отрицает   в ней  умение и упорный труд. Именно такие типы в первую очередь  плодят уродливые  сонеты, тошнотворные элегии и напыщенные  рондо. «Обыватель думает, что Лепаж пишет легко и непринужденно. Я видел его рукописи — там нет живого места. Если стихи — цветок, то поэт — почва из которой они растут –  черная и грязная…  »   
     Прощаясь, он попросил  разрешения иногда   писать мне письма.
  «Для меня естественнее изъясняться на бумаге. Порой  мне кажется, что когда я говорю, то читаю текст, записанный кем-то  у меня в голове.»
      «Конечно же, мне будет очень приятно!» - ответила я. И я действительно так думаю.   

      **
         Дедушка  представил меня дальней  родственнице мамы, мадам Троншан,  сгорбленной  временем старушке  в старомодном платье с бантами; она  почти не покидает  кресла в гостиной посреди увитого плющом  домика в глубине  фруктового сада.
– Вам надо дождаться осени — сказала она, слегка кивнув головой  после моего книксена. – сейчас сад в цвету, в сентябре на ветвях будут сливы, яблоки и груши – здесь собраны лучшие сорта,  самые сладкие и ароматные… Весна – время завязи, плоды созревают позже. Всему свое время…     Пьер попросил, чтобы я рассказала вам немного о   жизни при дворе  –  продолжала старушка –   Он думает, что  знание этикета,  нравов и обычаев высшего общества  сможет вам  пригодиться… Если вы будете заходить к бедной больной  по средам в три пополудни,  мы станем  пить шоколад с бисквитами, а я буду вспоминать  юность. Мне кажется, ваш дедушка  правильно  сделал,  отправив  вас ко мне. Он превосходный инженер и  управляет  машинами, но люди, знания которых ничтожны, вертят им самим куда ловчее, чем он сам  управляется  с шестеренками   и циферблатами.  Скажите, вы хотите быть самой красивой и могущественной?  Стать божеством, королевой?    
    – Смертному не дано быть божеством. Только цезарь на смертном одре может говорить, что превращается в бога. А королевы, насколько я слышала,  обычно   несчастны. Их третируют  супруги, им рубят   головы… Их семья -дело большой политики, а дети — собственность королевства.   Они гибнут  в расцвете лет…    Если бы мне предложили  выбор – быть страдающей королевой,  или счастливой прачкой  – рыдающей  красавицей, или хохочущей   дурнушкой... Рассказывают  про бедную и счастливую семью. Богатый сосед так им завидовал, что подарил  каждому по тысяче дукатов. Для начала, они попрятали деньги  по  углам.  Потом они  все  начали  подозревать, что остальные  хотят их обокрасть. Затем стали один другого  бояться, наконец ненавидеть. Счастье улетучилось.   Мудрецы утверждают, что идеальна  середина –   место, одинаково  удаленное от бедности и богатства,   всемогущества и бессилия… Центр окружности.  С другой стороны,  мне никто и не предлагает красоты и власти… Если бы предложили, по правде говоря даже и не знаю, нашла бы я силы отказаться, или нет.
– Я ожидала от вас другого ответа…. Почти все знакомые мне  девушки  мечтают  носить корону.  Мудрецам  не место в свете; и  с вашим  чересчур философским настроем  вы ничегошеньки  там не добьетесь, а мои уроки вам не  помогут.  Но я скучаю, Изабель. Так что, если вам будет любопытно  –  или просто жаль  одинокую старуху –   заходите время от времени  посидеть…  Просто так… Кстати, первая вещь, которую вы должны знать о свете – там никто не станет  ничего делать  просто так… Моя подруга Гортензия была любовницей министра, и второй человек в министерстве почти каждый день присылал ее   мопсу  Феличе  жареные кроличьи головы. Гортензия считала, что  это – пустяк из чистой симпатии, и  очень мило с его стороны. Но  после того, как министр умер – на следующий же день –  посылки   прекратились. Когда подруга  поинтересовалась, отчего  у кроликов закончились головы, чиновник ответил, что знать не знает ни о каких грызунах,  он занятый человек и не надо  отвлекать его  чепухой. Таков свет…
– Вы очень любезны, госпожа Троншан – ответила я.  – Разумеется, я с огромным  удовольствием буду слушать    ваши истории – особенно, если они столь же поучительны, как эта  –   к тому же,   я без ума от  шоколада. Если позволите, я стану  приносить бриоши —  я пеку  их сама и  они  по общему мнению  мне удаются не хуже, чем супруге короля,  Антуанетте.   
 На этом мы с ней расстались, условившись относительно   моего следующего  посещения.
**
           Почти полгода прошло, прежде, чем дедушка заговорил  о маме. По некому  молчаливому уговору мы избегали тем,  связанных  с  Флеранжем  – Петр Андреевич полагал, что вспоминать о случившемся  мне  будет  слишком тяжело,  да  и у меня не было  желания  ворошить былое.      
              Разумеется, я не стала  ему говорить, что Шарль — не мой настоящий отец, но сегодня   в разговоре упомянула, что мама и он  были очень разные люди – каждый жил сам по себе, в отдельном от другого  мире,  и  не особенно  понятно, зачем  они вообще были вместе.   
– Знаешь,  Изабель, я был против  этого брака –  заметил  дедушка. –  Мне очень хотелось наследника, но на свет появилась  Анна...   Я считал, и продолжаю считать, что рассудок  женщины ни в чем  не уступает мужскому – исключительно   недостатки образования не позволяют женщинам в должной степени раскрыть свои способности –  и я решил проверить на практике справедливость моей  теории. Так как твоя бабушка умерла, когда Ане было несколько месяцев, и  я стал воспитывать и учить  дочь  так,   как воспитывал бы мальчика. У нее не было особенных  способностей к математике и точным наукам, но  обнаружился  неплохой дар к языкам, музыке и  интерес к искусству, живописи прежде всего. В целом, ее  успехи   были ничуть  не хуже, чем у лиц одного со мной   пола. Однако  я не учел силы общественных предрассудков.  Повзрослев,  Аня  стала распугивать  претендентов,  демонстрируя им, что лучше  знакома с ботаникой,  римской историей, либо «Божественной комедией». «Они все глупые » – говорила она мне. «Никто из них не умнее тебя.» В глубине души я был с ней согласен –  кандидаты  особенно не блистали –     но когда ей стукнуло 25, и она все еще продолжала штудировать римских классиков и труды по ботанике, я всерьез начал опасаться, что она так никогда и не найдет себе пару.
         Щарль появился в доме,  пока  я лежал при смерти. Я опасно  простудился, наблюдая зимой    за полетом сделанного  мной гигантского   воздушного змея. Лекарь  оказался поблизости,  а тем временем  недельный  снегопад отрезал Сансуан от мира и лишил обитателей  поместья  возможности заполучить  действительно знающего медика. Шарль дремал   в кресле у моей постели пока  я  лежал без сознания. Он прописывал  кровопускания как  микстуру от кашля.    Нвзло   варварскому  лечению природа взяла свое, и   я  выздоровел, но   Анна вбила в свою голову, что  господин Сандрэ был  в процессе чем-то иным, кроме  помехи  –  из  благодарности она   приняла его предложение – лекаришка  не на шутку  влюбился.   
        Я отговаривал   ее от  неразумного поступка – она шла замуж без любви  – из ложно понятой обязанности –  за  ничтожество, горохового шута,  моль  в  мышином  сюртуке, … Разумные аргументы  не действовали, как это почти всегда бывает с разумными аргументами — в действительно важных вещах люди, как я осознал на горьком опыте, руководствуются  чем угодно, кроме разума.      Я надеялся, что лекарь  откажется от женитьбы,  когда я лишу Аню приданого – разумеется, ее личные средства были оговорены в брачном договоре –  но я плохо представлял  характер твоей мамы… Она все равно сделала что хотела,  к тому же  сказала, что я, препятствуя браку,   вычеркнул меня  из ее жизни, наговорила   кучу   дерзостей  и глупостей…   В конечном итоге  твоя мать  поступила как любая другая   женщина на ее месте – и я решил, что видимо  моя гипотеза была  не совсем  верна, и  пол воспитанием до конца изменить все-таки невозможно. 

      Честно говоря, я не очень поверила в дедушкину версию происшедшего – от его идеи, что мама вышла замуж за Шарля из благодарности я вздрогнула, как вздрагиваешь от фальшивой ноты. На досуге  я стала размышлять о причине такого ощущения, и  мне подумалось, что  пределы благодарности ставятся справедливостью – чрезмерная оплата  несправедлива – и если чувство справедливости развито у обоих сторон, то слишком большая благодарность  не должна  ни предлагаться,  ни приниматься.  Не уверена насчет Шарля, но мама  –  как я ее знала –  была  справедливым человеком. Разумеется, нельзя отрицать минутных движений сердца…
          Бог мой, Жюстина  –  я  перечитываю    –  словно  твоими  устами глаголят   Ларошфуко с  Шамфором  – вот что делает  с бедными девушками безвылазное сидение в библиотеке.  Еще немного –  ты закажешь  себе пенсне как у модистки г-жи Солей, прикупишь   пару синих чулок и уйдещь  послушницей в какой-нибудь научный монастырь, где  будешь  изучать секреты скрещивания  сортов гороха,  или шлифовать линзы… 
Но что все-таки случилось с мамой? Ради чего  она связала  жизнь с молью  в  сюртуке мышиного цвета ?

      
     **
Милая Изабель

          Надеюсь, вы разрешите  мне не пользоваться в переписке  именем Жюстина   – юстиция –  с ним у меня неприятно   ассоциируются кружевные  жабо и красные робы судейских, деревянные молотки, которыми  выколачивают последние гроши  из несчастных  жертв правосудия, запах сургуча и  чернил, наждак  папок,  крупинки  песка на желтоватом пергаменте;  Изабель же   --  это летний зной,  гроздья винограда, рой мушек над плодами, лоза, цепляющаяся за крутой склон, изрезанный уступами  словно  японский садик под микроскопом,    пустое  небо – нет,  там несомненно   должны быть облака – в их отсутствие  голубизна не завершена, недостаточна,    она  принадлежит горам или пустыне --  слишком  непорочна;    чистота давит, наводит на мысли  о больнице,  об операционной  –  о  фасетчатой лампе, нависающей вывернутым наизнанку циклопическим взглядом  насекомого – врачи   называют ее  «бестеневой»;  безоблачное   небо не знает оттенков,  как   ваше первое имя...   
     Вы упоминали, что  прочитав  складываете мои письма а шкатулку из амаранта с палисандровыми вставками, собрание  за год перевязывается  ленточкой  и укладывается в одну из ваших   девчоночьих    папочек с фиолетовым  тиснением  –  я, как и вы,  неравнодушен  к дорогим    канцелярским принадлежности – тряпичной  бумаге с водяными знаками,  вываренным в щелочи  гусиным  перьям лучшего качества, чернилам не – упаси бог -  водянистым, но и не слишком густым – что может быть отвратительнее комков над i и  j --   сложив корреспонденцию,   вы отмечаете на папке дату и ставите в углу:   «Письма господина М.  к   м-ль  Жюстине Сандрэ ».  Прилежание первой ученицы…       
     Я пишу вам, положив бумагу на дощечку, а дощечку -- на обнаженную спину Ариадны, устроившейся на кушетке в позе кокотки Фрагонара.  Ариадна штудирует учебник – она  готовится к экзамену по одной из своих нестерпимо точных наук; мечтает  когда-нибудь  внести  вклад в укрепление обороноспособности королевства;   она занята   усовершенствованием боевых монгольфьеров. Наполняемые горячим воздухом, эти  многократно  увеличенные китайские    фонарики   быстро теряют подъемную силу,  а поддерживать в воздухе костер хлопотно и небезопасно, посему  ученые   предлагают заправлять воздушные суда   газами легче воздуха  – корзина  с драгунами  плывет в облаках,  как пробка в ручье –  я припоминаю  суденышки моего детства из разрубленных пополам  затычек от «Божоле»,  увенчанных  зубочисткой  и бумажкой вместо паруса...  Моя прелестная спутница с увлечением описывала мне редкий  материал, подходящий в качестве наполнителя: он не горит, что имеет первостепенное значение для наших ганнибалов и помпеев.   Однако, подобный газ слишком дорог в производстве.  Недавно хитроумными методами было доказано, что нужное   вещество в избытке имеется на солнце, и Ариадна загорелась идеей добыть его оттуда, но светило чересчур горячо.  Надеюсь, я не особенно разглашаю военную тайну…  Я посоветовал отправить экспедицию к звезде ночью – она сняла очки, долго хохотала и сказала, что я ничего не понимаю в астрономии… Зато я понимаю в очаровательном задке Ариадны до которого в любой момент могу дотронуться ладонью. Он на ощупь упруг и прохладен, как одна из маленьких  средиземноморских дынь с гладкой зеленой кожурой  – мы лакомились ими  на пляже недалеко от Ромпелье, где мои родители проводили лето; служанка приносила к морю корзину с нарезанной ломтиками дыней и грубым пшеничным хлебом,  и  мы с сестрой заедали дыню ароматными ломтями под крики чаек и  шум волн,  набегавших на берег бухты – мама вязала  салфетку, а отец плавал, и  мама кричала: «Мишель, ради бога не заплывай за буйки, здесь течения»… Отец,  разумеется,   не боялся никаких течений…



              Вы просите меня, дорогая Изабель, рассказать вам о природе влечения, о которой как девственница имеете лишь отдаленное понятие. Увы, она, эта природа, крайне плохо укладывается в слова. Так музыку – явление главным образом временное – почти невозможно выразить в живописи,  вещи главным образом  пространственной. Любовь же существует вне пространства и времени – чем ее выражать? Ее можно только ощущать – или нет. Воспоминание о ней, либо ее предчувствие  вызывается знаками, как дух  заклинаниями – ритуальным кругом, четырьмя дюжинами свечей, запахом ладана и благовоний --    но прежде, чем понять знак,  необходимо каким-то образом заранее знать, что  им обозначается – комбинируя знаки, мы получим лишь другие знаки  –  ничего более. Лишь математику - перевернутую пирамиду символов, восходящую к промозглой бесконечности...  Необходимо, чтобы мы могли  на каком- то круге обозначений опереться на нечто, ранее нам знакомое…  Так ученик внезапно узнает в целых числах камешки, или пальцы на ноге – но тот, кто всю жизнь провел, закрыв глаза, как рыба плавая в аквариуме   – что он поймет о числе?

          
        И к чему знать – когда можно воспринимать непосредственно?  Если бы мы точно знали, что мы такое – вам не кажется, что жизнь была бы просто невыносима? – шевеление мельчайших частиц, из которых мы состоим – монструозный механизм с колесиками, балансирами и пружинами за окошком лавки часовщика…
                Кстати, уже почти два – извините меня великодушно, мне уже надо спешить – и я хочу отправить письмо с вечерней почтой… Прощайте. До следующего раза…
                С искреннейшим почтением. Ваш М. 
         

 **
         У меня сломалась иголка, ища новую  я открыла яшик, в котором хранились оставшиеся от мамы швейные принадлежности. Когда я вынула коробочку с иголками, то заметила  в глубине  сделанный из вязальной спицы крючок, чрезвычайно  похожий на тот, каким я доставала дневник из-за  балки. Оглядевшись по сторонам, я без особого труда обнаружила место возможного тайника –  окованный железом  большой   сундук не подходил  к стене  вплотную, а  рука не доставала  до дна щели.  Я пошарила  там крючком, и вскоре выудила  мешочек  из холстины, родного братца  того, в котором я  прятала дневник от сводных сестер.  Тетради там, однако,   не было — лишь   конверт без адреса.   
         
       «  Любезный батюшка,
 
     Не знаю,  дойдет ли до вас это письмо – осмелюсь  ли  я  вручить его – или же  оно  будет   уничтожено – возможно,  спрятано...   
         Вы видите в моем решении выйти замуж за Шарля безрассудный  каприз взбалмошной девчонки… Вы сказали мне, что не считаете возможным перечить моей свободе, даже если эта свобода  в конечном итоге  пойдет во  вред злоупотребляющему ей. Благородный человек делает что хочет и отвечает за последствия – этим он отличается от черни, мечтающей, чтобы ее вели под руку –  холопы  стремятся   обвинять   в последствиях вожаков…  Но  вы сделаете то, что в ваших силах, чтобы предотвратить  брак, который с вашей точки зрения принесет мне одни  несчастья –  постараетесь отговорить Шарля, лишите меня приданого…   Это, конечно же,   ваше право… 
           Я понимаю, что с  разумной точки зрения мой поступок абсолютно, совершенно и  безнадежно глуп.
          Мне чрезвычайно  стыдно, что я дала Господу  обет выйти замуж за врача, если он  сумеет вас вылечить. Это противоречит всем принципам, которые вы столь долго, с такой добротой и терпением вкладывали в мою голову. Вы учили меня, что все в природе закономерно, что Верховное Существо  — не кучер, направляющий  коней в упряжке жизни, но часовщик, однажды сделавший механизм, который,  благодаря запасенной в  пружине энергии,   движется   далее по собственным несокрушимым законам. Вы  разъясняли, ссылаясь на  ученого господина   Дидро: «Все наши поступки заранее записаны в Большой Книге Судеб;  чему суждено случиться,  случится неизбежно, закон причин и следствий непоколебим   в  мельчайших его разветвлениях.  Совершенный разум мог бы предсказать за две недели, что  я точно в этот момент произнесу эти слова и  почешу себе нос... То, что совершенного разума нет в природе, ни о чем не говорит – если бы он существовал, то дал бы объяснение и этому факту тоже, как дал бы объяснение всем фактам вселенной…       Опираясь на  подобные принципы, мыслящий человек естественным образом приходит  к выводам, что   просить  чего-то у Бога  глупо и бесполезно — он  не в силах изменить ход вещей, как не может сделать бывшее не бывшим. Посему…»
     Да, посему… 
        Вы сами, дорогой отец, учили меня никому не верить на слово, но  во всем   разбираться самостоятельно… «Каждый философ  твердит  свое, » – повторяли  вы мне. «Если двое аргументировано   обвиняют друг друга в глупости, оба скорее всего  правы... Даже если доказано, что крокодил не красный, еще не следует, что он синий…Аристотель… »
    Однако,  когда речь идет о ваших собственных принципах, вы тверды, как скала…
    Но не из каждого можно и нужно делать мудреца – особенно это относится к женщине.  Я выскажу еретическую мысль – не из каждого стоит пытаться его сделать.
          Вы очень сожалели, что жена родила вам младенца  неправильного  пола; вдохновясь   идеей, что различие мужского и женского разума  несущественно,  и все зависит от образования,  вы после кончины матушки  воспитали меня так, как воспитывали бы  наследника. Вместо того, чтобы играть в куклы я, одетая в синие  панталоны с лампасами, в белой рубашке,   с игрушечной треуголкой на голове  рубила воздух  деревянной саблей. Вы  преподавали мне столь любимую вами тригонометрию, и сердились, когда  я ее плохо понимала… Честно сказать, я ее  не поняла вообще, и мгновенно   забыла, едва положив учебник на полку.    Любезный отец, свойства тангенсов  хороши в баллистике – к чему они в любви или дружбе – теоремы сложения углов  не помогут мне лучше чувствовать на языке  вкус клубничного  мороженого июньским  днем…   
              Чем больше я подрастала, тем яснее  ощущала, что сводить жизнь к рассудку означает  безнадежно ее обеднять – что  самые приятные вещи  –  дарить и получать, любить и быть любимой – не имеют к разуму почти никакого отношения. Мы не делаемся лучше от того, что кто-то считает нас хорошими, и  не делаемся хуже от того, что кто-то считает нас плохими.   Но   нам как воздух нужна  от других крупица любви и уважения –  мы готовы  на крайности – даже рисковать собственной жизнью –  лишь бы   заслужить одобрение окружающих… 
           Любовь шествует впереди знания.  Давать человеку знание без любви означает кормить его трюфелями и лимбургским сыром — лишив воды, лука и ржаного хлеба. Если он  и выживет на подобной диете,  то станет калекой. 
          Я поклялась, что выйду за Шарля, если он вас вылечит потому, что вас любила. Только потому… Я благодарна вам за то, что вы сделали для моего образования — вы открыли мне  прекрасный мир искусства, книг, музыки, языков  и поэзии;  мир,  недоступный для слишком многих  одного со мной пола  –   я бесконечно благодарна вам за этот дар.
           Но вы – я уверена – обязательно  найдете в моем поступке какие-нибудь смешные и  низменные  мотивы – обнаружите  в нем  дешевый механический интерес — именно так  – с позиций маховиков  и балансиров – склонны вы объяснять людские дела. Наверное, вы скажете что-то вроде того, что я, сама того не ведая, в глубине души  хотела освободиться  от вашей опеки, которая меня  тайком от меня самой  тяготила. Посему   странный пакт с «высшими силами»  –   именно так — в уничижительных  кавычках... Если отец  умрет, вы будете от него свободны, не выходя замуж, а если нет  – будете свободны от него замужем. Выигранная  партия — независимо от исхода…
         Страшнее всего, что против этого бесчеловечного аргумента ничего   нельзя и  возразить. Если нас толкают могучие подсознательные силы, безразличные к морали… О чем тогда  любовь? О чем Бог? Иллюзии –  фиговые листки, которыми Адам и Ева  прикрывают постыдную для них после грехопадения    наготу…
       Я перечитала свое послание. Оно крайне сумбурно и  ни в чем вас не убедит. Еще одна    глупость вашей бестолковой дочери… Лучше я сожгу его и забуду о его существовании. Но я сделаю это завтра… Сегодня я уже не способна пошевелить  пальцем   — я провела полдня, сначала  составляя, затем переписывая  набело. К чему? Оно никогда  не  дойдет по назначению… 

             Ваша Аня »

**
    Мадам Троншан рассказывает мне по средам о  придворной жизни.
–  Не думайте, Изабель, что короли слишком   отличаются от простых смертных. Люди  под мантией, как  и  под рубищем,  прежде всего  люди – и мужчины. Им  нужна та, которая  будет видеть в них именно человека, а не королевское величество – готовых постоянно хвалить  вокруг них   в избытке.  Особам высоко ранга  нужен не столько тот, кто их чтит, сколько понимающий движения их души  и способный   задеть струны их сердца…
     Однажды, наследнику  трона привели на свидание  известную красотку в сопровождении простушки. Приведший дам отлучился, и по   какой-то ошибке в кабинете оказалась лишь невзрачная компаньонка. Через полчаса, когда сопровождающий объявился снова, наследник уже  вытолкал девушку  из спальни со словами: « на сегодня дело сделано, другую приведете   в следующий раз...». Обиженная красавица растрезвонила эту историю по всей округе, но случившееся  скорее поучительно, нежели забавно – если мужчине хорошо с женщиной,  она для него достаточно красива… Будет ему с ней хорошо  полчаса,  или полжизни  –  вопрос не столько ее  оболочки, сколько содержания. В драгоценный хрусталь благородное вино  Бургундии  слуга  наливает  из пыльной бутылки, двадцать лет  пролежавшей в   погребе с паутиной по углам… Но жидкость в обоих случаях  та же самая…     Чересчур  ослепительная   подруга – как слишком богато украшенный золотом камзол –  очевидный  признак дурного вкуса. Никогда не связывайтесь с тем, кто на балу одет лучше всех – скорее всего, это мошенник… Одна моя знакомая привела такого красавчика в спальню, и стала расстегивать корсет, ссылаясь на жару, а он, вместо того, чтобы ее обнять, полчаса крутился перед зеркалом, пока она его не прогнала, сказав, что у нее болит голова…
       Толпа полагает, что венценосные особы  обращают внимание лишь на писаных красавиц,  но в действительности среди любовниц короля были хромые, одноглазые,  матери семейств на двадцать лет его старше…
    Пока человек молод, ему кажется, что нет ничего лучше признания, славы, любви окружающих – но под старость он зачастую  понимает, что родиться монархом, или его возлюбленной  — всего лишь судьба; иногда  далеко не  лучшая  судьба. Не обязательно делаться   министром, или его спутницей – надо уметь радоваться жизни, и  для начала  не принимать особенно  всерьез  ее вторичные обстоятельства, слишком часто не зависящие от нас…  К сожалению, до этой несложной мысли  многие доходят чересчур  поздно — когда наше земное существование, истраченное  в погоне за призраками,  уже клонится к закату… 

– Мадам,  – спросила я. – Вы так хорошо знаете  людей. Возможно, вы сможете пролить свет и  на мою историю?
  И я рассказала ей что случилось во  Флеранже –  таинственная смерть мачехи, увечье сводных сестер, ночь моего бегства… Старушка внимательно слушала, иногда задавая вопросы, не имевшие, как мне кажется, никакого  отношения к делу. Ее, например, очень заинтересовал опрокинутый Порфирьевичем стакан с лимонадом. Она также спросила, не имели ли Марта с Бертой привычку спать вдвоем.
– Марта боялась   темноты и иногда  приходила ночью к Берте – порой я заставала их вместе, когда приходила по утрам убирать комнату.  А что в этом особенного?
 – Ничего — ответила дама. – Вы, возможно, не подозреваете, скольким женщинам нравится  общество  лиц одного с ними пола… Хотя в большинстве случаев другие — это самый настоящий ад…  Один мой знакомый утверждал, что ненависть и любовь,  которые    мы испытываем к себе, пропорционально усиливаются  от общения с остальными. Чем больше мы любим других, тем больше любим себя — и наоборот… 
В заключение она сказала:  «У меня есть кое-какие догадки… Но… Почему вы не спросите у Альберто? Возможно, ему известно  что-нибудь еще.»
   Совет показался мне дельным, и я написала садовнику.
 
**   
                Милейшая госпожа Сандрэ

         «Я получил от вас письмо письмо, в котором вы меня просите, говоря вашими словами  « если это возможно, пролить свет на  череду событий, в результате   которых вас изгнали из  отеческого дома…»
          Я, как вам известно, человек простой, и мне трудно писать  по-книжному. Но я очень  рад, что у вас все хорошо – в последнее время я  сильно   переживал, ибо   против  собственного  желания – из сплошной    бестолковости – подверг опасности  обе   две жизни  –  вашу и собственную: клянусь, если бы я тогда лучше знал, кто  на самом деле  мачеха, то бежал бы из Флеранжа  без оглядки, и только бы пятки сверкали… Мне открыла глаза Крухильда и случилось  это лишь с  месяц тому назад:  теперь я  понял, на какой ничтожный   волосок мы оба были близки к преждевременной, фатальной  и неотвратимой  гибели…
         Но давайте обо всем по порядку, а то я постоянно выскакиваю  вперед будто мальчишка с дворовым псом перед марширующими солдатами.
         Вас кончено интересует, каким образом я снова  встретил ведьму, так  напугавшую вас отлетом на метле – и почему я к моменту вашего письма уже знал, что она ведьма... Замечаю, что говорю сплошными загадками, но хочу предупредить: история  запутана, как клубок сапожных ниток…
         Дело в том, что я случайно столкнулся с  Крухильдой нос к носу  на рынке, пригласил по старой дружбе в кабачок и там она под хмельком  рассказала мне вещи, кажущиеся,  как   любая чистая  правда, бессовестной выдумкой (это  любил говорить мой дядя, утонувший  на день  святого Лаврентия   в бочке с сидром,   царствие ему небесное )… »

         Увы, изящная словесность никогда не была сильной стороной стройного  повелителя незабудок и мускулистого  властелина садовых ножниц: я возьму на себя смелость изложить в третьем лице его рассказ, выписанный аккуратным  полудетским почерком с многочисленными ошибками и бессчетным  количеством отступлений, плеоназмов и канцеляризмов. 

**
      Рассказ   Альберто            


        Жила-была на свете деревенская девочка-как-девочка. У нее был папа-как-папа, и мама-как-мама, и еще были братики и сестрички. Все в семье, кроме самых маленьких работали с утра до вечера, вечером папа делал маме новых братиков и сестричек, и побивал уже имеющихся, чтобы не особенно  путались под ногами. Маму-как-маму он иногда тоже поколачивал – но главным образом для порядка и профилактики – а также,  чтобы выбить из нее дурь – ну  и хоть немного отвлечься от беспросветной пошлости существования.  К его чести надо добавить, что иногда   он   дарил потомству карамельных петушков, обернутых в цветную бумагу; леденцы  были  очень красивые, но не особенно вкусные, поэтому  Эльзе не слишком хотелось их есть, но если она петушков  прятала, то их крал у нее  брат, так что  сразу  выходило надежнее…   
     Прекрасные лебеди из гадких утят вырастают только в сказках. В жизни из них обычно вырастают гадкие селезни… Не то, чтобы Эльза была уродлива, но плоское лицо с немного выпученными глазами, нос картошкой, жесткие как солома волосы, ноги немного  буквой «О»…Говорят, такое устройство нижних  конечностей  очень ценится в Японии – как выбитые передние зубы в некоторых африканских племенах, но мы  –   насмешница-судьба –рождаемся обычно   не там, где нам будет  хорошо...
          Пару лет Эльза ходила в школу;  ее там кое-как  выучили читать и считать – она была скорее мечтательна, нежели глупа  –   учеба ее не интересовала. Сидя за партой,  она представляла себе, что на ней поженится человек  с положением  – лавочник или землевладелец;  у нее  будет  коляска с  парой лошадей:  цок-цок, и отдавать распоряжения --  а всю работу по дому делают  служанки;  хозяйка  сидит  у окошка и смотрит  на улицу --    как это славно, когда не надо доить корову и пасти козу,  и  кормить птицу – вообще ничего не надо... Нескончаемый    праздник…   На лицо Эльзы сходило в такие моменты выражение мечтательного, почти наркотического блаженства, а тогда за ее спиной появлялся учитель, злой от геморроя, и бил нерадивую ученицу линейкой по  пальцам чтобы та осознавала, что если здесь кому и намазано медом, то не нам и не вам. А когда она впадала в задумчивость у себя дома, сзади подходил отец и отвешивал ей затрещину со словами: «Опять ничего не делаешь – печь не чищена, рубаха немытая…» И Эльза, тяжело вздохнув, поднималась с лавки и шла щипать курицу к обеду, отдраивать закопченные  горшки,  или прясть.   
        Когда ей исполнилось пятнадцать, ее выдали замуж за конюха из соседней деревни. Супруг был грязный и лохматый; пахло от него стойлом и кислым вином. Для любви она  предпочитала соседских парней – те хотя бы были сильные и веселые – свежее женское мясо годилось  им в любом виде – даже в эльзином; молодкой она вдоволь набегалась по соседским сеновалам. Не то, чтобы мужу  такое поведение нравилось, но супруга быстро нашла на него управу. Однажды, когда он, грязно ругаясь, пошел на нее в кухне, она взяла со стола нож и буднично сказала: «Тронешь – зарежу, когда уснешь». И ее спокойная невозмутимость так подействовала на бедолагу Ганса, что тот отступил. Его прошиб холодный пот, у него мерзко засосало под ложечкой, часто заколотилось сердце и заныло в груди.   Если бы Эльза начала по женскому обыкновению визжать и истерить перед заслуженной взбучкой, то немедленно  бы  ее и получила, и никакие крики: «Не трожь! Убью!»  ее бы не спасли – но от деловитой уверенности стоявшей перед ним женщины конюху внезапно  стало страшно Он забормотал: «Да ну, что ты… я же… пошутил…»  С ним, как главой семьи, с этого момента  было покончено - ему осталась в жизни одна дорога --   из кабака под каблук. Иногда ночами Ганс с криком просыпался – ему снилось, что его только что зарезали; если он при этом будил жену, та говорила: «Спи, дурак, чего орешь!» И он, успокоенный, засыпал снова.    

   В восемнадцать Эльза родила незнамо от кого из своих деревенских ухажёров – возможно, впрочем, что и от мужа – девочек-двойняшек Марту и Берту, и жизнь ее поменялась. Она ощутила себя  нужной,  а главное, у нее появился кто-то в собственности,  некто, над кем она имела абсолютную и непререкаемую власть, хотя со стороны казалось, что двойняшки – две капризные барышни, а Эльза их прислуга… Мама сдувала с девочек пылинки, шила им платьица, отдавала лучший кусок, вытаскивала мужа из кабака и пинками гнала  работать – на азбуку, на две пары детских сапожек, на отрез бязи для лета. Девочкам  она хотела всего того, чего не досталось в свое время ей – спокойного и праздного.   Время шло, дочки подрастали, ей стукнуло тридцать, сеновалы остались позади, и казалось, что все так и будет до самой смерти, когда в один прекрасный день…
    
    Это был осенний день. Опавшие кленовые листья, переливались под неярким осенним солнцем, вышивая из лесной дороги подобие персидского ковра; в сосняке выстукивала чьи-то годы кукушка, по небу плыли распоротые перины облаков. Эльза несла в одной руке топор, а в другой веревку, но если вы думаете, что кому-то должно было не поздоровиться, то глубоко заблуждаетесь – наша героиня всего лишь намеревалась  набрать   в лесу вязанку хвороста.    
 
   Она свернула вглубь по тропинке, и вдруг заметила  коня. Мертвое животное  лежало на боку, придавив одетого в черное всадника. На груди  незнакомца красовался  прикрепленный к  массивной  золотой  цепи агатовый амулет с  изображением скарабея. По панцирю насекомого бежали  золотые буквы неведомого Эльзе  наречия. Шлем наездника  валялся в стороне, и в нем, в странной, искаженной  перспективе отражались веревка, топор, нескладная деревенская  женщина  и тонкая  полоска леса.   Глаза пострадавшего  – два выгоревших,  подёрнутых золой древесных уголька –  смотрели  на мир немного  насмешливо  из-под густых бровей  под    высоким гладким лбом, и ей даже почудилось во взгляде   не то презрение, не то сочувствие. Но в зрачках встречного    не было  боли, или страха – разве что бесконечная, нездешняя усталость. Он выглядел молодо,  неприлично молодо для своих лет – сколько ему было в действительности?

– Здравствуй, Эльза:  – сказал он, – и она совсем  не удивилась, что  незнакомцу известно  ее имя. – Конечно, ты можешь унести  золотую цепь, но  амулет чересчур приметен  и продать его будет непросто. А еще ты можешь вывернуть   мои карманы и обыскать седельную сумку — там дюжина   дублонов.  Испанское золото  из перуанских копей, добытое мукой  индейцев. Если бы оно умело говорить,  то кричало бы от боли и отчаяния…    Тебе, разумеется,  придётся меня задушить, а потом оттащить тело куда-нибудь поглубже в лес, чтобы сразу  не  нашли.  Рыть топором и руками яму — слишком долго и муторно.   Я не пытаюсь взывать к твоему человеколюбию, или жалости – тебя никто не жалел, и с чего ты будешь жалеть других. По поводу  же  человеколюбия – кто из нас любит людей –  и за что их любить? Но я обращаюсь к твоему разуму. Что ты сделаешь с добычей? Как только ты попытаешься что-нибудь  купить,   тебя схватят за руку и приведут к начальнику стражи — а тот, будь уверена, найдет способ заставить слабую женщину  признаться, где спрятано остальное. Умные люди обучили его  правильно обращаться   со щипцами, калёным железом и кадкой с помоями. А если  в лесу обнаружат ограбленный труп, еще не до конца съеденный волками, неужели ты полагаешь, что тебя не поймают? Половина деревни видела, как ты выходила  за хворостом – кто-нибудь да припомнит.  И тогда ты будешь мечтать  о каленом железе, как трус  мечтает в окопе  об уютной   тюрьме…
       – Я вижу, ты все равно хочешь рискнуть… – добавил он, заметив как  пальцы женщины  сомкнулись  на  корявом   топорище.  – Тебе слишком надоело беспросветное существование замужем за деревенщиной  – нищета и убожество – до конца дней. Но,  возможно, я смогу  помочь тебе, при условии, что  ты поможешь мне. 
– Как тебя зовут? 
– Меня кличут  «Пурпурным кардиналом», но что тебе  в имени? Оно ровным счётом ничего не значит – как и любое другое. Кого угодно можно назвать Жаком..  Шум дождя за окном…
– Ты священник?
– Купцы сказали бы, что  я  на службе  у  конкурентов… Но если ты  готова отдать душу дьяволу за пригоршню монет – о чем тебе беспокоиться?
– И что же, пурпурный, ты мне можешь дать? Ты скорее черен…Денег?      
– Знающие люди говорят, что лучше не давать  бедняку рыбу, но научить его управляться с неводом…
– Посмотри на меня – кого я могу поймать? Мое лицо и руки  огрубели от работы, солнца и холода. Моя спина старается пригнуть  мою голову к земле, а в волосах пробиваются  седые пряди… Да я  никогда и не была красивой – не та порода. Если  родилась ломовой лошадью – не издохнешь арабским скакуном…
– Я дам тебе красоту. Ты можешь сделаться такой, какой хочешь.
– К чему жене конюха быть пригожей?
– А его вдове?
– Да, я убила бы ублюдка…Охотно…  Но ведь ты сам говорил, что меня поймают и  накажут…
– Я подарю  тебе зелье, которое устраняет с пути  ненужных  людей   – того, кто им воспользовался, не смогут наказать за преступление. И еще я дам тебе  служанку – потому что для обращения с эликсирами красоты и смерти кто попало не подходит. Для таких вещей нужен  бесчувственный – лишь такой никогда не ошибается в подобных вопросах.
– Но что скажут в деревне, когда вдруг  увидят меня красавицей? Даже Бог не может изменить прошлое…
– Прошлое  – это  всего лишь  людская память. Бог не меняет  случившегося, но дьявол  –  большой умелец  переделать  историю на собственный  лад. Победа становится поражением; белое – черным, а зеленое  голубым.  Силы зла  ровно пишут   кривыми буквами… Тебя будут помнить красивой – только и всего… Согласна?
– По рукам! – ответила Эльза.

Она огляделась по сторонам,  подыскивая упавшее дерево  подходящего  размера.
– Я приподниму лошадиный  круп рычагом, а ты высвобождай ногу. Сможешь?
– Попробую…

     После этой встречи в лесу у Эдьзы  и  появились внешность снежной королевы, и служанка Крухильда, занимавшаяся уходом  за двумя цветками — желтым и синим. Каждое полнолуние желтый цветок зацветал, и  жене конюха   надо было  принять ванну, в которую Крухильда бросала точно отсчитанное количество лепестков. Сначала  процедуры были всего  лишь приятными, но перед  каждой последующей Зльза чувствовала себя все хуже и хуже. За два дня до появления на небе полной луны ее  начинал бить озноб, из носа текло, ей казалось, что  вместо тела она  таскала мешок  с песком. В  висок била кузнечным молотом   мигрень, перед глазами  прыгали  фиолетовые искры, а в ушах шумело. Она  буквально на глазах превращалась в старуху. В такие дни ей приходилось кутаться в бесформенный халат и накладывать на лицо толстые питательные маски.  Побочным эффектом снадобья желтого цветка  было острое  желание самца, охватывающее ее   сразу после  процедуры. В такие моменты Эльза  была готова бросаться на первое попавшееся существо в брюках и рвать его голыми руками.  Крухильда  намекнула Альберто, что она  знала как  ослабить первый самый серьезный приступ, но не  стала раскрывать   подробностей. 

   После того, как Эльза  похорошела, ко всем малоприятным замашкам Ганса  добавились еще и припадки  ревности. Конюх стал еще чаще  напиваться. В нетрезвом виде он бормотал, что его  жена  переспала   со всеми окрестными кобелями  и только и думает с кем бы еще ему изменить; что она проститутка, что она его когда-нибудь зарубит топором,  труп скормят свиньям, а внутренности выбросят стервятникам.
    
       Однажды  Эльза вытащила его из кабака, где конюх пропил  последнюю сбрую.  Под насмешливыми взглядами старух, сидевших на лавочках у  халуп, наша героиня  доволокла  полубесчувственное тело супруга до постели и бросила его туда не раздевая. «Шлюха» – бормотал Ганс. «Я знаю, ты меня убьешь. »  Подошла Крухильда. Красотка и ведьма  молча стояли около ложа пьяницы. Женщина пристально посмотрела на служанку, словно что-то спрашивая. Та молча вышла из комнаты,  через некоторое  вернулась с глиняной кружкой  и передала  ее Эльзе.

– Ты уверена, что ничего не будет? – спросила жена конюха. Руки ее подрагивали.
–  Кардинал  не лжет. Другое снадобье   работает. Если решишь схоронить  свою новую красоту между земляным полом  и крышей из соломы,  утешаясь собственной  добродетелью  –  твой выбор. Никто не станет делать его  за тебя.

    – Дай попить, потаскуха,   — в горле пересохло,  — пробурчал супруг, и Эльза решительным движением поднесла кружку к его рту,  окруженному рыжей щетиной с проседью… 
 
   Наутро деревенский фельдшер записал в графе «причина смерти »: «  алкогольное отравление, захлебнулся собственной рвотой».  От мертвого  Ганса в самом деле  разило сивухой,  как от   винокуренного завода… Служащий мэрии поставил печать и подпись. Эльза освободилась…    

  Пропущу середину рассказа — о том, как она  обольстила Шарля – любая женщина на опыте своих подруг знает  о   действии   смеси   из  фальшивой   красоты и напускного обожания… 

  Концу   истории прекрасной селянки я была свидетельницей, остается лишь   добавить несколько   штрихов к почти законченной  картине.

    Поначалу дом Шарля казался Эльзе  чуть ли не  земным  раем, но Эдем трудно вообразить  без змея. Посади нищего на трон — через полгода  он решит, что заслуживает быть властелином мира…  Наша героиня быстро сообразила, что сельский врач – отнюдь  не верхняя ступень общественной лестницы,  дом медика –  не Версаль, и не Лувр,   двуколка, на которой он ездит по вызовам —   не ровня остекленной  лакированной  карете с  гербом,   а Крухильда с Лючией —   не пара дюжин вышколенных  лакеев в  парадных ливреях…

        Смешно  также полагать, что плешивый вдовец был способен удовлетворить солидный от природы и усугубленный   ежемесячными цветочными ваннами  супружеский  аппетит  новой хозяйки дома. Поначалу Альберто, польщенный  вниманием   госпожи, усердно  возлагал  дары амура   к  алтарю  их  запретной  страсти, но через некоторое время даже  он,  молодой и здоровый,   начал  уставать от эльзиной ненасытности. А когда он увидел, как та бросила собаке кусок мяса, и бедное животное издохло, ледяной холод глаз  госпожи Сандрэ, ее внезапные смены настроения, ее крики:  «Еще, еще – ударь меня! Крепче! Сделай мне больно!  »   – начали  Альберто   пугать, как раньше  Ганса.  Последовала пара постыдных неудач, вследствие  которых  мачеха осыпала его площадной бранью –  это тоже не способствовало улучшению настроения  садовника. 

          То, что Альберто начал бесстыдно ухаживать за падчерицей, и  влюбился до того, что предложил Изабель идти за него замуж, стало для мачехи  немыслимым, несмываемым   оскорблением. Она подняла  ничтожество из навоза, приблизила его к своему  драгоценному телу – а  неблагодарный самец  – ибо предательство второе имя мужлану –  ответил тем, что на ее глазах стал обхаживать мелкую дрянь, досадный придаток   к положению и средствам господина медика…   

      Столь отвратительное  поведение заслуживало примерного наказания – и не только для распутного   садовника, но и для бесстыжей девчонки – уж кто-кто а Эльза  знала, что кобель ни за что  не оторвет  брюхо от лежанки, если этого не захочется сучке. Эти ношения ведер, эти якобы невинные разговоры за скрипучим насосом  –  постоянно  юная госпожа Сандрэ  не нуждалась в разъяснениях  с какого конца   в их краях  едят спаржу…   

        Решение убрать с глаз долой обоих наливалось  в ней  – как лимон   соком –  постепенно и  не спеша –  оно   вызрело  до стадии   делового   плана в дни очередного кризиса полнолуния, мороки,  ставшей для нее столь же привычной, как похмелье у запойного  пьяницы. План был  несложным, ибо простота — первый признак гения.  Притворившись, что участь  пигалицы  вызывает у нее сочувствие, она накормит ее обедом, в напиток  верная Крухильда положит необходимую дозу синего цветка – к вечеру все закончится. Очередь безутешного претендента на  руку и сердце покойницы  наступит через недельку-другую, когда мачеха вдоволь насладится его постной рожей; месть – это блюдо, которое в  лучших  домах провинции  подают  и поедают холодным. 

          Однако,  в момент воплощения столь   превосходного  плана   мачеха совершила  две роковые  ошибки. Во-первых, она, не выдержав напряжения  и  страшной головной боли– ведь это было лишь   второе ее убийство,  если не считать отравления   Дюшес.   Эльза  поплелась за порошком  к Крухильде, и оставила   падчерицу без надзора. А после   ошибочно  решила, что смертельный  напиток  выпит, хотя   в реальности   разбойник    Порфирьевич отправил  содержимое граненого стакана  прямиком в горшок с желтым цветком красоты. 

          Третья ее ошибка  состояла в неправильной трактовке  слов Пурпурного: «Я подарю  тебе зелье, которое устраняет с пути  ненужных  людей   – того, кто им воспользовался, не могут наказать.» Мачеха,  как  многие деревенские жители  не особенно  подкованная   в формальной логике,  полагала, что не станут  наказывать лишь  ее. На самом деле,  это   Жюстина, сама  того не  ведая,  пустила  эликсир в дело, устранив  то ли   ненужного человека,  то ли  зверя в человеческом облике  – в данном случае именно падчерицу невозможно   было   покарать. То, что Эльза  заставила   Шарля дать пустую клятву послужило преступнице  лишь  утешением  в момент агонии –  на том свете ей придется ответить   и  за это  последнее злодеяние ее  темной жизни под знаком солнечного затмения.      
      
  **
     Дорогая Изабель

     Вас интересует можно ли стать писателем — и хватит  ли для  этого   ваших способностей.

        Одно я могу вам сказать твердо –  убедиться, что вы не месье Лепаж крайне просто — достаточно не сочинить  «Эвридику в Аиде». Кто угодно способен на это –    и месье Лепаж отнюдь не исключение.  Насчет  же всего остального – в мире существует  слишком много   вещей, не зависящих    от нашей воли и способностей. Анри  помнят по четырем строчкам эпиграммы, набросанным  на обратной стороне  просроченной  ломбардной квитанции;    Мишель  уносит с собой  в могилу   три  дюжины  томов ин-фолио.  А   господин Н уже два столетия –  синоним  легендарного плагиатора и  бездарности… Это тоже слава в некотором роде, но  не думаю, что вы хотите для себя подобной.   

          Сочинять  толпе  означает   превратиться  в служанку  черни. Сочинять знатокам  – в унылого  педанта.    Пишите для себя самой  – это, вероятно, самый правильный  рецепт. Ни на что не надейтесь — тогда  вы избежите разочарования; не принимайте ничье мнение слишком  всерьез, и ничье с полным пренебрежением,   без зазрения совести заимствуйте  у тех, кто вам симпатичен – книги, дети растений (ведь бумага делается из деревьев),   размножаются побегами…       Есть  наставники и руководства по стилю и композиции, но  они обыкновенно   помогают лишь тому, кто прекрасно   может    обойтись и  без них.  Каждое  правило можно  с успехом нарушать; любому   можно  следовать с  катастрофическими  последствиями.  Письмо — всегда  ходьба по провисшему канату над пропастью, и зачастую вы даже не знаете, что уже летите вниз… 

   Но  –   упаси вас Боже от этого паршивого    ремесла;  я знаю лишь двух довольных жизнью  авторов:  один выжил из ума и находится  в больнице Сальпетриер под присмотром профессора Шарко, второго невозможно читать. 
 
        Жить имеет смысл  лишь счастливым,  милая Изабель;  всерьез заниматься бумагомаранием стоит  лишь  если   без него  вы чувствуете себя еще хуже, чем с ним. Надеюсь,  вы  никогда не дойдете  до подобного состояния. 

       Простите  мой пессимизм  – и отрывистость  –  пыльца цветущих вишен,  обостряя  астму,  превращает меня в ипохондрика  и мизантропа. К тому же, меня мучают головные боли.  Временами мне кажется, что когда-нибудь я не переживу этой   красоты – сколько бы я не отгораживался от нее двойными рамами и  прокладками из пробкового дерева. Мне не хочется развивать  мысль  о   смертельной прелести  цветов вишни  здесь, но я надеюсь выразить  ее в сонете, и когда вы увидите над ним инициалы I.J.С,  то  догадаетесь, кому  он адресован.   

        Кстати, иссушающая  краткость –  не обязательно плохо. Говорят, на одном конкурсе было задание написать небольшую  историю о любви, религии, аристократии и тайне. Победило сочинение из единственной  строки,  вошедшее позже  в учебники по стилистике: «О Боже!» –  сказала графиня –  «Я беременна, и не знаю от кого...»

Это, конечно, шутка…

       Ариадна шлет  вам привет.

                Вечно ваш,  М.

**
        Сегодня исполнилось ровно три года с того момента, когда я оказалась в доме дедушки, и  у меня с ним состоялся   продолжительный разговор.
– Женщина – это прежде всего человек,  – заявил  Петр Андреевич. – У нее тоже две ноги, которыми  она ходит, две руки, которыми она может делать  почти  любую доступную мужчине работу,  и ее головной мозг по большому счету ничем  не отличается от мужского   – нельзя же в самом деле считать индивидуума  ущербным лишь от того, что он немного  хуже  разбирается  в паутине переулков возле рынка.  Однако,  в нашем обществе   существо  женского пола   считают чем-то средним между божеством   и инкубатором для потомства, то есть она не  человек дважды – сперва, как идол,  затем как механизм…   Христианство утверждает, что она порочна до мозга костей и виновна  в грехопадении Адама.  Но можно ли полагаться на документ  двухтысячелетней давности в эпоху паровых машин?   Женщина в нашем обществе  не может стать  военным, художником, мореплавателем, или ученым – семья почти единственное  ее предназначение, если это не монастырь, либо придорожный трактир. Она — спутник мужчины примерно в том же смысле, в каком собака — его друг. Второй во всех отношениях пол – что на самом деле  означает – последний.  Я и немногие подобные мне можем думать по этому поводу этого абсурда что угодно — вероятно,  пройдет не менее двухсот лет, пока положение изменится… Однако,  жить нам приходится здесь и сейчас.
       Я долго размышлял, в чем состояла моя ошибка с Аней, почему ее брак оказался столь неудачен,    и  пришел к выводу, что в глуши Сансуана она не имела  достаточно богатого   выбора, и поэтому, отчаявшись найти достойного претендента,  вышла замуж за  ничтожество.
– Возможно, матушкой все же руководила любовь – сказала я. Если не любовь к Шарлю то к кому-нибудь другому... Дорогой дедушка, вы, как мне кажется, преувеличиваете роль разума в людских  поступках. Формулы прекрасно работают, когда надо рассчитать давление пара в котле, либо толщину  опоры для моста, но они зачастую  бессильны в людских делах.  Женщина особенно  думает сердцем и слушает, что оно ей говорит – и зачастую именно сердце, а не разум дает ей нужный  совет. 
–  В случае с Шарлем  сердце твоей мамы  совершило  явную  ошибку… Обычным людям нетрудно найти себе пару, но для тех, кого образование, либо природные задатки возвышают над средой, выбор спутника жизни оказывается нелегким делом. Первый попавшийся  ему не подходит и  приходится перебрать многих для того, чтобы отыскать подходящего. Тебе, Изабель, нечего делать в  Сансуане. Твое место — Париж. Я договорился со  старой знакомой о твоем пансионе…
         Итак, еще одна перемена… 
         Я провела здесь три года. Что они мне дали, кроме груды прочитанных книг?  Разговоры с папиными знакомыми о клапанах и золотниках? Я узнала правду о мачехе и о замужестве мамы… Однако,  мне не известно, кто мой настоящий отец… 
            Париж –  столица королевства, там знаменитости,   политика, розами цветут  искусства и науки, там   королевский двор… Смогу ли я жить среди всего этого? Кем я буду вблизи от  блестящих персонажей – статистом, изображающим на подмостках заднюю половину осла,  на котором выезжает на сцену шут в  колпаке с бубенчиками? Цезарь утверждал, что лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме – поэтому, наверное, он и стал Цезарем. Но чего хочу  я?
            Думаю, любви – уж точно не власти… Я любила маму и люблю деда – это лучшее, что пока что было у меня. Но я чувствую, что  моей способности любить и  быть любимой хватит еще намного.
        А пока…    

         В Париж! В Париж! 

               
 
                ГЛАВА  ТРЕТЬЯ
                ПАРИЖ


**
           Пока утомленные долгой дорогой соседи   дремали на узких скамейках омнибуса,  я во все глаза  смотрела из  окна повозки  на улицы столицы, где роскошь соседствует с нищетой, а дворцы окружены  помоями;  на вереницы карет и скопления телег. Я увидела, как из церкви выходила  молодая невеста  невеста в белом платье —ее держал под руку жених,  господин намного  ее старше – не знаю, почему мне  запомнилось эта сценка. 
          Извозчик довез меня от  станции дилижансов  до дома, в котором расположена квартира госпожи Дюбуа, вдовы академика. Сама вдова — приятная толстенькая дама с двойным подбородком и тонким голоском, постоянно улыбающаяся. Не переставая улыбаться, она два часа расписывала  мне со всей роскошью  подробностей   последнюю  болезнь ее мужа – где,  как и кто его безуспешно лечил — у него, вероятно,  было что-то с почками, либо же с печенью, но ему так и не поставили ясного диагноза. Госпожа Дюбуа детально  описывала как у супруга  в брюшной полости завелась  жидкость,   каким образом ее откачивали,  что бедолага  говорил по этому поводу, и как ему хотелось корнишонов, хотя доктора ему запретили, и как госпожа Дюбуа колебалась, дать ему маринад, или все-таки не дать, но в конечном итоге  не решилась. «Если бы я достоверно знала, что он умрет, то конечно отнеслась бы к этому вопросу иначе, но если бы я позволила ему съесть  консервированные  овощи, а он все-таки умер, то я бы ощущала  себя виноватой… Я бы себе не простила…   »  «Представляете не знать,  отчего ты умер – это же так ужасно!» – как будто  от известной болезни умереть   проще,  или  подобное знание  облегчит страдальцу переход…     Наконец она сказала: «Вы наверное устали с дороги, и вам надо отдохнуть.»  Додумалась, слава Богу… Наверное просто вспомнила, что  надо объяснить кухарке  как потрошить рыбу к ужину. 
      
    Нервное напряжение, однако, меня до сих пор не отпускает, все-таки переезд в столицу  случается не каждый день.
       В моем распоряжении спальня и небольшая гостиная, а мою новую служанку зовут Ирен.   

**


          Любезная Изабель

     Вы спрашивали меня, как смешение  языков влияет на литературу. После вавилонского столпотворения единое наречие  перестало  существовать – возможно,  некоторые из них  лучше других?  Если коротко, мне кажется, что результат скрещивания  похож на гибрид.  В удачном случае потомство наследует лучшие черты обоих родителей, в неудачных получается нечто   бесплодное и несуразное, словно  мул, сын   осла и кобылы…  Лафонтен – его вы несомненно знаете на память –  вывел в басне знатного  представителя породы –  тот  постоянно хвастался благородным происхождением матери, но никогда  не упоминал отца…   
       Переходя к моей скромной особе –  вам наверное известно, что со стороны матери у меня  немецкие корни, и я с детства говорил по-немецки. Вы же кроме французского владеете   еще и русским. Один  немец утверждал, что у французов есть форма, у русских — содержание, но лишь серединная германская нация способна  объединить содержание и форму. Этот аргумент можно,  однако,  и видоизменить: в России нет формы, во Франции – содержания, у тевтонцев не имеется   ни того, ни другого.   
         Если без шуток, мне представляется,  что  тяжеловесность немецкого языка в какой-то мере служит  противовесом  обманчивой легкости наречия галлов – для того, чтобы яхта, влекомая   могучим парусом,  не перевернулась, ей необходима  спасительная  тяжесть  свинцового  балласта. Я совершенно не знаю русского, но филологи говорят, что он свободен, как полет  воздуха   над бескрайними  степи этой страны и плавен, как течение ее безбрежных   рек…    
         Проза же астматиков, замечу,  обладает особым ритмом, она  подчиняется сложным колебаниям их вдоха и выдоха. Страдающие этим заболеванием, происхождение которого непонятно, но в котором нервная система несомненно играет первую скрипку,   особенно пристально следят за работой  легких и трахеи – в этом они сходны с индийскими йогами.  Внимание к  дыхательным  ритмам, необходимая  прерывистось и осторожность их речи,  сообщает   особый оттенок и их прозе – так болезнь раковины – избыток тех или иных минералов –  придает   жемчужине    особенный блеск.   
         Мне пришлось издавать первый том  романа за собственный  счет – издатели говорят, что никто, будучи  в здравом уме,   не одолеет   книгу, где на двадцати страницах описывается полет шмеля  над цветущим лугом. Общеизвестно, впрочем, что лучшие книги  пишутся не теми, и не  для тех, кто  находится в здравом уме.   Еще пять томов готовы, я работаю над седьмым, но не уверен, что у меня хватит времени  его завершить.  Книга попалась на глаза Лепажу -  у него есть привычка читать две страницы из почти каждой    новинки;   мэтр  утверждает, что  глотка  арманьяка достаточно чтобы оценить   качество бочки.  Он не только прочел   свой глоток, но  одолел  томик целиком   и разразился  восторженной  рецензией  в «Меркурии».  Не знаю, поможет ли его лестный отзыв с публикацией продолжения. Как бы то ни было, если книга пришлась по душе еще кому-то, кроме  автора, она написана не зря. Вы, дорогая Изабель, тоже нашли сочинение  прелестным, а два довольных читателя —  полпути в бессмертие… Я посылаю вам нумерованный экземпляр на веленевой бумаге с памятной  надписью – их, с номерами,  всего пять дюжин, ваш — тридцать четвертый. Сложно сказать, имеет ли число 34 некий особый смысл… Это два раза по семнадцать, а семнадцать — простое число, то есть не имеет делителей кроме самого себя и единицы ( не могу удержаться от того, чтобы процитировать это определение, завораживающее  элегантностью).  Впрочем — 34 — это еще и сумма  чисел по вертикалям, горизонталям и диагоналям магического квадрата на знаменитой гравюре Дюрера «Меланхолия». Нетрудно, впрочем доказать, что любой магический квадрат размером четыре на четыре обладает такой же суммой — но едва ли вам будет интересно заниматься доказательствами…   Как бы то ни было, берегите издание — не исключено, что через  три века  подарок   будет стоить  состояние на аукционе, хотя скорее всего  сгниет на каком-нибудь чердаке, среди   прочей макулатуры…   
          От меня ушла Ариадна. Она не выдержала моих перепадов настроения, моего нервного и болтливого    нрава. Увы, творцы – плохие спутники для женщин, любящих  высокие каблуки. Художники  носят широкополые шляпы и  грубые башмаки,  их  постоянно заносит  в непроходимые  пустыни,  сумрачный лес Данте. «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу.»  Моя жизнь пройдена  куда дальше, чем до половины…
            Я во власти  дурных предчувствий, но  не хотел бы омрачать ими ваши  всегдашние  17  лет – или вы сделались моложе с  момента нашей последней встречи? Есть люди, которые рождаются пожилыми, и им не остается   иного  выхода, как молодеть. Мне кажется, что  вы, как и я  –  из этой породы. 

               Искренне  ваш, М. 
 
   
  **
      -- Это фрейлина дю Полиньяк --  мадемуазель Сандрэ, -- представила нас хозяйка дома. Фрейлина пользуется покровительством самого барона дЭлуана... Возможно, она вам про него что-нибудь интересное поведает. А юная госпожа Сандрэ, хотя она здесь совсем  недолго, уже составила себе репутацию умом и красотой. За красоту  ее боготворят, за ум ненавидят – одно компенсирует другое и в целом до нее никому нет никакого дела, как, впрочем,  и до любого из нас... Извините великодушно, но я вас покину:  мне необходимо  проверить, не испортил ли  поваренок   ананасное бланманже -- шеф Анри  не всегда  успевает  уследить за сорванцом…

– Обожаю ананасное бланманже! — произнесла фрейлина в нос. На ней было небесно-голубое платье, украшенное элфийскими кружевами, золотистый корсет --  одеяние переливалось и блестело под светом газовых рожков, отчего казалось, что дю Полиньяк окружена полярным сиянием. На ее плечи была наброшена  горностаевая горжетка. Лицо собеседницы, увенчанное бледно-розовым париком было покрыто по последней моде толстым слоем белил и пудры, от чего казалось кукольным.
– Вы умны…  – добавила  она. --  Для женщины это большое несчастье...
– На меня клевещут. Просто я чересчур неотразима и придворные дамы ищут мои недостатки с лупой часовщика, словно их природной близорукости для этого недостаточно…  Вы, разумеется знаете, что такое женская зависть – язва под кружевным бельем, выводок скорпионов в кадке с орхидеями…     Но если вы поговорите со мной четверть часа, то убедитесь, что я невинна, как воспитанница монастырской школы. Возможно, однако, вы мне расскажете про барона.
– Вы совершенно не знаете воспитанниц монастырских школ… Кто же касается барона…  Однажды его укусила змея...
– Вы меня интригуете… И что?
– Издохла в страшных муках, бедняжка...
– Неужели отравилась? – мне кажется, я уже слышала похожие истории... Господин Аруэ, помнится, писал в известной эпиграмме:
  “Месье NN, почтительный и добрый
Укушен был в лодыжку злобной коброй.
Но чем, однако,  завершилось дело?
Гадюка моментально околела...”
Или вот еще:
«По Риволи бежит собака
 За ней писатель, тих и мил.
 Но ты, жандарм, смотри, однако
Чтоб он ее не укусил…»
--   Подобные сюжеты гуляют из книги в книгу, я уверена, что эрудиты смогут процитировать вам документы времен Хеопса, высеченные в базальте.  Кстати, господин Аруэ копировал одного древнего грека, и знатоки утверждают что у грека получилось лучше…  Во всяком случае, короче. И гадюка с коброй — два разных вида змей.  Однако, у барона животное перегрызло себя пополам... Несчастное пресмыкающееся калечилось, а барон стоял рядом и приговаривал: «Ну ты и дрянь! Грызи, грызи сильнее! Видишь, какая ты гадина...»
– Мне кажется, вы преувеличиваете, — возразила я, – змеи не способны что-либо грызть, они лишь заглатывают добычу целиком...
– Зубы у нее выросли! Вы не можете вообразить, какой опасный человек барон д Элуан. Тем более, что и змея-то была не ядовитая...
– А зачем она его покусала?
– Довел...
– Мне однако, видится, в вашей притче нечто более глубокое, чем простой анекдот... Согласно последней теории знаменитого психолога Дойрфа, змея – фаллический символ. Ее самоперекусывание таким образом означает комплекс кастрации. Но комплекс кастрации бывает лишь у женщин... Следовательно, барон дЭлуан — женщина...
– Госпожа Сандрэ, вы поражаете меня своей эрудицией и аналитическими способностями, но всему двору известно, что  мы с бароном дЭлуаном  две недели подряд занимались любовью в моем замке, и я не лесбиянка!
– Следовательно, вы – мужчина!
– Какой бред, сказала фрейлина... Послушайте, не рассказывайте пожалуйста никому... Я вас умоляю!

      – Хорошо!  – сказала я. -- Я никому не скажу...Но вы возбудили мое любопытство... Do ut des –баш на баш – вы мне сейчас поведаете вашу с бароном историю, а никому не скажу о ней ни полслова. Некоторые, кстати, утверждают, что баш на баш по латыни будет «quid pro quo”, но это недоразумение... Я хочу сказать, «quid pro quo» правильно переводится как «недоразумение», а не как «do ut des”, означающее в реальности «даю, чтобы ты дал мне»...– Госпожа Сандрэ, избавьте меня, ради бога от вашей латыни — это не женская наука...
– Но вы же мужчина!
– Зато вы — нет...
– И слава богу!

       История фрейлины Шарлотты  дю Полиньяк 

     -- Я родился мальчиком,  – начала фрейлина,  – в нашем   фамильном замке Клайншавйнерайбургерберг неподалёку от Нижней Саксонии.  Точнее, родились двойняшки — я и моя сестра Шарлотта.  В детстве мы были до крайности  похожи друг на друга.    Мой отец, виконт  Клайншавйнерайбургербергер, которого близкие звали попросту Швайнцем,  очень забавлялся нашим сходством и временами  наряжал нас совершенно одинаково  --  когда девочками, а когда  мальчиками --  чтобы подшутить  над  сотрапезниками. Развлечение состояло в том, что  гостя,  не угадавшего   кто из нас кто, обмазывали  навозом  и он   должен был бегать по двору вокруг врытого в землю столба и кричать: «Я грязная курица, я грязная курица» --  а папа на каждом круге  бил его сапогом в зад, приговаривая:  «А вот тебе добавка к моменту количества движения, грязная курица».   Папа был очень остроумным человеком и хорошо знал естественные науки, досконально им изученные не где попало, но в самом Гайдельберге под руководством известного профессора, фамилия которого вам вероятнее всего ничего не скажет...

       Мне, однако, не хочется загромождать историю подробностями моего счастливого детства – если позволите, я сразу же перейду к сути… Как-то  перед очередным   праздником нас переодели девочками, и мы взявшись за руки, пошли до начала обеда погулять в парке замка – среди  зарослей абутилона, агавы, агапантуса, агератума, аглаонемы, агростеммы, адениума,  азалии… (папа, в соответствии с научными методами,  рассаживал растения по алфавиту). Небо над нами внезапно потемнело — собиралась гроза.

        « О, достойнейшая из сестер!» — обратился я к Шарлотте. –  «Известно ли тебе, что молния обычно поражает тех, что в своей гордыне отрицает Господа Бога нашего, пребывающего в небесной лазури?»

        «Не болтай чепухи!» — оборвала меня Шарлотта.  --  «Папа сказал, что это атмосферное явление и происходит от электрического потенциала, наведенного воздушными потоками; каким образом по-твоему атмосферное явление знает, веришь ты в еврейские народные сказки, или нет?»         

          И как только она это договорила, в то место, где мы с ней стояли, обрушился ужасный электрический разряд...

  Я провел в коме девять месяцев и  очнулся на постели  в комнате Шарлотты.  На столике оплывала  свеча.   В ее мерцающем свете,  развалившись на  оттоманке,  дремал слуга Фриц, положив большую, покрытую рыжими волосами руку поверх засаленного  шлафрока —  я хорошо запомнил почему-то именно   руку с этими рыжими волосками на ней и занозой в большом пальце, увенчанном неровным и грязным ногтем...
    – Фриц, – спросил я. – Что стало с сестрой? В нас ударила молния, и дальше я ничего не помню.
    Спросонок, слуга не сразу понял, что произошло.
    –  Голубушка, очнулись наконец! Счастье-то какое! Я тотчас позову маман и папа!
   И он, шаркая шлепанцами, выбежал из помещения.   

    Бедняжку   Шарлотту молния испепелила до основания, а так как на мне было женское платье, то в полицейском протоколе стояло, что выжила и находится без сознания девочка, погибший же методом исключения был признан мальчиком...    Хуже того, за  время, пока я был в коме, папе выплатили страховку за гибель наследника;  он купил на нее  акции Скиммеса,  фирма за это время погорела, так что отдать страховку можно было лишь заложив наследственный замок  Клайншавйнерайбургерберг... Вдобавок, моего драгоценного родителя могли привлечь за мошенничество... Исправление многочисленных юридических документов, связанных с моей гибелью представлялось настолько запутанным  и затратным  делом, что на семейном совете было решено, что проще  оставить меня на время  девочкой, а там  видно будет.
   «Может ты помрешь от дифтерии через годик, -- сказал мне папа,  --  и к чему в таком случае хлопотать». Его логика всегда была безупречна.       
 
      На балу в честь моего шестнадцатилетия, престарелый граф дю Полиньяк без памяти в меня влюбился, и попросил у родителя  моей руки.
        – Но вы знаете, —  замялся отец,  —  к браку есть небольшое препятствие...
        – Сколько вы хотите?  — перебил его граф. – Трех миллионов будет достаточно? 
        Папа икнул так, что чуть не подавился...
       –  За три миллиона вы можете жениться хоть на мне!
       –  Спасибо, на вас пока  не надо… Возможно, в следующий  раз…       

        И мой почтенный родитель, не откладывая дела в долгий ящик, вызвал меня к себе и сообщил о решении отдать меня замуж.
         – Но что я буду делать в брачную ночь?
         – Придумай что-нибудь... Скажи, что тебя заколдовала злая волшебница... Какое мне дело? Ты сам виноват, что валялся в коме вместо того, чтобы сразу же заявить, что жив, и что убило не тебя, а сестру... А после было уже поздно...Так что разбирайся со своим полом самостоятельно, д о ч у р к а, – ласково сказал он мне. И помни, что мы в семье очень тебя любим и ты всегда можешь рассчитывать на нашу поддержку. Мужчины приходят и уходят, но папа с мамой, как это утверждает психоанализ   – единственные существа на свете, которые любят тебя безусловно, а не за что-то. Посему ты нам обязана  по гроб жизни…      
          – Да, папочка, –  сказал я – я сделаю для вас все что угодно – отрежу себе руку и ногу, выколю глаза, брошусь с моста  под паровоз –  лишь бы вы были счастливы и гордились…  с в о е й д о ч к о й.   


         Перед алтарём я дрожал как осиновый лист, на банкете — как осиновый лист в девятибалльный шторм, а в спальне мне показалось, что на моей осине вот-вот станут вешать Иуду, прежде, чем забьют ему осиновый кол в могилу  – полагаю,  госпожа Сандрэ вам не надо объяснять к т о был этим Иудой –   но до консумации, к моему неописуемому облегчению, дело не дошло. Заслуженный  вояка     перед решающим натиском так накачался  виагрой, что сердце победителя не выдержало — маршал без чувств рухнул к подножью украшенного лилиями брачного ложа с четырьмя золочеными амурами по углам, героя  разбил паралич и через месяц он передал душу Творцу, а израненное в сражениях тело фамильному склепу... В одночасье я стал фрейлиной графиней дю Полиньяк, наследницей многомиллионного состояния — и, будьте уверены, верность старикану я собирался хранить вечно...         

         Вы, разумеется, спросите, что происходило в глубине моего сердца...  Принимать ухаживания придворных кавалеров я мог лишь до определенных границ... Однако чрезмерная добродетель в глазах общества выглядит   куда хуже, чем  либертинаж. За недостатком явных пороков, меня начали подозревать в тайных... Дурные слухи поползли обо мне в окружении короля...  И в самом деле, тоскливыми осенними вечерами я иногда   надевал камзол, панталоны, длинноносые сапоги  из  кожи выдры,   стирал с лица белила, приклеивал фальшивые усы – вы не представляете, госпожа Сандрэ,  замечу в скобках,  какая  морока –  ежедневное бритье – хотя одалискам султана эта мука, говорят, знакома  –   надвигал на лицо треуголку,  вешал на бок шпагу и отправлялся  на поиски приключений. Я брал уроки фехтования –  и они мне пригодились  — несколько раз  я участвовал в пьяных драках, к счастью отделавшись лишь парой  царапин... Знакомился с гризетками, кокотками,   циркачками   и прочими  девушками   легкой  морали и  тяжелой   судьбы, однако, госпожа Сандрэ, наслаждение, в котором дух не обволакивает плоть,  теряет, как сказал бы мой высокообразованный папа,  девяносто пять процентов остроты — хотя само понятие духа было ему,  убежденному приверженцу  материи,  ненавистно... 
 
       --   Смею спросить, что случилось с вашим драгоценным папочкой? – поинтересовалась я.--   Почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

        --  О, это крайне  печальная история... Однажды в замок забрел одетый в лохмотья старик. Папа никогда не упускал возможности расспросить путешественников  о  местах, в которых они побывали и исправить их заблуждения в соответствии с последними достижениям науки — отец   пригласил скитальца  к ужину.  Когда с сосисками под квашеную капусту было покончено, за кружкой  доброго пшеничного пива разговор зашел о метемпсихозе. Гость утверждал, что восточные мудрецы знают, как заклинаниями вызвать очередное воплощение человека — и тогда субъект превращается в дерево, комара,  или даже в Будду — в зависимости от того, что ему написано на роду.
   
        «Метемпсихоз – бред одурманенного религией сознания!»— заявил мой папа. –  «Во-первых, души не существует, поэтому она не может переселиться из одного тела в другое. Во-вторых, взаимному превращению различных видов препятствует разница хромосомного набора. Каким, спрашивается, образом, вы сможете превратить ДНК человека в ДНК финвала низкочастотными звуковыми волнами – да у них и энергии не хватит – вы знаете сколько энергии надо для трансформации ДНК?»

       – Я ничего не знаю про ДНК и энергию, — вымолвил старик, – но вас превратить могу...   
    
         – Я бы поспорил с тобой, – сказал папочка, – но у тебя ведь нет денег...

        -- Денег нет — зато  имеется кое-что получше. И нищий вынул из лохмотьев ослепительный  розовый алмаз размером с яйцо перепелки. Это – против двухсот тысяч... Папа сглотнул слюну… 
      
      Само собой, прежде чем делать ставки, мой ученый родитель убедился, что камень настоящий.  Он проверил его твердость по шкале Мооса, осмотрел под лупой, изучил  показатель преломления, люминесценцию и  исследовал минерал рентгеном...  Алмаз такого редкого оттенка стоил не менее миллиона...
        По рукам – сказал он… 

        Фриц рассказал мне, что произошло на месте событий, в гостиной замка.

         «Вот здесь, на столе слева лежали двести тысяч золотом господина виконта, а рядом камень странника; тут у оконного проема ваш батюшка и дервиш встали друг против друга, и старик начал шептать заклинания, постепенно повышая тон. Его голос становился все тоньше и тоньше, и внезапно словно взвился вверх, к потолку и затих... В тот же самый момент, как я заметил краем глаза, алмаз вспыхнул неестественно ярким светом — и тотчас погас.   Мне, признаюсь, стало немного не по себе, но господин виконт сохранял полнейшее спокойствие. «Это все?» – спросил он. «Ну, где мой кааа...»  -  и тут голос вашего драгоценного родителя перешел в пронзительный, утробный визг. Он свалился на колени, под одеждой что-то зашевелилось, задергалось – и на том месте, где только что корчилось на полу человеческое тело, оказались голые ноги свиньи... Ваш благородный предок прямо передо мной превратился в упитанного борова! Среди всеобщего оцепенения дервиш подошел к столу, забрал алмаз, не взяв ничего из груды золота, и был таков... Его никто не решился остановить…»

    Госпожа Сандрэ — поймите меня правильно – я готов был перевезти  любимого папочку к себе, поселить его в лучшее стойло с климат-контролем и кормить отборными помоями до самой  кончины  – его или моей, чья наступит раньше –  настолько я был ему благодарен  за то, что он отдал меня в жены славному маршалу дю Полиньяку, но пока печальное известие до меня дошло, матушка уже успела зарезать его к рождеству...

             -- Очень грустная   история! — сказала я. -- Надеюсь, в следующий раз бывший виконт сумеет родиться лучше. Возможно, он окажется  святым, и вновь  пострадает за веру... Но давайте продолжим ваш рассказ... Мне не терпится узнать, как вы познакомились с бароном.    

 
            Продолжение истории фрейлины Шарлотты дю Полиньяк и барона дЭлуана 

      --  Как вам должно быть известно, род дЭлуан  — один из старейших в королевстве, его представители оказали монархии и  отечеству незабываемые услуги при последних четырнадцати королях – на поле брани, в консистории и государственном совете.
     Что касается того дЭлуана, о котором мы с вами теперь ведем речь, барона Октавиана Орландо дЭлуан  Абервилля,  девятого виконта дюМарэ, он  обратил на себя внимание еще юношей.  В 17 лет  барон возглавил  атаку легкой бригады на стратегическую   переправу в Лонжюмо,  решительным  ударом смял заграждение, захватил мост и здание лесопилки на противоположной стороне, устроил  тет-де-пон  и оборонялся  от  численно превосходящего противника до подхода основных сил;  захват переправы в конченом итоге  позволил отрезать от  баз снабжения армию  мятежного  герцога Булбонского, вскорости сдавшегося на милость победителя.  За это деяние барону был пожалован крест святого Маврикия с мечами и дворец казненного  отца  герцога... Кстати, вы знаете, как казнили отца герцога?   

      – Я слышала, что его отравили тухлыми вареными яйцами.
       – А что яйца были его собственные и сварили их на нем же – это вы слышали?
       – Какая любопытная деталь...
       – Дело в том, что герцог Бублонский-старший  увел у короля любимую куртизанку. Рассказывают, что она влюбилась  без памяти  и согласилась на авантюру...  А потом еще и пыталась вызволить пленника из башни Буссенского замка... Король собирался сохранить герцогу жизнь, но такого афронта от  куртизанки простить конечно же не мог...    В итоге, один из дворцов мятежника пожаловали барону в придачу к ордену. 
     – А что стало с дамой, сыгравшей роль яблока раздора?
     – Она удрала... Но продолжим...   Юный барон прекрасно проявил себя и в следующем походе – именно ему принадлежала идея отрезать Даклон от гавани, затопив на фарватере несколько  прогнивших  посудин флота Его Величества.  Юного героя  приблизили ко двору, и он превосходно показал себя в делах государственного управления:  его память и усидчивость поразительны, он учтив и благовоспитан... Естественно, дамы от него без ума, но юноша, кажется, не замечает их существования — он движется от триумфа к триумфу, его осыпают почестями...
        И, представьте, этот начинающий государственный гений — не побоюсь это слова –  надежда царствования  – я, как и многие,  верю, что со временем он затмит  кардинала Мишелье –   начал обращать внимание на вашего покорного слугу. Я не знал, что думать... Возможно, полагал я, его привлекла моя репутация недотроги – лишь трудные задачи интересуют титанов и гениев; или же — думал я, --  действительные склонности барона относятся к царству любви, скрывающей свое имя – и сердце подсказывает ему истинную разгадку тайны моего пола...  Мы иногда  разговаривали о политике и литературе, несмотря на всю свою занятость государственными проблемами,  барон превосходно знал  античных  классиков, цитируя наизусть Аристофана и Вергилия — и читал модные новинки,  хотя нечасто  их хвалил : «Фрейлина,  » – говорил он мне заглядывая прямо в  душу своими большими серыми глазами –  « вы знаете, что у вас мужской ум...Это такая редкость при дворе — особенно, надо  заметить,   среди тех, кто носит панталоны... » И я тоже чувствовал к нему тайное сердечное влечение –  которое меня и пугало, и очаровывало.   

    Однажды у меня сломалась карета, и барон предложил довезти меня в загородную резиденцию — нам было по пути. Презжая Мелонский лес мы говорили о Макиавелли и Апулее; внезапно раздался выстрел и карета остановилась. Мы одновременно высунулись из окон с обеих сторон экипажа  — мертвый кучер рухнул с облучка наземь. Барон, слегка побледнев, взялся за шпагу.

       Из зарослей появилась серая тень. «Сдаем золотишко пожалуйста, господа дворяне и дворянки!»  –  раздался хриплый голос. На боку у разбойника болталась длинная  кавалерийская сабля, в руке он держал пистолет со взведенным курком. Видимо, мы заметили  разбойника чересчур скоро: головорез еще не успел перезарядить оружие и решил действовать нахрапом — на оружейной  полке не было пороха — я обратил на это внимание, барон, без сомнения  тоже, и, обнажив шпагу, бросился в атаку. Бандит, осознавший что его хитрость не сработала, отбросил ненужный пистолет и попытался  вытащить из ножен клинок. Д Элуан проткнул бы его насквозь как перепелку но на бегу зацепился за предательский корень дерева, и упал лишь слегка задев соперника по руке; сабля бандита  расцарапала барону бок, шпага моего спутника отлетела в сторону. Мерзавец занес кривое лезвие над головой, намереваясь нанести решающий удар, но в этот момент подхваченный мной клинок пронзил ему сонную артерию. Неотесанный отброс деревенской черни захрипел, схватился за шею и упал ничком.

         По одежде барона расплывалось красное пятно. Я сорвал с спутника камзол, жилет и просторную рубаху. Под ней обнаружилась плотно примотанная полоса льна в ладонь шириной; сбоку полоса была разрезана, и бок кровоточил. К счастью, рана была поверхностная, но промокло уже довольно сильно, и без остановки   крови жизнь моего спутника  оказалась  бы в опасности. Я стянул с себя нижнюю юбку чтобы перевязать разрез (рубаха барона, подходившая для той же цели, перепачкалась землей) и рывком сдернул с барона малопонятную льняную полосу. Под ней была скромная по размеру, но превосходно оформленная женская грудь... 
        «Вы женщина — барон!» - воскликнул я.
         «Вы мужчина — графиня!» - отозвался он. «Ни одна дама не сумела бы так ловко насадить негодяя на вертел... Перевяжите меня немного — ранение неопасно. Помогите накинуть камзол, думаю, мы доберемся до вашего жилища -- я могу управлять лошадьми... Вы, понятно, тоже можете, но ваше появление на козлах вызовет ненужные кривотолки...Вы способны промыть и зашить рану?  – я могу рассказать как это делается, но вы, полагаю, превосходно знаете и сами – вас обучали фехтованию, и конечно же вам знакомы основы помощи при ранениях...»

       Пока мы добрались до шато, сгустились сумерки. Я настоял на том, чтобы мой спутник, точнее спутница, оставалась в карете и села на козлы лишь около самого дома. К счастью, моя немногочисленная прислуга временно отсутствовала, и нам удалось подняться наверх незамеченными. У меня было все необходимое, я промыл ее  рану и наложил швы, каюсь, постаравшись немного  затянуть это удовольствие и несколько раз как бы ненароком коснувшись роскошного в своей умеренности   украшения ее  пола...

        --   Проще говоря, графиня, одной рукой вы зашивали ей рану, а другой ощупывали  грудь?
 
        --  Можно сказать и так... И пленительный бугорок плоти, призывно розовея, приподнимался в ответ  на мои касания, в то время как его  хозяйка притворялась, что ничего не замечает... Легкая боль от раны делала наслаждение еще пикантнее...
    --      Как это похоже на вас, мужчин — женщина, рискуя собой,  спасает вам жизнь, а вы думаете лишь  о плотском удовольствии...
      --   Не судите меня чересчур строго, госпожа Сандрэ, еще неизвестно о чем  на моем месте подумали  бы вы...  Потом барон присел (или присела?) к столу и набросал пару писем. Он дал мне прочесть одно из них, попросив как можно скорее переправить   адресатам.

Первое предназначалось королю, оно гласило: 
       «Сир, по дороге мы с юной графиней дю Полиньяк, которую я сопровождал, подверглись разбойничьему нападению, злодей убил кучера. Я заколол негодяя  шпагой, однако   переживания графини оказались слишком сильны для ее деликатности и нежного возраста – она слегла с нервным расстройством. Я почитаю своим долгом помочь в ее выздоровлении,  ибо стал  невольной причиной ее страданий,  и хотел бы в этих целях   почтительнейше испросить у Вашего Величества  двухнедельный отпуск. 
        Ваш   смиренный  и недостойный столь высокой чести слуга, барон Орландо дЭлуан...»   
      
         Второе, гораздо  длиннее,   к управляющему,  по-видимому перечисляло все, что может понадобиться барону в уходе за бедной больной девушкой с напрочь расстроенной нервной системой:  к полудню  следующего дня во дворе замка  скопился пяток тяжело нагруженных экипажей, из которых выгружали ящик за ящиком – дорогие вина, изысканные сыры, заполненные водой емкости с живой рыбой и омарами,  тонкий  фарфор, коробки и коробки с платьями, украшениями, духами и  румянами. Барон попросил даже прислать ему любимого Плутарха в трех томах золотого тиснения   in quarto, мандолину и милейшего шпица по кличке «Уберменш» – мне в подарок. 

         Увы, времени для чтения Плутарха у нас оставалось до обидного мало.  Рана прекрасно заживала и на третий день почти перестала беспокоить ее и меня.  Моя прелестная спутница вертелась у зеркала, примеряя наряды; мы ели, спали, занимались любовью и разговаривали обо всем на свете. Еду и все необходимое нам оставляли в соседней комнате, и слугам строго-настрого было запрещено появляться в нашем присутствии — указания оставлялись на столе в письменном виде, я звонил, уходил из комнаты для и запирал за собой дверь — а после того, как указание было выполнено, забирал принесенное. Это избавляло нас с бароном от необходимости играть чужие роли, к которым мы так привыкли.  Временами он импровизировал на мандолине чувствительные мелодии... Две недели пролетели как сон...   
 
         Разумеется, при дворе только и говорили о coup de foudre между поднимающейся звездой политического небосклона и молодой вдовой старого маршала. Это были счастливейшие дни моей жизни...

      -- И вы до сих пор вместе?
     -- Страсть, милая госпожа Сандрэ – это прекрасный цветок с короткой жизнью; японцы предпочитают хризантему розе, ибо первая благородно засыхает, а вторая способна лишь облетать и гнить – однако, оба цветка  имеют  свой срок… Вы, с вашим знанием латыни, вероятно можете без труда   припомнить  соответствующие  сентенции, но мы склонны недооценивать чужой опыт; мне почему-то кажется, что при вашей молодости  собственного опыта страсти вам еще недостает.

        Отвечая на ваш вопрос, мы все еще продолжаем встречаться, но барона все более захватывают политические амбиции – чувства со временем притупляются как долго бывшие в употреблении кухонные  ножи – если временами не проводить по ним оселком новых ощущений… Новой любви, быть может… Наша последняя встреча была почти два месяца назад…  Но давайте пока не будем об этом.

   --  Почему же дЭлуан  вынужден скрывать свой истинный пол? 

    -- Не знаю, драгоценная Жюстина – надеюсь, вы позволите называть вас просто по имени…  Я много раз пытался выяснить у него эту тайну, но он только отшучивался, либо переводил разговор на другую тему.

   -- А каково ваше настоящее имя?

  -- Людвиг – вы можете звать меня просто Лео… Я почему-то чувствую к вам доверие, словно мы с вами знакомы  бог знает сколько лет – а ведь я вижу вас в первый раз…

            В этот момент в дверях появилась хозяйка дома со словами: «Кажется, вы неплохо провели время за разговором – каков его   предмет?»

      -- Графиня рассказывала о переселении и родстве душ,  - сказала я
      -- Надеюсь, поваренок не испортил   ананасное бланманже,  – жеманно вымолвила   графиня. --   Обожаю этот десерт. 
               

**

    Сегодня Людвиг, Шарлотта де Полиньяк, повела меня гулять по бульварам. 


– Это дон Родригес, испанский аристократ, -- сказала Шарлотта. --  Забавнейший персонаж. Ненавидит женщин.   Даже  сочинил пьесу «Разоблачение фемины », но если вы думате, что там   с представительниц слабого  пола там  срывают     одеяния   к удовольствию почтенной публики… Увы. Начинается пьеса  с  того, что протагонист во фраке и цилиндре, в сопровождении слуги и неся под мышкой трость выходит на подмостки. Обращаясь к аудитории, он нараспев говорит:
– Дамы дряни!
  Выхватывает трость, взмахивает ей  наподобие дирижерской палочки, начинает звучать оркестр,  и хор из женщин отзывается
– Да, мы дряни!
– Дамы дряни! – снова восклицает  персонаж.
– Да, мы дряни! – отзывается хор.
Это продолжается приблизительно четверть часа.
   
 Закончив дирижировать,  протагонист садится за столик в кафе, гарсон приносит ему шоколад, и  герой начинает речитатив  со слугой, почтительно стоящим сбоку:

– Хорхе, они  не понимают, что жизнь – боль!
– Дуры, ваше превосходительство.
– И еще, они   хотят  кушать! Даже, жрать – я не опасаюсь   вульгарности этого слова, здесь оно употребляется как научный термин — в том смысле, в котором говорят о самке богомола, пожирающей самца после совокупления. Каждый божий день! И пить шоколад словно  ничего не случилось!  И это после альбигойской резни, варфоломеевской ночи, константинопольской чумы и лиссабонского землетрясения. 
– Я бы с вашего позволения сказал, что у них   абсолютно   нет  совести.
– Увы,   Хорхе, здесь вы совершенно правы. Словно  бабочки. Летают с цветка на цветок, и везде сосут…Вы когда-нибудь слышали, чтобы у бабочки имелась   совесть?
– Откуда ей там взяться!
– Все великое на Земле сделано нами, мужчинами, – продолжает благородный дон, прихлебывая ароматный напиток.  – Мы открыли Америку, например…
– Да,  это мы  осуществили, – подтверждает слуга.
– И выиграли битву при Аустерлице…
– Надо добавить, что мы ее и проиграли тоже.
– Вы правы,  Хорхе, но женщины не сделали ни того, ни другого… Они лишь утверждают, что без них  никто не сумел  бы рожать.
– Какая глупость, благородный дон. Если бы мне платили как им, то я с большим удовольствием рожал   самостоятельно… Но если подумать, то к чему вообще дети? Разве  они  так уж   нужны?
– Разумеется, нет – от потомства  одни  неприятности.  Сначала они не дают вам спать по ночам непрерывным   криком, потом скверно учатся в школе, затем женятся на ком попало чтобы  промотать наше состояние… Женщины даже родить как следует не могут, не говоря уже о том, чтобы воспитать. Кто родил Атиллу, например? Или Джека-потрошителя? Понятное дело, женщина  – кому еще такое сокровище нужно!

И так далее  в том же духе…

– Кто-нибудь решился это показывать? – спросила я.
– Разумеется, нет. Ее даже не запретила   печатать цензура.  Пьеса ходит в списках, и хотя она имеет репутацию подрывной,  мало  кто  читает  ее дальше третьей страницы.
 
Заметив, что разговор идет о нем, благородный дон подошел, приподняв в знак приветствия  цилиндр.

– Добрый день, графиня, -- обратился он к Шарлотте. -- Кто ваша прелестная спутница?
– Позвольте представить. Дон Мануэль Альберто Родригес де Сандоваль –  мадемузель  Сандрэ. Изабель  недавно приехала из провинции покорять Париж.

Дон поднес мою  руку к губам для поцелуя —  кожа губ,  сухая и горячая  даже  через перчатку – странным образом контрастировала с мрачным выражением его лица.

– Я уверен, что эта деревня скотоводов  на Сене будет у ваших ног.
– Вы ненавидите женщин? – спросила я. 
–Я более мизантроп, чем мизогин,   однако суицидальный   нарциссизм самца гомо сапиенса в чем-то ближе мне, чем  стадная  витальность его самки...       Это сложнее, чем любовь, либо  ненависть,   мадемуазель Сандрэ – сказал он  с заметным  иберийским  акцентом, смягчая  «ш» до почти «ч». – Скорее, мне претит, что делает с ними судьба, мир. Если бы я был немцем, то сказал бы, что меня раздражает  не «Die Frau» –  женщина, но  «Das  Weibliche» –  женственное,   среднего рода… Однако, ни  в испанском, ни во французском среднего рода не существует…  Меня смущает и гнетет нечто, присущее в какой-то мере  нам всем, независимо от пола, но более частое в слабом…   Если бы я был математиком, то  мог бы утверждать, что женщина в своей сути – чистое противоречие, доказательство от противного.. Но она ничего не доказывает… Это выводит из равновесия людей моего склада.
– Шарлотта пересказывала мне вашу пьесу — она  тоже полна  противоречий. Как, например, слуга мужского пола  может подарить жизнь новому существу?  И вы говорите о математике? 
– Я сражаюсь  с женской  противоположностью логике, с ее паразитированием на чувствах ее же оружием — нелогичностью, эмоцией, иронией… Теорема, в отличие от веры, ни к чему не обязывает. Никто, кроме жертвенных   быков,  не пойдет  умирать за жемчужину  Пифагора, гласящую, что квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов длин катетов. Галилей не верил в то, что Земля вертится;  он это точно знал – потому и отрекся так легко – ведь истина  безразлична к тому, что мы по ее поводу чувствуем… Камни не перестанут падать вниз даже если всем прикажут  верить, что это не так – а наша планета не прекратит  вращаться вокруг Солнца,  даже если  Галилей  собственной персоной заявит, что она неподвижна.
             Некоторые африканские народы полагают, что колдун может заставить мертвеца  ходить – и умертвить  труп  вторично уже    нельзя.  Покойнику однако, для того, чтобы поддерживать свое земное существование приходится питаться человечиной. Знание, как дерево, поддерживает себя само – ему нужны лишь вода,  воздух и солнечный свет.  А вера – словно  зомби – должна пожирать  человеческий  мозг —  лишь в этом случае  она бессмертна…         
 Мой персонаж  смешон — но,  возможно, кто-нибудь предрасположенный, посмотрев эту пьесу,   получит часть моих чувств – и уверует.   Но  сочинение  настолько безжалостно к общественным предрассудкам, что никто не желает переносить его на сцену – я даже  не  упоминаю о противодействии  женской клики  при дворе,   всячески принижающей  достоинства моего magnum opus…   
– Вы хотите быть то математиком, то немцем, то властителем душ. А почему бы вам не быть просто мужчиной – и оставить женщинам возможность  быть женщинами? 
– Это чисто женский аргумент — сказал дон. – А почему вы не посоветуете африканскому слону  сменить цвет шкуры на зеленый, переплыть океан,  и  поселиться  крокодилом   в болоте  Флориды ? Простите, мне надо идти, – добавил аристократ –   но вот моя  карточка — если вы найдете время нанести мне визит, я смогу наедине  объяснить вам мои воззрения подробнее. У меня в спальне хранятся  очень интересные  офорты и я вам их с удовольствие покажу.   

В самом деле,   Париж — город сумасшедших.

**

– Я рассказал о вас  дЭлуану, и он  желает  с вами познакомиться, – сообщил  мне Лео позавчера, а сегодня мы поехали к барону. В четыре пополудни около моего жилища остановился неприметный экипаж. Мой то ли  спутник, то ли спутница   ждал  внутри.  На козлах, надвинув на глаза  широкополую  шляпу, сидел похожий на привидение  возница,  закутанный в длинный  плащ.  При виде его мне вспомнился стишок одного насмешника, который описывал загробный мир как место, где тень кучера чистит  тенью щетки тень кареты.    Экипаж   трясся  по  булыжникам   мостовой, затем он начал колыхаться по ухабам –  воздух посвежел   –  мы выехали из города.  Занавески были задернуты, так что  достоверно  определить где мы проезжаем не представлялось возможным, но судя по тому, что вечерние тени бежали по  занавескам  справа,  перемещались  мы в общем направлении   на юг.   Всю дорогу Лео  болтал о  пустяках. Я спросила спутника,  к чему   столько таинственности, и он ответил: «Потерпите немного, скоро  вы все узнаете.»

   После пары часов путешествия   я услышала, наконец,  как кучер разговаривает со сторожем, заскрипели ворота,  колеса бесшумно   покатились  по  мягкому – песку,  или траве. Карета остановилась, и снаружи распахнули дверцу.
         Барон встретил нас собственный персоной на крыльце охотничьего домика на опушке  леса и   легким кивком головы пригласил внутрь. Комната была обильно украшена рогами и муляжами, у задней стены горел камин. Людвиг  под каким-то предлогом вышел и  мы  остались с бароном наедине.

   Когда мы  сели в кресла у камина друг против друга,  я впервые смогла внимательно рассмотреть аристократа пока он разглядывал  меня. Если бы я не знала, что мой визави  — женщина, то едва  ли  догадалась бы. Пышный  парик закрывал его лоб, но нос с горбинкой и волевой подбородок были совсем не женскими.

Словно догадавшись о чем я думаю, барон прервал молчание.

– Ремесло  хирурга… Врачи  сломали  мне  переносицу  и челюсть для того, чтобы они выглядели как у мужчины.
        Он помолчал, и затем добавил. 
–  Вам известна  тайна моего пола. Но если полагаете, что Людвиг  выболтал ее случайно, то  глубоко заблуждаетесь. В искусстве заговора не бывает случайностей.
– Так  вы заговорщик, барон? Но разве  ваше знакомство  с Лео  не было  случайно?
– Разумеется,   нет.  Я нанял разбойника,  которым  пришлось в конечном итоге пожертвовать. Ради великих начинаний кем-то  всегда приходится жертвовать…   
– Иногда  приходится даже  жертвовать собой, как это не  смешно  звучит.   Но к чему  жертвы?
– Мне необходимы  помощники. И я предпочитаю помощниц.  Женщины – идеальные  интриганки – они  лучше  умеют  лгать и притворяться.
–  Боюсь, что я еще   не овладела этим искусством  в нужной  степени.
– Молодость —  недостаток, который быстро проходит,  а  практика разовьет ваше умение и   отточит ваше мастерство.         
– Однако, прежде чем принять, или отвергнуть ваше предложение, мне хотелось  бы знать, в чем именно  цель  заговора.
– Цель совершенно секретна, а вы должны  знать лишь то, что вам сочтут нужным  сообщить. Сейчас  я сообщаю вам, что вы не должны знать ничего, кроме того, что заговор имеет место, и  что вы в нем участвуете наравне  со мной и  Шарлоттой, то есть Лео … Вам надо усвоить лишь  это;  ничего больше от вас в данный момент не требуется.
– Но почему вы уверены, что я в нем участвую? Я ведь имею право  отказаться. И даже могу  рассказать властям.
– Вы можете делать то, что вам заблагорассудится. То, что вы сделаете, послужит нашим целям, даже если по вашему мнению будет наоборот. Например, если вы сообщите властям об этом  разговоре, то вам  не поверят  и это укрепит мнение, что никакого  заговора на самом деле не существует. Возможно,   мы  рассчитываем именно  на то, что вы сообщите властям.  И тогда ваше участие будет состоять именно в том, что вы сообщили…
– Но если я донесу, что вы — женщина?  Ведь это можно легко проверить.
– А вы точно знаете, что у меня нет двойника мужского пола? Кроме прочего, это  вам известно лишь со слов Шарлотты. А  пол  самой Шарлотты вам известен лишь с ее слов. Почему вы полагаете, что она сказала  правду? Да и вообще, что она,  это он?
– Ее история показалась мне правдивой. И лгать рискованно, потому что ложь через некоторое время   раскрывается, и вам перестают верить.
– Жизнь сама по себе  рискованная  штука. И через некоторое время мы все  умираем…   А рассуждения  о доверии   среди  взрослых людей звучат смешно –  никто    не верит  никому – лишь малые дети еще не утратили  веру в Санта Клауса с подарками к Рождеству. Если вам  иногда и  сообщают  правду, то делается это исключительно для того, чтобы веренее ввести вас в заблуждение: в этом случае  полагают, что вы посчитаете  сказанное обманом.  Истину  фабрикуют  как бальные туфли  – она бывает двадцати разных фасонов  –  один несуразнее  другого… Вопрос истины — в конечном итоге вопрос власти.   
– Мне кажется, что жить в мире, где никто никому не верит, а правду изготавливают  как обувь   – не самое приятное занятие.
– Жить  вообще  не самое приятное занятие, но какова альтернатива?
– Может быть, не стремиться  во взрослый мир и оставаться детьми? Спаситель сказал, что если мы не станем как дети, то не войдем  в Царство Небесное.
–  Против столь авторитетного источника трудно возражать… Когда я была маленькой,  мне говорили, что хорошие девочки попадают в рай, но я предпочла остаться плохой и попала туда, куда  хотела…  На этом я предлагаю закончить  официальную часть – давайте поужинаем втроем – вы должно быть проголодались – я во всяком случае без всякого сомнения  голодна как волк – а затем Лео отвезет вас обратно…


         Когда после обильного  ужина  я возвращалась в Париж с Лео, то спросила его не шутил ли барон, говоря о заговоре, в котором я якобы теперь участвую, и для участия в котором могу делать что мне заблагорассудится.

– У барона странная теория. Он убежден, что все в нашей жизни предначертано роком, но  что некоторые люди способны заглянуть в Большую Книгу Судеб, где записано  все, что должно случиться с нами. В детстве барон  встретил человека, предсказавшего ему будущее — и все, что ему сказали,  до сих пор  неукоснительно выполнялось. Однако, я не знаю многих деталей.
– Собеседника  д Элуана не звали по случаю  Пурпурным Кардиналом? – спросила я.
– Ваше проницательность не знает границ и не  перестает меня удивлять,  – отозвался Людвиг после секундного молчания. – Откуда вам известен  Кардинал?
– Он был  хорошим знакомым одной моей безвременно ушедшей из жизни  родственницы… Франция – маленькая страна, и все тут  знают друг друга… Но я бы не особенно доверяла обещаниям  этого господина – они с двойным дном –  как шляпа фокусника, из которой циркач достает белых мышей  к удовольствию почтенной публики.  У его мышей, смею вас заверить,  очень острые зубы… 
– Вы меня пугаете,  госпожа Сандрэ. Но будем надеяться, что участь вашей несчастной знакомой  нас   настигнет  еще не скоро… Впрочем,  иногда  мне кажется, что умереть своей смертью предпочтительнее, чем жить чужой жизнью… Вы не находите?
– Смерть, любезная  графиня,  не кажется мне достойным размышления предметом. Если после нее что-то есть, то  лучше я подумаю о ней после, а если нет ничего – как утверждают скептики и стоики  – то какой смысл  рассуждать  ни о чем?
– Есть философская школа, которая самым тщательным образом исследует небытие. Они говорят, например,  что именно отсутствие денег – отрицание  их для-нас-бытия   – причина страданий.
– Боюсь, такая мысль чересчур  для меня глубока…  Чешуйки  из  золота или серебра  нужны женщине  лишь если  она  цыганка, пускающая их на монисто. Что же касается  ассигнаций, они годятся  на что-то  лишь  пропадая,  исчезая в  карманах торговцев галантереей и сладостями  – радость нам  доставляет  как раз их отсутствие…
 
              В подобном  духе мы разговаривали еще с  полчаса.
          
              Упаси  нас, Боже, от философствующих мужчин. Это самая скучная порода после разве что  зануд-естествоиспытателей.
    
 
                ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

                БЕРЕГ РЕЙНА
 

            Когда в дело вступает  июльская жара, Париж пустеет  – я, разумеется,  имею в виду Весь Париж – то есть малую  его часть, могущую  провести несколько  месяцев вдали от летней  пыли и  вони Города Света.   

–  После того, как  матушка  снова вышла замуж после гибели моего обожаемого родителя, виконта Клайншавйнерайбургербергера,  – сообщил мне Лео,   –  я выкупил на средства покойного  маршала дю Полиньяк    фамильный замок Клайншавйнерайбургерберг, и вы доствили бы мне несказанное  удовольствие, навестив меня там. Окрестности Нижней Саксонии славятся лучшей в Германии брюквой, мы сможем гулять в полях вдоль берега  седого Рейна, внимая  протяжным  песням  рыбаков и созерцая паромы, которые пересекают реку   с запада на восток  с грузом сена  и возвращаются  с востока на запад, отвозя  пятнистых голштинских буренок. В  этой части Германии темнеет поздно, и колокола кирх звучат с особой меланхолией над   столами Bierg;rten под сенью лип, где скромный Biedermeier после трудового дня потягивает честно заработанную  кружку пенного   Koelsch.
      Фамильный замок Клайншавйнерайбургерберг   возвышается  над берегом могучего потока подобно  скале Лорелеи, он окружен пышной растительностью; вековые дубы тянут  ветви над тенистыми лужайками, за замком есть оранжерея и парк с рассаженными по алфавиту растениями, где я прогуливался в сопровождении моей сестры  Шарлотты в тот день, когда роковой удар грома…
– Разумеется, я принимаю ваше предложение  – не особенно вежливо прервала я его излияния. – Мне давно хотелось посетить  вашу  родину, Лео, я чувствую  к ней странное  притяжение, не избавленное, однако,  от предчувствий, смутных и наполняющих сердце щемящей, но  в чем-то приятной  тоской,  словно  осенние туманы, висящие над  долиной реки… Надеюсь, я выражаюсь не слишком – заковыристо – и  хотя это не совсем то слово, которое мне хотелось бы употребить, но мне сложно  подобрать подходящий  синоним к превосходному немецкому «Gruendlich», означающему столь милую тевтонскому  духу основательность; стремление  охватить одной бесконечно длящейся фразой «и горний ангелов полет и гад морских подводный ход и дольней лозы прозябанье»,   если позаимствовать   сравнение  у  поэта…
– Не знаю такого  поэта.
– Это русский поэт…
   

    Замок Клайншавйнерайбургерберг, где я пишу сейчас эти строки,   столь же нелеп,  как его название – он составлен из бессчетного количества башенок, комнатенок, клетушек, чердаков и кладовок как придется  перевязанных  винтовыми лестницами, галереями и сводчатыми коридорами. Снаружи он напоминает грубо зашнурованный ботинок, а изнутри –  пищеварительную систему  библейского   чудища,   чрево кита, в котором путешествовал Иона.  Моя комната почти точно кубической формы, архитектор питает явное пристрастие к квадратам – возможно,  ему  сложно   запоминать какая из сторон  комнаты  должна быть длиннее.    Мебель  удобная   и  солидная – словно   сделана  позавчера и простоит в таком виде еще  сто лет.

        Мы и в самом  деле  гуляем вдоль вдоль берега реки, смотрим на паромы и слушаем  песни    бюргеров из пивных садиков. В прогулках нас сопровождает старый верный Фриц, несущий корзину для пикника. В ней сыр,  виноград,  мармелад,  галеты и бутыль свежайшего молока. В корзину  даже встроена  спиртовка, на которой слуга  варит  нам прямо на берегу кофе – изобретательность  германского гения, когда речь  о том, чтобы сделать  « das Leben», как можно более «bequemlich» безгранична. После полудня  мы катаемся   на лошадях по превосходной дороге, ведущей к городку, будто сбежавшему  в  холмистый  пейзаж из  иллюстрации к сказке.   Вечерами я играю на клавесине фуги из  хорошо темперированного  клавира  пока Лео  дремлет в кресле около угасшего    камина – Иоганн Себастьян его усыпляет, особенно  восьмая первого тома, ми-бемоль минор, вещь  почти шубертовская  в своей мелодичности.
   

      Чистота,  распорядок дня,  набожность и порядочность – чего ж вам боле?  Но мне почему-то кажется, что соседи пришлют слугу сказать вам, что здесь  нельзя плакать по умершему  ребенку – шум   не дает   как следует выспаться торговцам, которым  с утра  надо     в лавку… 

     Библиотека отца Лео  состоит из трактата  «Человек - машина» Ламетри, стопки  популярных   брошюр  и  десятка литографий  малопристойного содержания – сюжеты заставили бы меня покраснеть, если бы я  не листала ранее  медицинские атласы  в дедушкином доме – вкусы  зарезанного на ветчину  борова  вызывают у меня разве что отвращение, смешанное с презрением.   

     Я поинтересовалась что любит читать Лео.

   «На самом деле, книги для меня  прежде всего способ развеяться » – сообщил  он. «От сложных  у меня начинает болеть голова. Если сочинитель  хочет показать какой он умный и  выискивает  по энциклопедиям слова, известные разве десятку университетских крыс, сожравших библиотеку,   то пусть лучше демонстрирует его  кому-нибудь другому. Я считаю, что если мне что-то непонятно, значит в этом виноват тот, кто  так бестолково  написал. Опыт научил меня, что мысль, которую  нельзя выразить пятью словами, бесполезна в практической жизни — даже если она правильна,  ни один нормальный человек  ее все равно не запомнит и не сможет применять.  Люди листают  сложные вещи лишь для того, чтобы не казаться в обществе невеждой, а  изучение  классики – род состязания за приз  в гимназии – само по себе такое изучение столь же бесполезно, как игра в мяч, но гораздо скучнее. Все уверяют  друг друга, что только и делают, что перелистывают  Плутарха с Вергилием, но на самом деле людей интересуют  лишь дешевые романы, о которых потом отзываются как о ерунде.»

      Я вспоминаю, как Лео распинался о том, что обожает Плутарха… Ничто так не омрачает отношения между людьми, как слишком хорошая память.
 
       Здесь нестерпимо скучно и я уже начинаю жалеть, что приехала. 

        Тем не менее, среди этой  слегка  пряной и чуть горчащей, пахнущей  немецкой  булочной    –  коричной –   скуки меня порой  не  покидает  ощущение  чего-то  надвигающегося – словно  вечерняя тень бежит по  дороге перед  всадником.  Я испытываю  странное томление, желание ускорить ход времени, чтобы то, что должно случиться,  наконец произошло. Не знаю,  предвосхищение это  грядущих бед, или же предчувствие любви – возможно,  неразделенной.            

     **

       Вчера  мы ездили в оперу.
   
      «Мы будем иметь удовольствие созерцать  величайшее творение немецкого духа! » - сообщил мне Лео. -- «Незабываемое зрелище. Оркестр из 125 музыкантов,  машины, создающие иллюзию тумана, лунного света  и  радуги. Герои возносятся на небо,  сходят в преисподнюю, скачут по облакам   и бьются на заколдованных  мечах. Композитор сам написал либретто, сочинил музыку; по его указаниям специально для исполнения всех четырех частей, занимающих в сумме 13 часов,   был построен новый  театр, оборудованный по последнему слову механики.»

     После спектакля  мой амфитрион  был в восторге.

–  Зрелище меня всего перепахало — сказал он. – Я чувствую себя так, словно из меня выпустили  старый застоявшийся воздух и надули свежим газом, соленым и бодрящим как морской бриз. Мне хочется сделать что-то великое: взять в руки алебарду  и истребить тысячу врагов рейха, к примеру. Полюбить полный гарем султана. Изобрести устройство  для посадки брюквы, заработать  миллион марок и приобрести  виллу в Померании, моторную  яхту;   ткацкую мануфактуру, чтобы заработать миллион еще… А что думаете вы, Изабель?

– Музыка в опере  постоянно  встает на цыпочки, чтобы казаться выше, чем она на самом деле, – ответила я. – Лейтмотивы, возвещающие появление того или иного персонажа напоминают колокольчик, который повесили на шею Порфирьевичу – услышав  позвякивание понимаешь, что кот вот-вот появится. Герои как один — больны; страсти, которые их одолевают, уродливы, но занимательны,  словно блоха под микроскопом. Весь спектакль  откровенно жесток и преувеличенно затянут – чего стоит одна увертюра на двадцать минут. Картонные великаны, воительницы  в доспехах, надраенных как котелки  у чистюли  хозяйки,   трюки с прожекторами, громадный оркестр – все это оглушает и подавляет, но когда ты выходишь наконец на воздух под тишину лунной ночи, тебе кажется, что тебе три часа бессовестно лгали, хотя само понятие лжи   вроде бы   не приложимо к музыке.

– На вас, галлов, не угодишь. Слишком легковесны, вас занимает лишь поверхность. Жертвенность вам непонятна, любовь к смерти вам претит… Настоящий немец признает  жертвы,  смерть, и страдания как необходимое условие жизни, ее фундамент, ее корень. 

– Мне кажется, настоящий немец предпочитает  смерть  и  страдания  оставлять  остальным,   но  возможно это поверхностное суждение. И если дело обстоит как вы говорите, то  Моцарт –  не настоящий немец. Он — полная противоположность услышанному   сегодня мной.  Волшебная флейта  против потного   гребца,  приводящего в движение   массивную  триеру  на битве гладиаторов в залитом водой Капитолии – изящество  формы против  карамельных завитушек. Музыка для народа  вместо  мелодий  для  праздных…

  Я прервалась, видя, что Лео насупился в углу купе.   Видимо, мне не надо было говорить что я действительно думаю, а надо было похвалить сочинение – в конце концов Шарлотта хотела сделать мне приятное. Или хотела сделать приятное себе? Или сделать приятно мне, делая приятное себе? Кто знает…  Остаток пути мы молчали.         

   


       ***

        Сегодня мы посетили деревенскую ярмарку. Зрелище тут  и во  Франции почти одинаково:  на пустыре расставлены  ларьки, где  продают сласти, игрушки и украшения.   Можно проверить свою меткость, стреляя из игрушечного  арбалета  по яблокам — попавший получает не только продырявленный фрукт, но и глиняную кружку в придачу  –  прокатиться на паровой  карусели,  или же провести четверть часа  на больших  качелях в  форме лодки. Зазывают посмотреть на лилипутов, русалку  и волосатую женщину.  В северной части луга раскинут  шатер цирка, рядом  понурый верблюд  жует   сено под недоверчивым   взглядом  мальчишек — они подозревают  надувательство, кунштюк,  переодетую лошадь. 

      Детская  сторона Шарлотты выскочила в этом искусственном мирке наружу, как паяц  на пружине из шкатулки – Лео   обегал все ларьки, накупил гору леденцов и свистулек, а затем  увлеченно  аплодировал в цирке белому и рыжему клоуну, которые обменивались  оплеухами, выясняя где пила Элен  – жена рыжего   занималась на дворе распилкой дров –  и до какой степени  она разведена – пила, разумеется. 

        Глядя на хохочущего Людвига я подумала, что слишком изысканные  вкусы  – помеха удовольствию. Чем больше мы читаем книг, тем меньше среди них встречается   хороших – наши чувства становятся  настолько  деликатными, что малейшее несовершенство начинает  раздражать –  так  горошина под толстой стопкой матрацев не дает  спать чересчур  чувствительной принцессе. Человек с безупречным эстетическим суждением  тратит годы на то, чтобы  разучиться радоваться повседневным  вещам, а затем  жалуется,  что жизнь стала пресной. 

         Выйдя из цирка,  Лео заявил, что хочет посмотреть на  волосатую женщину. С меня достаточно  созерцания   усиков вдовы  Дюбуа --  я сказала, что  подожду Шарлотту у выхода в обществе Фрица.    

         Напротив  ларьков с Bratwurst , сопровождаемых неизменным  Sauerkraut  и Kartoffelsalat собралась большая толпа,  я проскользнула  по краю прохода, но  тучный Фриц от меня от отстал, продираясь напролом.

           И  тогда я заметила  старика. Он сидел, скрестив по - восточному под собой ноги прямо на земле, отрешенный от окружающего шума, словно отгороженный от ярмарки  загородкой из   горного хрусталя,    его глаза были полузакрыты.

– Почем  предсказать  будущее? – спросила я.
   Он поднял  веки.
– Сколько  вы соизволите  дать, прекрасная девушка.
   Собеседник  повернул голову, поставив руку козырьком над глазами  – солнце стояло прямо за моей головой, и мимолетное    чувство, словно силуэт ласточки над крыльцом, мелькнуло в его лице, чтобы немедленно   исчезнуть.
– Вы знаете, кто я? – спросил он. – Вы дочь Анны?  Мадемуазель Сандрэ.
Его слова прозвучали  скорее утверждением, чем вопросом.   
– Мы незнакомы…

И в этот момент за моей спиной раздался  фальцет  Фрица: «Стража! Держите его. Негодяй превратил в свинью  господина барона!» Я обернулась и увидела, как два молодчика пружинистым    шагом двинулись в нашем направлении, вынимая из ножен рапиры. В нескольких  туазах за моей спиной — в его  физиономии  смешались  страх и охотничий азарт –  слуга   стоял твердо упершись в землю  полусогнутыми ногами,    словно   охотник, ждущий с  рогатиной поднятого собаками   медведя.         

    Незнакомец  не спеша повернул голову  в сторону блюстителей порядка и  стражники безвольно  остановились,  опустив  руки в толстых кожаных  перчатках и выронив рапиры. Фриц замер в  охотничьей позе,  перекосив  рот, из которого больше не исходило  ни звука.  Старик поднялся.

– Думаю, сегодня нам уже не удастся поговорить. Приходите завтра вечером в кабачок «У единорога».

  Он неторопливо  зашагал  к выходу;  никто  не стал  его задерживать.

  Когда чужак  исчез за изгородью, стражники и слуга мало-помалу  пришли в себя. Подбежал Лео.
– Госпожа Сандрэ, что случилось?
– Фриц опознал  странника с  розовым  алмазом в человеке, к которому я обратилась, чтобы погадать. Но злоумышленник  скрылся.
–  Он вам что-нибудь сообщил?  Вы не узнали, кто он такой?
– Нет.


      Я сказала неправду. Кончено же, узнала.  Это мой отец. Я никогда его не видела, но мое сердце не может ошибиться. 

 
 **

– Меня зовут  Лахири Махасайя – начал  отец. –  Стать йогом означает как бы снова  родиться,  и  многие из нас берут себе иное  имя для новой жизни.
– Вам открылось  тайное знание?
– Приобщенным   открывается только общеизвестное. Любой   знает, что мир — иллюзия, но    в это  очень трудно   всерьез поверить.   Необходимо познать то, чем мы смотрим –  созерцать собственный глаз  изнутри.  Наставник может описать тебе  путь, по которому прошел он,  но двоим  к просветлению нельзя   пройти  одной и той же дорогой —тропа слишком  узка,  лежит над пропастью, и ее временами  рассекают    оползни.
– Возможно,  йога похоже на  любовь — сказала я. – Тебе могут  долго  рассказывать, но пока ты не полюбишь сама,  ничего толком  не узнаешь.
– В чувстве  мы тоже оказываемся по ту сторону видимого. Любят, однако, только кого-то  одного,  а йога позволяет любить  все, что есть в мире,  и все, чего там  нет.
– А как вы повстречали маму?
–  Мне придется начать издалека. Я происхожу из семьи провинциального нотариуса и   изучал в Париже  юриспруденцию. Однажды, проходя по университетскому коридору я услышал из-за неплотно прикрытой двери чужеземную  речь. Тем не менее, я мог поклясться, что понимаю сказанное. Я вошел. Читали  курс востоковедения. Профессор растолковывал полудюжине  студентов текст  на санскрите.
– Нечто  мистическое, полагаю.
– Возможно,  и  нет.  Родители говорили, что у нас  служил индус, который  нянчил меня в младенчестве, он вместо колыбельной  напевал что-то непонятное. Думаю,   это были древние гимны. Туземец ушел из семьи, когда мне исполнилось четыре года, и я совершенно его не помню, но мы учимся говорить именно в этом возрасте. Не исключено, что  фразы санскрита запали мне в память, но находились там  в латентном,  невидимом состоянии, как изображение на непроявленной фотографической пластинке. Когда же я опять  услышал древнюю речь, понимание  воскресло словно  из ниоткуда, как выявляется на бумаге со слоем желатина итальянский  пейзаж  под воздействием химического раствора. 
– Но  не было ли мистикой  появление  в вашем доме индуса?
– Трудно сказать. Как бы то ни было, древняя восточная мудрость  захватила меня сразу и  целиком. Я в мгновение ока   выучил алфавит и грамматику — ведь на родном языке  нам известно спряжение глаголов еще до того, как мы узнаем само понятие спряжения –   и  стал дневать и ночевать   в университетской библиотеке, разбирая  древние  тексты. При этом, разумеется,   совсем  забросил юриспруденцию к крайнему  –  даже  бескрайнему –   неудовольствию отца. Родитель сообщил, что  не намерен  больше  оплачивать  мое пребывание в Париже и потребовал моего возвращения  в Шербург, где меня собирались  женить   на девушке с хорошим приданым.  Даже прислали  дагерротип.  По какой-то странной случайности   девушки с хорошим приданым обычно   крайне  непривлекательны. Зато  у них богатый внутренний мир...
– Вы думаете, это случайно?
– Нет, конечно. Последняя привычка, которую теряют  йоги —  привычка шутить, с ее утратой  они следуют  прямиком  в нирвану.   Даже улыбка больше  не связывает их с миром…    Я тянул как мог, но  Париж — скверное  место для юноши без  гроша за душой.   Однажды, промозглым  ноябрьским вечером, когда город еще отвратительнее обычного,   я брел вдоль набережной Сены. Под фонарем что-то блеснуло, и я поднял с замызганной мостовой новенький  луидор – казалось, прежде чем потерять  его стянули    прямо  с  монетного двора.  Напротив  находился вход в антикварную лавку. Словно  сама судьба приглашала меня зайти туда.
– Вы верите, что это была судьба?
– Возможно, всего лишь стечение  обстоятельств.
– Судьба обычно приходит  под маской  стечения обстоятельств.
– Я зашел. В дальнем углу на верхней полке стояла простая деревянная шкатулка.
– И вы ее купили за найденный луидор.
– Разумеется.
– И на ней была надпись на санскрите.
– Как вы… ? Впрочем, это нелепый вопрос. Надпись гласила: «узнай двойное дно обыденных вещей»
– Вы  сразу догадались, что в шкатулке был тайник?
– Догадался, но не сразу. Я пришел в свою ледяную   мансарду – на дрова не хватало денег –  зажег  огарок свечи и стал внимательно осматривать  приобретение. Мое внимание привлекло небольшое отверстие в нижней части. Я сточил щепку   перочинным ножом – мои пальцы еле сгибались – вставил заостренный конец  в отверстие  и  нажал. Отскочила потайная крышка. В углублении  лежал розовый камень и  туго  сложенный  кусок  папиросной бумаги,   развернув который  я прочел послание на том же языке, что и девиз на шкатулке:  « О страж камня превращений, отныне твоя жизнь становится моей.»  Я задул свечу завернулся во все свои тряпки и лег на топчан, но сон не шел.
        С утра я отправился к ювелиру. Торговец встретил меня с напускным радушием –  он решил, что  промотавшийся  отпрыск хорошего дома  сбывает  фамильные драгоценности. Количество денег, которые вам предлагают, обратно пропорционально вашей нужде, а ширина улыбки  торговца прямо пропорционально тому, насколько  он рассчитывает на вас нажиться. Однако,  увидев камень, ювелир  отшатнулся, словно перед ним   из-под  стены  появилась  кобра. 
«Это фальшивка ?» – поинтересовался я.
«Ничуть. Розовый алмаз чистейшей  воды. Большинство алмазов бесцветны, но иногда, если среда  богата чужеродными элементами, эти существа, растущие в раскаленном чреве Земли,    приобретают окраску  — зеленоватую, канареечную, синюю -- и могут  даже почернеть. Розовые –  среди самых редких, и знатоки готовы платить за них просто  непристойные   цены – особенно за такие большие и чистые.  Но на этом камне  что-то вроде проклятья. Никто в Париже его у вас не купит. »
«Но почему?»
«Сто лет назад трактирщик принес  этот минерал господину Друэ, лавка которого располагалась на Новом мосту. Находку обнаружили  во внутренностях карпа, когда потрошили рыбу к обеду. Господин Друэ, имевший на наживу легендарный нюх,  сказал, что розовых алмазов не существует – ему принесли  рядовой кусок кварца --   и приобрел раритет   за бесценок. Вечером    мечтавший о сказочном барыше  негоциант заснул, позабыв  потушить  свечу, и лавка на Новом мосту сгорела дотла вместе с владельцем.  Запасы  продали другому ювелиру, и у того через неделю погиб единственный наследник. Убитый горем ювелир  ликвидировал дело. Камень перешел к третьему…  Излагая коротко длинную историю, всякий  раз, когда камень менял хозяина, с его  новым обладателем  случалось  несчастье. Последний собственник тронулся рассудком  — перед тем, как повеситься он выкинул  злосчастный кристалл  обратно в реку. Вскоре трактирщик появился снова  — он опять   извлек  камень из желудка  сазана. Зловещую находку    никто  больше  не купил,  и та  исчезла из обращения на сто лет. Теперь она совсем   ваша. Вся целиком.  Добрый совет:  избавьтесь от нее поскорее, пока  трудности   не начались и  у вас. »
«Вы уверены, что это именно тот  камень? »
«Разумеется. У каждого ювелира есть каталог  примечательных алмазов.  Если неизвестно   кто непонятно откуда приносит вам фамильное сокровище  герцога Бублонского,  вариант один  —  его украли, а  вас ждут большие неприятности. Умному  торговцу   менее всего нужны трения    с законом – ведь  законы торговцы в конечном итоге  пишут для себя сами — им совершенно незачем  их нарушать. »
  С этими словами мой собеседник вынул из-под прилавка потрепанный  том, полистал и положил передо мной, открыв на нужной странице.  Сомнений не оставалось.      
  Я вышел из лавки в полном смятении. По дороге мне пришла мысль отделаться от алмаза, и я незаметно, как мне казалось,  выкинул его в сточную канаву. Через минуту сзади  раздался тоненький голосок: «Месье, вы уронили...» Благовоспитанный толстощекий   малыш в вязаной шапочке  протягивал мне розовый алмаз на розовой  ладошке, за его спиной маячила семипудовая   мамаша  очевидно выдавшая ему инструкции как в таких случаях поступают хорошие мальчики. Она высилась  за ним   как жандарм  за арестантом. Я отдал  сопляку последние  пять су, на которые намеревался что-нибудь поесть. 
   Сам не зная зачем, я зашел в университет и направился в библиотеку. На   пороге читального зала я нос к носу столкнулся с наставником.
– Профессор –  спросил я. –  Не слышали ли вы  что-нибудь  о  «камне превращений»? 
    Он оглядел меня.
– Вы  голодны,  бледны  и   едва  держитесь на ногах. Идемте, пообедаем  -- я угощаю  -- там и  поговорим.
    Я не стал отказываться.
« Это очень интересная легенда,»   — сообщил мне  преподаватель, пока я обгладывал каплуна, жалея, что это не целый баран — думаю,  я  проглотил бы целиком и быка.  –  « Утверждают, что камень  был во владении  Будды, когда тот еще был принцем  Гаутамой. Перед тем, как Просветленный удалился в нирвану,  он рассказал одному из своих учеников о  заклинании, которое, будучи прочитанным рядом с  амулетом позволяет отправить  существо  в его следующее воплощение.  »
«А как выглядел амулеф?» - спросил я, обгладывая  куриную кость и запивая  птицу  вином;   хотя я понимал, что нехорошо  говорить с набитым ртом, но совместное действие   любопытства и голода порой  оказывается  сильнее приличий. 
«Эрудиты не могут прийти  к согласию. Одни  утверждают, что артефакт  был просто куском  гальки с берега Ганга, другие предполагают  возможность рубина, или даже алмаза.»
«А какого  он цвета? »
« По этому поводу особых  сомнений  нет – он  символизирует как вечер, так и утро существования — закат и восход одновременно – поэтому   обязан   быть  красным, или хотя бы иметь красный  оттенок. «О огонь  заката и восхода, отвори мне врата в будущее существование... » - говорит заклинание »
«Неужели заклинание известно?»
«Оно приведено в трех источниках, и совершенно  идентично  во всех трех. Вы можете ознакомится с ним по  книге  Шлеермахера «Der Zauber Indiens», страница  321, если не ошибаюсь. Он приводит оригинал на санскрите и перевод на немецкий — там   несколько  неточностей, но перевод  для вас все  излишний –  язык вы знаете превосходно.   »  Учитель преувеличивал мое знание и кокетничал, говоря о возможной ошибке с номером страницы — память его никогда не подводила.      
– И вы немедленно побежали в библиотеку чтобы найти книгу профессора Шлеермахера?
– Само собой. Я выписал текст в записную книжку, но по правде сказать в этом не было необходимости.
– Вы словно  знали его всегда, слово в слово.
– Я словно  знал заклинание  всегда – прочитав его я понял, что оно могло быть  только таким… У хозяина моей мансарды на чердаке жил   мерзкий  одноглазый кот, сущий дьявол, считавший, что ловить мышей ниже его достоинства,  но умудрявшийся залезть куда угодно и сожрать  все съестное. Я решил для пробы отправить в будущее существование его. Мне казалось, что он должен превратиться в крысу, но ничего не вышло. Я пять раз прочитал перед зверем  заклинание — черный  Люцифер  все так же насмешливо и не мигая  глядел на меня единственным желтым глазом. Несколько обескураженный, я опять  отправился в библиотеку.  По поводу камня  Шлеермахер ссылался на труды двоих предшественников, там  я обнаружил  десяток  ссылок на труды, которые тоже на кого-то ссылались,  и после недели поисков  добрался до любопытного документа. В рукописи 13 века уже знакомая мне история о том, как Будда сообщил заклинание ученику была дополнена словами:  «Знающему умом вручу я камень превращений, но лишь мудрому сердцем  подчинится он. »          
       «Я знаю умом,   как получить  мудрость сердца?» – думал я, возвращаясь в свою мансарду. 
        Наверху меня ждал конверт,   воткнутый между дверью  и притолокой. В письме  сообщалось, что дядюшка  Дени умерший  от апоплексического удара, оставил  мне наследство. Получив деньги, я отправился с Индию, желая  обрести недостающее мне качество души и  выполнить волю волшебного артефакта.
– Но ведь можно  было просто забыть о том, что вы страж непонятно чего  непонятно кем и зачем назначенный. Потратить дядюшкино наследство на то, чтобы купить домик в провинции, жениться не девушке  с приданым… Конечно, рассказанная ювелиром история  достаточно странна, но у событий, даже если это правда, а не просто легенда,   могли быть и вполне земные причины. Скажем, кто-то хотел присвоить  драгоценность и последовательно убивал ее владельцев. А  кристалл  можно было расколоть, огранить  и продать по частям, хотя при этом он потерял бы часть своей стоимости…   Конечно, свидетельство   Лео  о том, как вы превратили в свинью его папочку  не оставляет сомнений в том, что алмаз действительно работает, но почему  вы настолько сильно поверили в это,  тем более, после неудачного опыта по превращению  кота в крысу?
– Ты, Изабель, попала прямо в точку. Плывя на юг на борту  брига  «Л эспуар», я и сам  не знал, зачем я собственно, огибаю африканский континент,  направляясь  в далекую Индию – для того, чтобы обучиться управлять попавшим мне в руки чудесным камнем, либо для того, чтобы окончательно убедиться, что  не имею ко всей этой истории ни малейшего  отношения –   жертва недоразумений и случайных обстоятельств –  а  чудес с нормальными людьми не происходит. Одна моя половина  мечтала о необычной и редкой судьбе,  другая твердила, что незачем искать на свою голову приключений,   лучше  выкинуть случайно    попавший мне в руки красный камень куда подальше - в море --  раз уж мне не хватает духу расколоть его и продать по частям –  и прожить отведенный  мне срок  как и все  жители богоспасаемой Франции, занимаясь обычными человеческими делами — дом,  сыном, платаном   во дворе. Чувство принадлежности к целому  – жизненная   удача, которую  мы склонны недооценивать. Господь дал   нам всем по две ноги, две руки и одному носу посередине головы именно для того, чтобы никто   не   отличался чересчур  сильно  от прочих  потомков Адама. Даже сидящий на троне сидит всего лишь  на собственных ягодицах, которые у него такие же, как у  остатка  человечества. Я не стесняюсь  грубого  слова, ибо ягодицами  тоже снабдило  нас  Высшее Существо  для того, чтобы было удобнее  сидеть…   
      
Итак, я  прибыл в Индию. Эта страна наполнена историями о чудесах йогов как корзинка  рыночной торговки свежей черешней. Мне рассказывали о целителях, одним   заклинанием ставящих на ноги безнадежных пациентов, о  тех, кто побеждает  голыми руками  бенгальских тигров и о тех, что может  усилием мысли подниматься над  землей. Однажды меня пригласили посмотреть на левитирующего. Сказали, что учитель  собирает средства на благородное дело — школу для сирот из окрестных деревень, и я внес  десять рупий. 
        В небольшом помещении было яблоку негде упасть.   Любопытные сидели на полу, жались к перегородкам и колоннам.   Снаружи наступила  быстро сгустившаяся  южная ночь,   и комната погрузилась во мрак. Дымились  ароматные палочки. Зажгли несколько свечей на возвышении около задней стены. В их  колеблющемся  свете  из-за ширмы в углу,  скрывавшей то ли дверь, то ли  проход в соседний зал,    появился  бородач  в  набедренной повязке. Он сел коврик и погрузился в медитацию. С четверть часа ничего не происходило. Вдруг по комнате словно сквозняк пробежал вздох, одновременно   вырвавшийся из дюжины глоток: между костлявыми  ногами мага и циновкой образовался зазор в палец толщиной. Зазор постепенно  увеличивался и  стало очевидно, что учитель  силой мысли  приподнимается  над полом. Я смотрел на это  не веря своим глазам, в благоговении и  ужасе. Внезапно раздался свист. Над головой чудотворца пролетела, вращаясь как бумеранг, брошенная  из толпы палка, по-видимому  служившая кому-то из паломников посохом. Над  волшебником  палка словно  наткнулась на невидимое препятствие, и рухнула избраннику небес  прямиком на бритую голову. 

– Мошенник! – закричали из толпы. –   Зажигайте факелы!
Послышались резкие удары кресала  о кремень,  потянуло дымом  и помещение  осветилось. Хитрец   парил не благодаря своей  связи со вселенским разумом  – он висел на тонких  стальных нитях, прикрепленных к его поясу и  уходящих в  отверстия в потолке. Скорее всего, сверху   помощник   поднимал его    механическим приспособлением  наподобие  лебедки.  Маг не растерялся, он резво вскочил на ноги,  ловко отстегнул пояс, сбросил  его  вместе с набедренной повязкой и нагишом скакнул  за ширму. Пяток преследователей  с факелами бросились за ним, но  просветленный   успел  вовремя  захлопнуть за собой дверь и накинуть засов  с противоположной стороны.   

–  Негодяй! Жулик! --  раздавались возмущенные крики. В дверь заколотили. Кто-то бросился во двор за бревном, которым хотели высадить запор.  – Тащите масло, будем жечь! – кричал кто-то. – Он у нас получит по заслугам!
          В считанные минуты комната превратилась в сущий пандемониум.   Я вышел наружу.  Следом протиснулся молодой парень в одеянии паломника.
  – Борьба за влияние на умы... — сказал он. – Никак  не могут договориться, чтобы не устраивать пакостей  друг другу. От подобных разоблачений только страдает престиж ремесла  — и всем  в конечном итоге становится хуже.   
– Неужели вся мудрость йогов – это бессовестный обман? – спросил я.
– Что значит обман? –  ответил вопросом на вопрос мой собеседник. – Мы даем  надежду. Вера слаба. Истина нуждается в помощи. Если ребенок боится принимать  горькое лекарство, которое его спасет, неужели мать не подсластит пилюлю  медом? Обманывает сына? Конечно. Но делает это для его же пользы!
– Я не боюсь горьких лекарств. Мне нужно научиться мудрости сердца, и по результату станет ясно, достиг я мудрости, или нет. Умение человека  стрелять из лука видно по  полету  его стрелы – неважно, каким стрелком его считают, хорошим,  или плохим. Наконечник либо поражает цель,  либо  нет – и даже мнение  стотысячной  толпы не изменит исхода…   Я ищу не веры, но знания, а оно не приобретается сладкой ложью.
         В этот момент за нашей спиной раздался треск. Дверь все-таки подожгли, но похоже что в верхних помещениях хранилось что-то легко воспламеняющееся  наподобие сена, либо опилок. Огонь вмиг разгулялся не на шутку, из-под кровли  словно  взметнулся рыжий парик, и через пару минут крыша рухнула, погребая под собой не успевших выскочить наружу борцов за  чистоту веры. Сделать что-либо было уже невозможно – полыхало так, что к стенам здания было не  подойти.   
–  Меньше ослов, выше   уровень сознательности населения — философски заметил мой визави. – Если  ты хочешь действительно чему-то научиться, ступай на север. Климат тропиков расслабляет — когда достаточно протянуть руку, для того, чтобы в ней оказался гранат, или апельсин,  туземец теряет рабочие навыки. Горы, наоборот, заставляют собраться, напружиниться, проявить смекалку... Настоящие знатоки живут в горах. Я как раз направляюсь в Гималаи, если хочешь,  пойдем вместе.
– А как звали вашего спутника?
– Скорее всего, он назвал фальшивое имя. Я понял это, когда мы зашли в горы, и в одну прекрасную звездную   ночь он исчез, прихватив  мои деньги и  оставив меня,  храпящего  у костра – без  провизии, без карты и без ясного понимания в каком направлении  двигаться. Хорошо,  что мой вероломный спутник  хотя бы  оставил  топор  и огниво. Я питался плодами,    иногда мне удавалось поймать птицу или мелкую живность наподобие белки или суслика  –  зажаривал их на раскаленных камнях; в горных ручьях было достаточно воды –  смастерил  что-то вроде  кружки из коры.
– Но зачем он   так поступил?
– Очень хотел открыть школу йоги. Даже  предлагал мне стать его компаньоном. Я возразил, что прежде чем учить других надо  научиться самому. Вероятно, в конце концов я убедил его  открыть школу  на мои деньги без меня.
– Но ведь так поступать подло. Вы же могли умереть!
– Ходячее мнение состоит  в том, что подлость --  лишь то, за что  наказывают; когда   наказание не наступает, она зовется   как угодно — деловым чутьем, предусмотрительностью,   самозащитой… Если бы ты, Изабель, заявила ему, что он поступил гнусно, он бы  с тобой  не согласился.  Он сказал бы,  к примеру, что я должен быть ему благодарен;  ведь он  научил меня не доверять кому попало – невысокая плата за урок –  другой на его месте   мог   и убить, что разумеется  было бы во всех отношениях надежнее.  Он также мог сказать, что я сам собирался его заколоть  и ограбить  как только мы окажемся на  месте – он это понял и нанес упреждающий  удар в целях самозащиты… Но к чему  блуждать  в  зловонных  потемках подобных  душ – рано или поздно их внутренняя тьма прорывается наружу и захлестывает  с головой… Моего  компаньона возмездие настигло еще быстрее, чем это обычно случается. После  двух недель скитаний  по горам я наткнулся на его тело — сорвавшийся   со склона  валун раздробил предателю грудь. Я был к тому времени изрядно истощен, но выскоблил лезвием топора  выемку в каменистой почве чтобы схоронить  беднягу. Я не  забрал   монеты —  они словно  побывали в ладонях   прокаженного.
         Кругляши  из желтого металла, как  знание латыни – когда мы оказываемся один на один с природой и перед нами  встают действительно важные  задачи – есть, спать, не замерзнуть,  защититься от хищников –   и деньги, и мертвый язык –  бесполезный  груз. Месяц я бродил   по горным долинам, и мне даже не приходило в голову, что для того, чтобы выйти к людям проще всего следовать за течением сначала ручья, затем речки, которая  должна в конечном итоге  влиться в полноводный равнинный поток, на берегу которого конечно же  найдутся селения. Думаю,  мысль  о том, что можно спуститься в обитаемые места – и в конечном итоге вернуться  во Францию – точно такую, какой я ее покинул – и точно  таким же, каким я ее покинул  –   мерцала как светлячок в ночи   где-то на задворках моего сознания, но  там  пульсировала еще одна  идея  – пройти   путь в обратном направлении -   вверх, против течения – сбросить  с себя цивилизацию как змея сбрасывает старую кожу.

        В одной английской поэме описывается жизнь  знатной  леди, заточенной в башне замка – она могла видеть мир лишь в зеркале. А теперь представь, что ее зеркало искажает, наподобие тех, которые ставят в балаганах на потеху почтенной публике: там  у писаных красавиц  отрастают животы и носы распухают  баклажанами, а слоноподобные матроны превращаются в стройных газелей.   В царстве таких  зеркал происходит  объявленное невозможным  у Екклезиаста: кривое делается прямым, а прямое кривым.
            Чтобы увидеть мир как он есть,  бесконечным,  необходимо  разбить  лживое стекло   и выйти  из башни. Леди Шалот  из баллады сделала  это, влюбившись в прекрасного рыцаря, который не мог ответить ей взаимностью – и погибла.  В самом деле — для того,  чтобы попасть в действительность, нужно  сначала умереть для искаженной реальности.      
            
           Однажды  некоторым   приходится делать выбор – вверх, или вниз. К людям, в низину, в тепло, или на вершину – к холоду, опасностям и одиночеству. Большинство выбирает легкий путь...
– Но  ты пошел наверх.
– Я блуждал по горам 40 дней –  знаю это точно, потому что каждое утро  делал  ножом зарубку на рукоятке топора.    Потом  вышел  к хижине.  На крыльце сидел человек. «Заходи, страж камня!» –  сказал он мне.
– И он научил тебя?
– Нет. Никто не может научить тебя завидовать, любить, или быть стражем… Учитель это тот, кто идет  рядом, пока ты катишь в гору камень и всем своим видом показывает,  что ты способен  добраться до вершины с непосильным для педагога грузом…   Я пробыл в хижине пять лет и научился сам –  любить гору и одиночество. И  смотреть на звезды безоблачной ночью. В общем, это было единственным, чему я там научился. И еще я понял, что жизнь не имеет смысла.
     Мой учитель  работал  клерком в Калькутте; у него обнаружилась чахотка и он  понял, что его  существование лишено цели и значения.   Хотел покончить с собой, но решил, что смерть столь же абсурдна, как   и жизнь — нет никаких оснований предпочитать одно другому.   Ему сказали, что туберкулез  иногда  излечивается  горным воздухом, и он ушел жить в Гималаи. Плагал, что в холоде и на высоте, где даже здоровому человеку порой бывает трудно  дышать, он   быстро погибнет, но горы остановили  его болезнь, хотя и не смогли до конца    вылечить   поврежденные  палочкой Коха легкие.    Двадцать лет он пас коз и овец, пил молоко и обменивал шерсть на муку, соль и спички  в деревне, до которой было два дня пути.
– Но откуда он знал про алмаз?
– Он ничего не знал про алмаз. «Стражем камня» он назвал меня потому, что у меня на шее висел  кремень рядом с  кресалом от огнива   – без костра  я бы замерз ночью, и мне казалось, что повесить  на шнурке вокруг шеи надежнее, чем держать в сумке, или кармане.
      Сначала я остался, потому что ослабел за время скитаний.  Я думал, что продолжу искать знающего немного окрепнув.  Но чем дольше я жил  в хижине, тем яснее осознавал  тщету всего на свете. Жениться на девушке с дагерротипа  в Шербурге  было столь же  абсурдно, как искать   учителя  мудрости сердца для того, чтобы ускорять отправку душ в будущее воплощение — если это воплощение действительно существовало, и если переход в следующее можно было ускорить. Одна судьба была столь же лишена смысла, как и другая – и чем больше я размышлял  о смысле, тем менее был способен  его обнаружить. Большинство из нас — часть племени, народа, сообщества, и нам надо  породить новую жизнь, как предки породили нас –  и дать место этой новой жизни, уйдя в  следующее  воплощение – или на небо — или в ничто –  как дали место нашей. Но некоторым выпадает  участь   одиночества, навык  отрыва, привычка быть чужаком. Для моего учителя  опыт   чужестранца среди людей  пришел с болезнью. Невеста отказалась от него,  вышла замуж за своего дальнего  родственника  – впрочем, он и сам освободил ее от обязательств. Заставлять  кого-то  ухаживать за больным,  казалось ему несправедливым.  Родители дали ему понять, что ничем не могут помочь – их собственное здоровье оставляло желать лучшего.  Бывшие друзья нашли себе  других  товарищей.  Он стал  лишним в Калькутте — и  ушел.  Полагал, что умирать, но встретил другую жизнь.
      В школе ему нравилась математика, и он унес с собой в горы несколько  трактатов на английском, чтобы было чем скоротать время до смерти – все, что смог найти у  местных букинистов. У него было с полдюжины  толстых  тетрадей с формулами, выписанными каллиграфическим почерком — по штуке на странице. Он  записывал лишь  результаты, потому что доказательства оставались у него в памяти, и взглянув на формулу он немедленно  припоминал  ее вывод. Он   утверждал, что древняя наука  достаточна для того, чтобы заполнить наше существование –  такое наполнение ничем не лучше и не хуже любого другого.
        Постепенно под звездным небом Гималаев ко мне приходило осознание, что я,   как и клерк из Калькутты— лишь часть чего-то большего, и все, что я совершу или не совершу – пара строк   некого большого плана –  неважно, как называется  план, и кто его автор. И существуют  ли автор и план  вообще.

        Через пять лет учитель сказал:
      «Мне пора уходить. Мои изношенные легкие уже   не способны снабдить  тело  воздухом. Я слабею, мозг больше  не в состоянии следовать по дороге вычислений  с такой же легкостью, с которой он делал это раньше. Отправь меня в следующую жизнь. Передай   записи кому-нибудь   в Сорбонне – полагаю, там  сумеют разобраться, если им это будет интересно.  Возможно, часть результатов  уже известна, но издания еще не дошли до  Калькутты. Не исключено,  что  я не скажу   ровно  ничего нового. Мне по большому счету все равно. »

    Я возразил: «Но с чего ты взял, что я смогу отправить тебя в следующее воплощение?  » 
 
    «Ты ведь  ничего не теряешь, если попробуешь. » – ответил он.

   Он лежал на топчане под грубым шерстяным одеялом. Плошка с овечьим жиром  чадила в изголовье. Я закрыл глаза и прочитал заклинание. Когда я открыл их, под одеялом никого не было…   

          Я провел ночь без сна. Что изменилось? Почему заклинание  сработало?

Если бы чудесам можно было научиться, в них не было бы ничего особенного.   Чудесное   совершаем  не мы, его  делает что-то  – за нас –  нами. Резец воспринимает мир как абсурд, в котором его день за днем бьют головой о твердый камень, стуча колотушкой по ступням. Пока он сопротивляется этому абсурду, он ржавеет в ящике. Если же  он соглашается с тем, чтобы бессмысленно биться  о мрамор, он участвует в создании чего-то, возможно   оправдывающего   его существование.         
 
 Пока я сомневался, могу ли я быть стражем камня, я не давал волшебству протечь сквозь себя, когда я перестал оказывать сопротивление внешней силе, она прошла через меня, как усилие руки скульптора проходит через резец. 

             И наставник  со своими никому не нужными  формулами, которые он день за днем    вписывал в тетради после того, как выпас овец  и подоил коз, научил меня именно такому  смирению перед абсурдной силой, действующей  поперек  нас. Можно называть эту силу Богом, Жизненной Энергией, или как-нибудь еще — без нее мы лишь   машины, которые ткут бесконченое кружево, подчиняясь набору дырок, пробитых в картонных пластинках.
         Собственно, поэтому я и зову  человека  из Калькутты  гуру — он научил меня смирению перед тем, что нас ведет.   Мудрость сердца состоит в том, что не надо ему перечить. 


– Значит, ты вернулся во Францию. И что случилось с записями?
– Я передал тетради известному математику из университета. Он пришел  в восторг,   сообщил  мне, что некоторые из этих формул ему известны, а остальные слишком красивы для того, чтобы быть неверными. «Но где доказательства? И    их автор? Приведите его ко мне — его место –  в Академии!»
«Автор ушел в следующую  жизнь.» — ответил я – «А доказательств он не записывал,  проделывая вычисления в уме. Я не знаю математики и  ничем не в силах вам помочь. »
–  Какой   печальный конец. Ведь то, что сделал ваш учитель осталось без применения – кому-то придется  все заново доказывать. И вся слава достанется другим. 
– Бесследно ничего не кончается…  Недавно  я слышал историю о том, что профессору Кембриджа  пришло   письмо от юного  клерка из Калькутты. В нем  были два десятка уравнений  без доказательств. Профессор оплатил клерку дорогу в Англию, и они вместе опубликовали  несколько результатов, прославивших как профессора, так и клерка. К сожалению, индус рано умер.
– От чахотки?
– Разумеется…
– То есть молодой чиновник  из Калькутты стал новым воплощением Учителя?
– Не исключено. Однако,  мир велик, и в нем достаточно совпадений – нельзя  утверждать с полной  уверенностью. 
    Вернувшись на французскую почву, я понял, что после пяти лет затворничества стал лучше понимать людей. Вблизи лучше видны детали, но для того, чтобы охватить взглядом  панораму  надо отойти от нее на достаточное расстояние. Я  разговаривал в Индии лишь с простыми деревенскими людьми, но прачка под платьем  не так сильно отличается от баронессы, как кажется и той, и другой.
– Я видела,  как ты остановил стражников…
– Иногда мне удается  гипноз. С тех пор, как я разрешил силе проходить сквозь меня, мне иногда  удаются вещи, которые я раньше считал невозможными.
– И вернувшись из Индии ты познакомился с мамой?   
– Я попал во Флеранж из-за болезни. Спутники по дилижансу, увидев, что я нездоров, испугались, что у меня холера – она тогда свирепствовала в округе   –  и высадили на первой станции.  Бравые обыватели  хотели выкинуть   меня из экипажа в чистом поле, но я уговорил их  подождать до ближайшего городка, убедив их,  что знаком с префектом полиции и  всех их  засудят за оставление человека в беде. Ничего серьезного  у меня не оказалось –  просто  желудочная инфекция,  но я провалялся неделю в гостинице Флеранжа и пробыл в ней еще неделю, изображая больного. Шарль меня лечил, если  можно назвать лечением  кровопускания, от которых я только слабел. Мне требовалась  диета, однако  стряпуха отеля наотрез отказалась готовить что-то специально для меня. Анна была так добра, что   приносила  мне еду. Мы разговаривали. Она поразительно много знала для  женщины,  никогда не покидавшей провинции. Она была прекрасна. Я не мог понять, что связывает ее с бездарным коновалом, ее супругом. Я рассказывал ей о Париже, Индии, о камне… 
– Я прочла письмо к деду, которая мама никогда не отправила. Она дала обет выйти за Шарля замуж, если он сумеет вылечить ее отца, моего дедушку.
– Мне она ничего не сказала  об этом.
– К тому же  Шарль бесплоден. Вступить в брак, не сообщив такое  женщине, очень хотевшей  ребенка —  подло… Но  подлец, как ты правильно говоришь,  никогда так себя  не зовет  – у него  вечно  есть оправдания – Шарль  во всем обвинил маму и меня. И выгнал меня из дома, сказав, что я отравила мачеху…   
– Теперь  я  лучше  понимаю, зачем  она подарила мне эту ночь любви. Аня знала,  что я страж камня,  и моя судьба – бродить по свету, отправляя в будущую жизнь тех, кто это заслужил, либо кому пришло для этого время. Понимала, что у меня не может быть  семьи… Но решила зачать тебя  от меня. Я звал ее с собой, но она отказалась.
– Мама  была слишком  гордой и   упорствовала в  заблуждениях…
– Надеюсь,  твоя жизнь сложится лучше, чем у нее. Не отчаивайся. Ищи того, кого ты действительно сможешь полюбить. Тебе будет в этом мире нелегко – он создан не для для таких, как ты, я, или Анна – он для Шарля, ювелира, или  Берты с Мартой. Эти  всегда находят друг с другом общий язык, они считают себя светочами ума, иконами стиля  и кладезями добродетели – будучи на деле  прямой противоположностью подобным вещам. Они точно знают  как   нужно жить, и нищий бродяга для них – никто, даже если он носит  в кармане розовый алмаз. Я ничего не могу тебя дать –  и  мне пора  уходить из этих мест, раз меня начали здесь искать в связи с перевоплощением барона  –    но думаю,   мы еще встретимся.  Горжусь, что у меня такая дочь.

   Я крепко обняла его на прощание, и мы расстались.

       Мама не ошиблась  в том, кого полюбила – разум порой ее  подводил, но сердце — никогда.  Могу ли я винить ее в том, что она выбрала мое счастье, как его понимала, а не свое собственное?
 
 
**

            Я делаю эту запись в купе комфортабельного вагона. Паровая машина, удивительное творение человеческого разума,  мчит  меня обратно в  Париж со скоростью, недоступной  лучшему  скакуну –  я сижу на мягком диване перед уютным откидным столиком, и газовая горелка отталкивает конусом света подступающую из-за окна темноту. Дела задержали Лео  в  Клайншавйнерайбургерберге еще на несколько дней, он вернется в столицу чуть позже.

         Вот и еще одна глава моей жизни закончена.

         Возможно ли вообще во Франции счастье? Рассказывают, что  королю, страдавшему от несовершенства Вселенной, медики посоветовали носить рубашку счастливого. Министр отправился на поиски лечебного  куска ткани – но не смог найти  подходящей блузы, хламиды, или  рубища   – всех  без исключения подданных    томила тоска, мучило тщеславие, одолевала похоть, грызла зависть. В конце концов он обнаружил  довольного жизнью  –  это был бродяга,   обходившийся  совсем без  белья.

         Расхожее  представление состоит в том,  что слабому полу  не хватает разума, а сильному –  чувства, и в союзе они обретают недостающее каждому.  Логик  мог бы сказать, однако, что верен  противоположный вариант: в  обществе мужчин женщина учится быть бессердечной, а вблизи   женщин мужчина отвыкает   пользоваться рассудком.  Ход эскадры равен  ходу самого медленного  корабля; почему должны складываться достоинства, а не пороки?   

            Где  оно, равновесие мужского и женского, ума   и чувства? Считать себя идеалом  глупо,  ничтожеством – противно. Оценивать себя по достоинству –  кто вообще на такое  способен? Каждый раз, когда мы задумываемся о смысле,  начинаем страдать, и не можем удержаться от того, чтобы  наказывать самих себя  за то, что не оправдываем собственных ожиданий.   И способны  ли мы любить кого-нибудь другого, когда не в силах  полюбить даже  себя?
 
       Похоже, Жюстина пропиталась германской философией, столь же сырой и промозглой, как осенний  воздух этой страны…  Может быть, мне надо съездить в теплые края — Италию, Испанию – притронуться к латинской культуре, сухой и теплой, как апельсиновая кожура под солнцем. Возможно, там  я стану прежней  Изабель – счастливой девочкой  из Флеранжа до  исчезновения  ее  мамы, до того, как   со скрипучего  шарабана во двор  сошла   Эльза  со сводными сестричками в сопровождении Крухильды, несущей   цветки красоты и смерти    –  девочкой   танцующей, смеющейся, любимой; возможно там я смогу наконец  сбросить с себя морок необходимости все время  договариваться  с жизнью,  без конца откладывать ее на потом  — и  начну просто жить…


   
**

       Сегодня утром  вдова Дюбуа  с заговорщическим видом поманила меня пальцем, и приоткрыла гардину.
– Вы видите господина с газетой внизу?      
– Он всего лишь  сидит за столиком в кафе.
    Хозяйка протянула мне театральный бинокль. Приглядитесь. Вам не кажется странным, что газета за прошлую неделю? А вчера другой господин   сидел точно на том же самом месте и тоже три часа подряд делал вид, что  читает, не переворачивая страниц – этот брюнет, а тот был блондин – у этого котелок и тросточка, а тот был в цилиндре и плаще,  этот усатый, а тот с бородой –  но у обоих  совершенно одинаковые   ботинки – правый с характерным пятном в форме птичьего черепа. Вы можете разглядеть пятно в бинокль. Видите? 
– И что это по вашему мнению означает?
– Это сыщики.  Они, как это называется на полицейском жаргоне «пасут» кого-то из нашего дома. Один, ежедневно  меняя парики, одежду и накладную  бороду,   сидит с утра до полудня, затем другой сменяет его, изображая продавца мороженого. Двенадцать будет  через пять минут, подождите и увидите сами. Наверняка  они выслеживают господина Бенуа со второго этажа – чрезвычайно мерзкий  тип —  он ударил ногой болонку  консьержки.
– Полагаете,  подобный поступок мог привлечь к нему внимание  ищеек префекта?
– Человек, избивающий    беззащитную  собачку, способен на  что угодно — даже  стать предателем Родины.
– Но я не вижу никакого пятна на  правом ботинке.
– Дайте  бинокль… Он ведь  их только что вычистил, штиблеты. Наверное, когда я отвлеклась, чтобы приготовить омлет мимо прошел мальчишка, чистильщик сапог. Пятно потерялось под слоем ваксы.
– А вы уверены, что оно там вообще имелось?
    Часы на ратуше стали бить полдень, но брюнет с газетой в котелке и с тросточкой даже  не думал двигаться с места.
– А где мороженщик?
– Должно быть, он запаздывает, а первый не может уйти с поста, пока не увидит второго.
– Думаю, стражи порядка – если это действительно они – разберутся без нас. Не станете же вы предупреждать злоумышленника  Бенуа, что по его следам идут  «коровы»?
– Разумеется, нет. И если меня спросят,  расскажу полиции все как на духу.

            Разговор показался мне забавным, но через четверть часа я выглянула в окно еще раз. Брюнет исчез, а в двадцати шагах от места, где он сидел, устроился  продавец жареных каштанов  с тележкой. Я припомнила, что участвую в заговоре, и мне стало немного  не по себе. Конечно, я  ничегошеньки   не знаю о планах заговорщиков, но если ты в курсе, что важный государственный чиновник – переодетая женщина,  скрывающая  свой пол…   

–  Изабель, ты напрасно тревожишься,  – сказала я себе. – Если бы их влекла   твоя скромная персона, они бы просто-напросто  поднялись на  этаж, представились и спросили что их интересует – без всех этих бал-маскарадов. Секретных агентов  не так  много,  оплачивать их вылетает казне в копеечку;  полиция  не станет ломать  комедию  из-за юной провинциалки, ни в чем не замешанной.

     Пришел почтальон с запиской от Лео. Прежде, чем распечатать конверт я  осмотрела сургуч, и сердце у меня заколотилось быстрее. Я вынула из шкатулки прошлогоднее письмо графини дю Полиньяк, принесла лупу и сравнила оттиски. На старом   три бабочки – герб дома –  и латинский девиз  Non cedam malis    были ясно выдавлены, с резкими краями – на новом отпечаток выглядел  смазанным,  нечетким и зернистым, как будто с печати  сначала сделали гипсовый слепок, а потом запечатали конверт  уже гипсом  вместо перстня. Несколько крупинок белого порошка ясно выделялись  под лупой.

     В записке Лео предлагал встретиться в четыре у входа в Люксембургсий сад.

     Я шла на встречу, стараясь не оглядываться по сторонам.   

– Возможно, у меня начинается паранойя,  но мне кажется, за мной следят – сообщила я Шарлотте.
– С чего вы взяли? –  мне показалось, что лицо Лео побледнело под  слоем белил.
Я рассказала ему о подозрениях вдовы и странностях с запиской.
– Письмо при вас?
Я вынула лист бумаги. Лео хватило одного взгляда.
– Я запечатываю  не так. Несомненно перлюстрировали.
– Это серьезно?
– Трудно сказать. В наше время полиция сует вонючий  нос во все двери. Чтобы усилить  влияние префекту  надо убедить короля, что кругом опасность и заговор, он постоянно увеличивает штат шпионов, а эту ораву надо чем-то занять. Поэтому они  вскрывают все подряд и следят за кем попало. Как бы то ни было, я сообщу д Элуану. Если вам будет грозить реальная опасность, мы пришлем  букет роз с визиткой, на которой будет написано: «От старого друга». Подогрейте карточку  на свечке, и с  обратной  стороны появятся инструкции. Заучите  их наизусть, а карточку уничтожьте. Следуйте им дословно  — от этого может зависеть ваша безопасность. 
– Лео, вам не стыдно, что вы втянули меня   в историю?
– Пурпурный Кардинал обещал, что все окончится наилучшим возможным  образом.
– Это то, что лиса сказала цыпленку…  Слова мне напоминают ученого господина Панглосса из сочинения Вольтера. Тот неизменно повторял, следуя философу Лейбницу, что мы живем в наилучшем из возможных миров.    Вы можете мне растолковать, что  вообще происходит — хотя бы в общих чертах?  Я знаю только то, что ничего не должна знать — и за мной  слежка.
– Боюсь, сейчас для этого нет времени. Судя по отражениям  в витрине  за нами уже четверть часа  следует какой-то подозрительный тип.  Он,  однако, слишком далеко от нас, чтобы что-то услышать,  и даже если до него долетают обрывки фраз, я не думаю, что он  знает немецкий.   Давайте,  каждый сейчас  вернется к себе, и   я  свяжусь с Элуаном – у министра  гораздо больше возможностей что-то узнать.
    
 **

  После происшествия с запиской прошла неделя. Я по нескольку раз в день подхожу  к окну и осматриваю столики кафе напротив. Господин в чищеных штиблетах и парике там больше не появляется  — думаю, его грузную фигуру я бы опознала под любым костюмом — даже если бы он переоделся  в женщину. И я не обнаружила там никого особенно подозрительного. Вестей от Лео  не было,  букетов никто не приносил, и я все более склоняюсь к мысли, что ничего экстраординарного  не происходит.

    Я исправно выезжаю в свет, оперу, у меня несколько поклонников… Не стану лгать, что их    внимание для  Изабель  совершенно безразлично, но эти молодые люди настолько банальны и предсказуемы – от одной их манеры помахивать тросточкой Жюстине  хочется зевать –  все  не только одинаково думают и говорят, и одинаково небрежно   просматривают  одни и те же модные книги, из которых упоминают одни и те же фразы   – у них даже  костюмы пошиты у  одного портного – хотя никакой не способен  скроить   столько в одиночку.  На любой довод,  толкающий   их  ленивый мозг из   колеи общепринятого   они говорят:  «Мадемуазель  Сандрэ — вы так пара-а- адоксальны...»   Сама мысль о том, что какой-нибудь из них станет  моим мужем вызывает у меня не то  приступ смеха, не то боль в желудке. Альберто, предлагавший мне руку и сердце,   хотя бы имел хорошую фигуру,  знал  как ухаживать за незабудками,  добрый малый в душе, и худо-бедно играл на мандолине   – эти же  умеют лишь повторять как попугаи   сентенции из газет   и фланировать по бульварам.   А если  у них вообще есть душа,   они ее  очень  искусно   скрывают.
 
**

     Я уже собиралась идти гулять, и на лестничной клетке нос к носу столкнулась с посыльным,  с трудом тащившим   наверх огромный букет алых роз в корзинке.
– Это не мне? – спросила я;  боюсь,  мой голос прозвучал немного неестественно.

– Если вы Сандрэ, то вам – отозвался посыльный. – От старого друга, как обозначено  на карточке.
          
       Он занес букет в комнату, и когда я давала ему чаевые, монета дважды выскальзывала,  пока я доставала ее из портмоне. И я чуть не подпалила  перчатку, зажигая свечу –  фитиль никак не хотел разгораться. Наконец я провела картонкой над пламенем, на ее обратной  стороне проступили темно-коричневые  буквы. Почерк был мне незнаком.
       «Ваша жизнь в опасности. В 4 пополудни   напротив главного входа собора  Сен-Сюльпис остановится    экипаж. У возницы в петлице  орхидея. Садитесь без промедления, вас посадят  на  поезд в Бордо, на месте   встретят. Без багажа. Никому не говорите. Уничтожьте послание. »

      Прочитав записку несколько раз, и убедившись, что помню ее наизусть, я ухватила  картонный прямоугольник  щипцами  и приблизила его  к огоньку  свечи. Бумага вспыхнула. Когда она догорела до конца,  раздробила пепел в блюдце и выбросила в камин. Потом  села за секретер и начала думать. 
        Разумнее всего, конечно, было  прийти в полицию и честно рассказать все, что мне известно. Именно так должна была бы поступить настоящая патриотка и истинная   подданная королевства.   Но мне не хотелось этого делать.  От деда я слышала, что отвращение к сотрудничеству со охранкой    у русских дворян  в крови, а презрение к    les mouchards, доносчикам,    превосходит даже галльское. Откуда бы не взялась моя неприязнь  к представителям власти,   ее не хотелось игнорировать.  Еще одна  возможная линия поведения:   сделать вид, что ничего не случилось и ждать  дальнейших событий.  Ну  могла же я  неосторожно поджечь записку, пытаясь ее прочитать. Или  забыла слова Лео о букете, либо  курьер каким-то образом со мной разминулся – скажем, я ушла на прогулку, и вернулась когда было уже поздно добираться до Сен-Сюльписа.  В такую ложь труднее поверить, чем в неумелое  обращение с открытым пламенем, но ведь женщине незачем лгать правдоподобно. Все  знают,  что  требовать от представительницы слабого пола исключительно  правды –  все равно что просить  у грома чтобы тот  не особенно  шумел. Но  врать все же противно. И  неприятно  отсиживаться,  подобно страусу засунув голову в песок.  Ждать в страхе  — хуже  нет. «Ужасный конец, мадемуазель, все же приятнее  бесконечного ужаса, » –  как говорила служанка  Лидия.  Наконец, есть возможность   вернуться к деду в Сансуан.  Опять в библиотеку – и  лекции про золотники? Спасибо,  как-нибудь в  другой жизни.

     Я бросила взгляд  на часы – если хочу  успеть, пора  собираться. Быстро оделась, положила в небольшой саквояж дневник, письменные принадлежности, немного денег, модный роман,  чтобы не скучать в дороге – и вышла из дома. Напротив двери  стоял извозчик. «Никогда не берите первый подвернувшийся экипаж, ждите второго, » – вспомнилась мне  рекомендация   из  новеллы  про итальянских карбонариев. Я прошла чуть вперед, остановила едущую мимо коляску,  и назвала вознице адрес. Вынув зеркальце, как будто  для того, чтобы поправить прическу – еще один прием, вычитанный из книги – я осмотрела пространство   за спиной.  Фиакр,   стоявший напротив подъезда, последовал за нами. Заднее сиденье заняли  два одинаковых усатых господина в идентичных  котелках. Оперевшись на  трости одного фасона , они  пристально смотрели по направлению движения и  до смешного  походили на шпиков, как их изображают в варьете. Но мне было не смешно.

           Сойдя  с экипажа около церкви я огляделась, словно обдумывая   куда  идти. Фиакр застыл    в полусотне шагов, оба  молодца одинаковых с лица  таращились в мою сторону. Под лестницей напротив колоннады  замерла  легкая двуколка с поднятым верхом. На кожаном сиденье экипажа  примостился    стройный  господин с  орхидеей в петлице,   строевая выправка не оставляла сомнений относительно  рода его занятий. Место рядом  было свободно.  Я не медля вскочила в коляску.
– Держитесь крепче! –   мой спутник  стегнул хлыстом пару белых  скакунов в яблоках  и  кони вихрем помчали нас по лабиринту парижских улочек.   У грузного  фаэтона, запряженного полицейскими клячами, до ребер  отощавшими  на казенном коште,  не было  шансов за нами  успеть. Некоторое время громыхание колес преследователей еще слышалось где-то сзади, затем  оно окончательно затихло. Мы проскочили по набережной, пересекли по мосту реку, затем сделали крюк и  остановились в тупике где-то на задворках Лувра. «Поднимитесь на второй этаж и трижды постучите  с равными интервалами. » — сказал возница. Он показал на стенке кабриолета, как надо подать знак.  –  «Вас загримируют и переоденут. Супруга одного из соратников  работает в Комеди Франсез, она сделает все по высшему разряду.  Полиция караулит  вокзал, у нее   есть  ваш словесный портрет, а  возможно  и  изображение. Надо успеть  на поезд в восемь с четвертью – времени вполне достаточно.  Здесь билет. Прощайте. »

         С этими словами он развернул двуколку и уехал.   

          Мне открыла неприметная персона лет тридцати пяти — полная  неприметность была ее главной  отличительной чертой.  Оценивающе оглядела меня с ног до головы, провела в комнату и усадила перед гримерным столом с трельяжем.
– Волосы придется остричь,  — сказала она. – Иначе парик не наденется как нужно.
– Вперед!
             Три взмаха ножницами, и из зеркала на меня глянула забавная  мальчишеская рожица. После  примерно часа манипуляций с седым париком, белилами, пудрой  и какими-то накладками мое  лицо преобразилось во вполне правдоподобную  физиономию слегка потрепанной жизнью, но еще крепкой   старушки из хорошего общества  лет шестидесяти  — вдовы чиновника, или адвоката. Для довершения картины меня облачили в  старомодное платье, местами подбитое ватой и полностью скрывающее фигуру,  и нахлобучили широкополую шляпу с темной вуалью, напоминавшую гнездо экзотической птицы и  увенчанную  фруктами наподобие свадебного торта.   

– Встаньте,  пожалуйста! –  попросила  хозяйка. – Пройдите по комнате! Немного сутультесь. Голову держите чуть набок. Отлично!  Перчаток не снимать — как следует загримировать руки очень сложно — они у вас как у пятнадцатилетней...  Пальцы держите немного  скрюченными. Лицо не мыть.  Не открывайте широко рот – таких зубов в таком количестве  в старости не бывает.  Главное, никаких резких движений.  Спешить вам больше  некуда –  только на встречу с Создателем.   Помните, что  в вашем возрасте, если  с утра  у вас ничего не болит, значит вы уже  в  раю.  Старайтесь не разговаривать, а если иначе никак, невнятно  бормочите  под нос,  делайте вид, что простужены. Покашливайте иногда. И не будьте чересчур логичны;  почтенный возраст  — последний приют  слабоумия.
  Она еще раз обошла меня кругом и переткнула  пару булавок.
    –   Прощайте! И желаю  успеха!

  Я без приключений добралась до вокзала, стараясь тщательно  следовать  инструкциям:  не суетиться, не спешить,  не говорить внятно, не открывать широко рот,  не снимать перчаток  и держать пальцы слегка скрюченными.  Никто меня  не заподозрил —  я еду в Бордо.
          

                ГЛАВА  ПЯТАЯ
 
                ШАТОНЁФ

      На вокзале  главного города гасконцев в небольшой группе  встречающих я сразу же   заметила молодого человека с трехдневной щетиной на лице. На ногах у него   были остроносые сапоги из кожи выдры. Он рассеянно перекидывал из одного угла рта в другой   зубочистку, оглядывая сходившую с поезда публику. Приблизившись, я прошептала ему на ухо:
– Шарлотта, неужели вы не узнаете тетушку Жюстину? 
Лео вздрогнул.
– Изабель! Ну вы и замаскировались! Нельзя же так пугать людей. Вы поели?
– В поезде.
– А я голоден как стая  шакалов из предгорий Юры. Если позволите,  я перекушу в трактире, а для вас закажу какой-нибудь Imbiss.  Путь нам предстоит неблизкий. Вы не представляете, насколько приятно выбросить  наконец это бабское шмотье. Проклятые  юбки, которые постоянно путаются. Позабыть ежедневное бритье как дурной сон!

– Вы мне можете наконец рассказать, что  происходит?  – спросила я , когда мы устроились за угловым столом,  и не особенно опрятная  служанка в заляпанном соусом  фартуке принесла для Лео луковый суп,  щедрую порцию утиных ножек в жиру  под фиолетовой горчицей и полбутылки местного вина,   а для меня  хрустящие хлебцы,  ветчину  и кружку молока.

– Всех деталей  не знаю, но  история примерно  такова. Мать д Элуана, Элен,  была первой   авантюристкой королевства — не хочу употреблять более точных  эпитетов. Огненный темперамент,  незаурядный ум,  образование,  актриса первого калибра–  она сводила с ума кого хотела, но жажда новых приключений не позволяла ей  надолго оставаться с кем бы то ни было.   На вершине карьеры она сделалась  фавориткой короля и  нанесла монарху страшное оскорбление, сбежав от него к герцогу Бублонскому-старшему.  Герцог стал единственным мужчиной, которого она не бросила сама – король убил соперника раньше.  И это мелкое обстоятельство  наполнило сердце Элен такой черной злобой, что она поклялась отомстить правителю чего бы ей это не стоило. Говорят, она даже заключила пакт с нечистой силой, по условиям которого еще не родившийся  сын герцога  уничтожит монарха. Родился не мальчик, но девочка, но Элен была чертовски упряма. Она уговорила очередного своего  любовника, барона д Элуана, чтобы ее дочь заменила умершего от скарлатины в раннем возрасте наследника рода.
      Орландо воспитали воином, и он  не знает даже своего настоящего  имени  — возможно у него никогда и не было такого. Мать  внушила ему, что он мужчина, по  прихоти провидения оказавшийся в женском теле. Плоть  влечет его к мужчинам, но  в Париже сколько угодно лиц мужского пола, разделяющих его предпочтения –  для него же они не более, чем естественны. Надо сказать,  утехи страсти  для него --  лишь отдых солдата  между битвами;  слава – вот его единственная постоянная  возлюбленная, а месть — его идеал.   
    Сначала д Элуан хотел лишь приблизиться ко двору и улучить момент, чтобы заколоть короля кинжалом, но быстрое продвижение по придворной лестнице  заставило  его пересмотреть взгляды. Монарх, умерший в расцвете славы, даже если его жизнь, подобно цезаревой, была оборвана вероломным другом, останется непобежденным в памяти потомков. Другое дело, если государь свергнут чернью,  во дворце заседают  краснобаи-адвокаты, взяточники-чиновники,   и попы-расстриги,  а вчерашнего  полубога    под вопли  ликующей толпы солдатня  тащит на эшафот –  вы чувствуете разницу?   Постепенно д Элуан пришел к мысли лишить короля не только жизни, но и власти.  Он завязал сношения с вольнодумцами, фанатиками  дурно понятого прогресса и равноправия.  Само собой, эти пламенные революционеры —  лишь  полезные дурни, которых он намеревался использовать, чтобы установить собственную   диктатуру. Увы, склонная к бунту чернь –  потомки  торгашей, недовольные своим состоянием – физически   не способны  не  продаться. Эти люди  сдают себя в аренду  словно  недорогая жрица любви, и  в подобном словосочетании им не нравится  лишь прилагательное, описывающее  их цену  – когда  их использует по прейскуранту,  они этому  даже   рады – предприятие  идет в гору...  Сразу несколько иуд выдали охранке заговор почти целиком. Верный человек  рассказал об этом  д Элуану  с деталями, не оставлявшими сомнений, что революция сорвалась. Полиция начала следить за вовлеченными чтобы выявить корневую систему комплота до мельчайших разветвлений и  убрать    все сразу  – так  пень в земле пропитывают горючей жидкостью чтобы затем сжечь до основания –  а хирург вырезает  мельчайшие ответвления раковой опухоли из тела пациента, пытаясь не допустить ее дальнейшего распространения – надеюсь, милая Изабель,  вы простите мне эти стилистические красоты   – я в конце концов сын немецкого романтизма...
   
  Разумеется, полезными глупцами, которые стали бесполезны, пришлось жертвовать ради  великого дела прогресса – будущие революционеры назовут улицы именами замученных кровавым самодержавием и отольют  им  монументы в граните и каррарском мраморе –  если можно так выразиться;  однако   головка заговора во главе с д Элуаном скрылась, желая  сохранить  движение для будущих боев. 

– И куда мы направляемся? – поинтересовалась  я.
– К Пиренеям, в Шатонёф, резиденцию  Пурпурного. Кардинал,  пообещавший что Орландо отомстит королю,  предложил нам временное убежище. Главный  уже там. Дорога займет пару дней,  нам  придется ночевать в гостиницах. 
 
  Хотя я сильно устала, возбуждение не дает мне уснуть. За окном просторного деревенского дома,  переделанного в придорожный отель,  глухая ночь. Трещат цикады. Встреча с Кардиналом  меня  страшит — ведь именно он дал мачехе орудия для ее преступлений.  Крухильда утверждала, что он  спасал собственную жизнь, но разве это оправдание? Он наверное мог предложить Эльзе что-нибудь не настолько  опасное для окружающих. Попробую заснуть, завтра весь день трястись в карете. 

**

           Мы прибыли в замок на закате. На фоне кроваво-красного неба его   стены из вулканического камня  с башнями по углам  смотрелись  особенно мрачно. Несколько больших  птиц парили над нашей головой, иногда  взмахивая крыльями.  Через ров медленно  опустился мост на цепях,  сквозь  проход между двумя отвесными  стенами мы въехали в вымощенный булыжником дворик. Справа  высилась громада донжона сложенного     из  титанических   блоков  того   же самого траурного туфа, что  и наружные укрепления.   В глубине  хозяин выстроил  особняк,  архитектура которого  резко контрастирует  со средневековым антуражем: кажется, виллу в стиле модерна   перенесли сюда  из какого-нибудь парижского предместья. Меня проводили в комнату, я рухнула в  кровать под балдахином и немедленно провалилась в сон.

       Меня разбудил птичий щебет за окном. Я  сняла парик и смыла остатки грима с лица. С короткой стрижкой мое лицо в зеркале выглядело непривычно. И круги под глазами… Я забыла второпях пудру. «Без багажа...» И что я надену?  На столике лежала записка: «Я взял на себя смелость заказать для вас предметы  первой необходимости. Вы доставите мне удовольствие, воспользовавшись ими.    Служанка приходит по звонку  – у нее вы можете попросить чтобы вещи   подогнали по фигуре, если это понадобится.   П.К. »  Я отворила шкаф и выдвинула ящики.  Там было все  — со вкусом подобранное белье, туфли, десяток платьев, включая пару вечерних, перчатки – даже браслеты и  роскошная изумрудная   диадема. Я примерила платья —  все  сидели безупречно.

      Через пару минут после  звонка  в дверях показалась девушка, примерно моя ровесница. «Меня зовут Полина » – сообщила она. «Я к вашим услугам. Завтрак подадут  в гостиной в девять. Вам помочь с прической?» По моим указаниям она подровняла  ножницами   и  вымыла волосы, а затем  уложила их щипцами  в нечто,  не лишенное, как мне кажется,  изящного  минимализма  в стиле Первой   Империи.      

           Когда я спустилась к завтраку,  в гостиной находился лишь д Элуан;  одетый  в мундир драгунского лейтенанта  барон сидел за столом с мрачным выражением лица.

– Где Лео? – спросила я поздоровавшись.
– Спит, должно быть.  Он приобретает пороки своего нового пола с поразительной быстротой, на глазах становясь все   ленивее, грубее и неопрятнее. Родригесу же нет необходимости  чем-то  обзаводиться   –  полный набор  мужских  изъянов  у него с рождения.   
– Как, и этот … драматург … тоже участвует в заговоре? – у меня чуть не сорвалось с языка слово «фигляр».
– Его вдохновляет идея переделать  женщин законодательно. Производительный труд на благо общества: укладка шпал, изготовление опалубки,  заливка бетона…  «Перековать мечи на орала». Женщина по его словам – смертельное оружие для уничтожения сильного пола, и его необходимо  с помощью кузнеца-педагога переработать  в  производительный  лемех. Ковка, прокатка, волочение  и закалка…    Повальное  обучение дифференциальному исчислению  - составная часть программы.  Не сумевших после полугода занятий   взять производную  синуса от полинома   —  или полинома от синуса — уже не помню  —    будут отправлять на острова в Гвиане делать канаты из койра  и портмоне из крокодиловой кожи. Кокосовые орехи — это единственное, что там растет, а крокодилов он планирует кормить  вредителями,   не выполняющими  норму. Написал мемуар по этому поводу — редкостный  бред… Кто  детей рожать будет, если все станут заниматься высшей математикой под страхом  ссылки в гнилые    тропики?
– Почему бы не преподавать   мужчинам   вышивку по канве  и вязание крючком? – поинтересовалась я. – Возможно, это убавило бы им агрессивности и властолюбия. И  скармливать рептилиям тех, кто не сумеет связать аккуратный носок? Кстати, Орландо, вы можете объяснить мне,  отчего власть так привлекательна? Ради власти брат идет на брата,  а отец на сына. У российских царей убийство наследников, замышляющих недоброе — что-то вроде национального вида  спорта, но  родина моих предков  в этом смысле отнюдь не исключительна. Какую страну ни  возьми — везде одно и то же – войны, перевороты, насилие, смерть – от туарегов до эскимосов.  Женщина тратит уйму времени и  сил на то, чтобы родить и воспитать ребенка, которого в три секунды проткнут шпагой  - и все ради  того, чтобы венценосная особа могла добавить еще полстрочки к титулу. Зачем?
– Ни один, вопрошающий  «зачем?» ничего не добился в жизни. Это вопрос больного,  позднего индивидуума – философа, добродетельного,  верноподданного,  вегетарианца… Прямой противоположности белокурой бестии, всадника на белом коне.    У человека действия есть лишь ослепительное   « Хочу!».  Хочу власти! Хочу, чтобы меня любили, а если не любят — пусть боятся!  Хочу   быть первым среди себе подобных! Зачем? Да какая разница! Раз спрашиваешь зачем, получи мо морде и заткнись!»


   В этот момент на верхней ступеньке лестницы появился заспанный  Лео в брюках, шлепанцах на босу ногу  и халате поверх рубашки.  За двое прошедших суток  щетина на его подбородке  подросла с трех-  до пятидневной.  Он шмякнулся  на стул со словами:  «Извините. Чуток проспал. Какая,  впрочем,  чепуха... »
– Могли бы одеться поприличнее при дамах! – недовольно сказал д Элуан.
– Уж насчет дам не фрейлине  Шарлотте дю Полиньяк  вам растолковывать ! – отрезал Людвиг. – Я в вечно женском разбираюсь, слава богу, получше всяких шпагомахателей — кем бы они не родились.
Орландо насупился еще сильнее,  в его зрачках  засверкали искры, но его самообладанию можно  лишь позавидовать.
– Не стоит пикироваться. Мы в одной дырявой лодке и надо откачивать воду, а не заниматься выяснениями кто  прав.
В этот момент  в комнате появился испанец.
– Доброе утро, господа! – сказал он. – Похоже, будет превосходная погода.   Мадемуазель Сандрэ – какой приятный сюрприз.
   Я хотела поинтересоваться, не происходит ли его радость  от того, что я представляюсь ему особенно качественным кормом для крокодилов, но сдержалась.
– А где хозяин?
– Он отлучился по делам, и подъедет через пару дней,  – ответил Лео.
Орландо хлопнул в ладоши, и начали  подавать завтрак. За едой  барон рассказывал эпизоды своих походов. Остальные молчали, уткнувшись носами  в тарелки.  Мне кажется, все кроме меня  уже слышали   эти анекдоты по  нескольку раз –  а  мне  подробности истребления людей не кажутся столь уж занимательной темой для разговора. Но д Элуана отсутствие внимания аудитории не смущало. 
  После завтрака я отправилась обследовать виллу. Лео сказал, что центральная часть здания и левое крыло, включая спальни, библиотеку, курительную и бильярдную   в нашем распоряжении, но в правом  обитает Кардинал, и проходы туда заперты.

    Библиотека замка  ничем не хуже дедовской, и если исключить чисто технические издания, явно превосходит собрание Сансуана. Хозяин отдает предпочтение классике, современных вещей мало. Мелкие детали говорят о том, что книги здесь не коллекционируют, но читают — корешки слегка потрепаны, кое-где оставлены закладки, на полях карандашные отметки. Десяток изданий в беспорядке свалены на столе.    Несколько больших шкафов хранят  –  судя по иллюстрациям –   сочинения по эзотерике на редких языках наподобие фарси.  В углу  роскошный  концертный рояль — я  открыла крышку  и взяла несколько нот — инструмент  безупречно настроен, на подставке ноктюрны Шопена.
 
  Выбрав с полки  книгу модного автора, о котором много говорят в Париже, я вышла через застекленную дверь  в маленький  садик за домом, где устроилась на скамейке под апельсиновым деревом и начала  перелистывать страницы. Роман, однако,  дурно написан – автор сыпет в текст перец и чеснок дешевой кухни, полагая, что пикантность содержания заменит истинное чувство, а безалаберность  примут  за оригинальность. На двадцатой странице я бросила  чтение  – говорят, если слон сопротивляется, не надо его тянуть –  впрочем,   дальше второго печатного листа   издание не  было  разрезано, видимо, предыдущий читатель оставил  его  примерно на  том же месте, где  я.  Затем  вернулась в библиотеку,  где обнаружила     Родригеса – он  листал  альманах. 
– Мне кажется, я начинаю понимать ваше отношение к женщине, – сказала я ему. – Дедушка утверждал, что в современном обществе она  исполняет двоякую роль божества и инкубатора для потомства, но никто всерьез не считает ее  за полноправного представителя людского рода. Вы, подобно Господу, слепившему Адама из глины,  мечтаете  вылепить  человека, превратив женскую почву  в самца.  А так как добровольно превращаться она не желает,  то намереваетесь сделать это насильно.
– Вы чрезвычайно умны, мадемуазель,  – ответил ибериец. – Примерно такова моя мысль. Но я по большому счету осознаю тщетность моего предприятия — у меня столь же  мало  сторонников,  сколь и   сторонниц.   
– Но почему вы не хотите принять идею, что возможна гармония? В восточной философии две запятые –  черная и белая – инь и ян – дополняют друг друга до совершенного круга. Возможно, человек – это и не мужчина, и не женщина сами по себе,  но их единство?
– Я не вижу нигде единства –  лишь подковерную потасовку  между полами, в которой все средства хороши – насилие, лесть, обман. Общие дети  становятся средством борьбы.  Никто не желает понимать другого, все стремятся главенствовать. Но если   противостояние неизбежно — то пусть лучше наши   выйдут  в ней победителями — не так ли?   
–  Какой бы быстроногой  не была девушка, обязательно найдется мужчина, который  ее догонит —  природа создала ее именно для этого. А его  она создала догоняющим  —   в этой роли  он может  проявить свои лучшие качества.
– Это интересная теория, я подумаю о ней на досуге,  – отозвался благородный дон. – Но уже сейчас я вижу одно возражение. Как быть с теми, кто считает ниже своего достоинства за кем-либо бегать? 
     В этот момент в библиотеку зашел Орландо. Он очевидно слышал последние реплики и сказал:
– Родригес, как вам не стыдно донимать девушку своими умствованиями?
– Я сама начала разговор, – ответила я. 
– Не хотите  кататься? – предложил  Орландо. – Кардинал оставил нам карету и лошадей. Если не возражаете, я распоряжусь, чтобы запрягли, править  я буду сам. Люблю править… 
– Согласна, – ответила я. –  Я же тем временем спрошу у  Лео не желает  ли он присоединиться.

      Когда я подходила к  спальне дю Полиньяк, оттуда высочила пунцовая  и растрепанная  Полина, одергивая  платье. Видимо,  мои шаги по коридору отвлекли ее и Лео от более интересных вещей, нежели рассуждения о месте женщины в обществе.

   Я постучала.
– Людвиг, Орландо спрашивает не желаете  ли вы прогуляиться в карете? Мы скоро выезжаем.
– Я сейчас спущусь! – отозвались из-за двери.

    Ездили смотреть на водопад. Трудно сказать, что в этом зрелище особенно занимательно. Видимо, речь идет о  ритуале  примерно такого же порядка, как  прогулка к Везувию для посетившего  Неаполь.   

   Орландо разглагольствовал по дороге.

– Я, Изабель, немного думал над вашими словами о том, что человеческая жизнь слишком дорога, чтобы отдавать ее за власть. Но  особенного  выбора нет: раб, или господин; молот, или наковальня – нам, мужчинам, не  дано  третьего. Если ты не вытираешь ноги о других, другие вытирают  об тебя свои. Конечно, у этой вполне  очевидной мысли есть противники. Некоторые утверждают,  например, что жизнь похожа на переполненный экипаж— те, кто сел в него последними, сойдут первыми. Однако люди, которые проповедуют  подобные взгляды,  тоже хотят власти, только духовной.  Они кричат, что все равны и требуют дворцов и почестей  тем, кто вопит о равенстве громче всех. Женщины тоже рвутся к власти, но не хотят добиваться  ее шпагой – ибо не могут — они предпочитают   руководить завоевателем из тени  спален, и воспитывать правителей  среди деревянных лошадок детской...  Если мы копнем любые человеческие отношения, то обнаружим подо мхом трюфели  доминирования  — и ничего больше.
– Но любовь? - возразила я. – Где ее место в вашей системе?    
– Любовь —  обман природы. Это способ в какой-то мере примирить два эгоизма, направив их в общем направлении — зачать и воспитать потомство. Но каждый все равно стремится навязать партнеру свою волю…
– Любовь — это религия  женщин, нужная им  для того, чтобы лучше контролировать сильный пол , – вмешался Родригес.
– Господа, я не буду спорить,  – сказала я. – Мне кажется,  надо не ссориться, но вместе искать выход из малоприятной ситуации,  в которой мы все, независимо от пола,  оказались.

   Возвращались в замок молча. 

**

    Сегодня  после завтрака  троица революционеров совещалась в бильярдной.  Меня не позвали. Слов я расслышать не  могла, но разговор велся  на повышенных тонах. Затем Лео поднялся  к себе, Родригес засел в курительной, дымя сигарами, а Орландо  часа полтора поочередно  брал  на фортепьяно  соль и ре диез с нерегулярными  промежутками.

    Я вышла в сад с книгой,  и хотя мои  глаза скользили по страницам,  не могу  толком сказать, про что там шла речь. Кажется, героиня была в кого-то влюблена, родители были против. Или же родители хотели выдать героиню замуж, не хотела  она. Возможно, и то, и другое   одновременно.  Я перечитывала  строки по нескольку раз, но смысл  постоянно сползал с текста, как петли  со спиц неумелой вязальщицы.   
      
          Когда тошнотворное  бренчание д Элуана наконец прекратилось, и  я вернулась в библиотеку, за столом, обхватив руками голову, сидел Лео. На его халате красовалось винное пятно;  к его щеке прилип клочок ваты — видимо,  он намеревался побриться, но порезался и бросил предприятие на полдороге. 

– Изабель… –  проговорил он. – Извините, я немного пьян. Возможно,  даже нализался. Как свинья. Почему так говорят?  —  ни разу в жизни  не видел пьяную свинью… Предельно  неделикатный  вопрос.  Вас не смущает, что вы можете умереть девственницей?

– Возьмите себя в руки, Лео – ответила  я. – Будьте мужчиной. Либо добрейтесь, припудрите носик,   снова переоденьтесь  в женское платье — и станьте  достойной  представильеницей слабого пола. Но не ведите себя как последняя  баба…   

**

      Мы завтракали втроем, Шарлотта  не вышла с утра  из  комнаты. Разговор по поводу разнообразных пустяков громыхал словно  колеса телеги по булыжной мостовой, как это происходит между людьми, до полусмерти  надоевшими друг другу;  они натужно ищут тему для беседы, потому что молчать еще неприятнее, чем наполнять пространство пустыми  звуками. Казалось,  вот-вот,   словно на валтасаровом  пиру,  из стены появится рука, и выведет по  штукатурке  слова на неведомом  языке. «Ты взвешен, и легок словно прах… »
    Наконец подали кофе и шоколад с булочками. Шоколад у хозяина дома  превосходный, напиток   немного  отвлек меня от мрачных предчувствий.
    Я  посидела в саду с книгой, затем  вернулась в библиотеку, и стала играть на рояле, но через некоторое время почувствовала чужеродное присутствие в комнате.  Полагаю, такое ощущение возникает у участников спиритических сеансов в момент  материализации духа.  Вздрогнув, я захлопнула крышку и обернулась, ожидая увидеть кого-то   из заговорщиков. Однако,  за моей спиной стоял   одетый в черное незнакомец. Золотая цепь со скарабеем, покрытым непонятными  надписями  покоилась  на его груди. Казалось, что ему одновременно  и двадцать лет, и восемьдесят. За время  последующего разговора я неплохо  его рассмотрела. Его лицо выглядело примерно на сорок пять, но временами  оно оживлялось, становясь почти что юношеским, а иногда   в его физиономии  и тоне  появлялись  старческая вялость  и безразличие, а в  голосе слышались  глуховатые нотки – как отдаленные раскаты грома   –  в такие моменты   казалось, что перед вами  древний старик.
 – Простите великодушно, – сказал он. – В мои намерения не входило  вас пугать. Но вы так увлеченно и талантливо играли, что я не решился вас прервать. Кто-то  сказал, что есть много хороших  композиторов, но лишь Моцарт – не отсюда… После него сочинения других кажутся безнадежно земными, словно  вырубленными тупым   топором из корня  трухлявого  пня.      
– Вы Кардинал?
– К вашим услугам. Я вижу, что платье почти не пришлось ушивать.
– Благодарю  за наряды – это очень мило с вашей стороны. Я, право, не заслуживаю такого внимания. — Все оказалось точно впору  – ушивать, или расшивать  не пришлось нигде. Как вы узнали мерку?   
– Два варианта. Первый –  я спросил вашу портниху в Париже. Второй – у меня очень хорошая   зрительная память, и однажды увидев человека я могу воспроизвести его лицо и фигуру в мельчайших деталях и с совершенной точностью. Несколько  месяцев тому назад  я видел вас мельком на приеме у баронессы Грассе, и мне не составляло труда указать  мерку.  Выбирайте тот, который вам больше нравится...
– Не берусь гадать, но как бы то ни было, я чрезвычайно благодарна  за ваше гостеприимство.
Мы поговорили еще минут пять  примерно в таком же тоне и он распрощался, сославшись на дела. 

   Конечно, он разузнал  у белошвейки и зачем-то пытается произвести на меня впечатление, намекая на  свой немыслимо точный глазомер. Хотя я действительно была у Грассе,  не помню  среди гостей Кардинала – надо сказать, суаре  баронессы –   настоящий  проходной двор — ее анфилада напоминает пассаж Шуазейль  перед рождеством. И вряд ли он носил   там своего скарабея...     Правда, господин способен    отличить Моцарта от Бизе, что идет ему в плюс, но он не говорит о Вольфганге Амадее ничего, кроме потрепанных  банальностей. Я ожидала увидеть  зловещую личность, чуть не Люцифера – но если отбросить  маскарадный наряд, кто  обратит на него внимание?   Выглядит как успешный  юрист средних лет  из провинции. И не такой уж успешный — даже для пиринейского  захолустья…  К тому же  дышать  в спину,  подглядывая…  Он решительно не в моем вкусе. 

      Крухильда, рассказывая Альберто, наверное много  приврала. И  можно ли  вообще  верить ведьме? Вероятно,  присочинил  и Альберто.  Служанке и садовнику  свойственно  преувеличивать фигуру господина — чем ниже стоит фонарь, тем более высокую тень отбрасывает предмет на стене.   

   Я решила не   выходить к ужину. У Пурпурного  превосходная   кухарка, но кажется, что мы здесь только и делаем, что поглощаем пищу - словно гуси, в которых заталкивают орехи чтобы выросла  особенно жирная печенка.  Я всего  лишь не хочу ужинать, но  попросила Полину сказать, что у меня небольшое недомогание. Надеюсь, хозяин меня простит.    

    **

      За завтраком Кардинал отсутствовал.

– Почему вы так верите Пурпурному? – спросила я  д Элуана.
– Он никогда не ошибается. Он, разумеется,  не знает всего, но если  говорит, что событие  произойдет, это так или иначе случится.
– Но может быть оно  случается потому, что сказавшему верят. Если государь  утверждает, что на месте болота будет столица, то его предсказание окажется верным  не потому, что он так хорошо угадал, но из-за того, что ее там построят по его приказу. Возможно,  сила слов Кардинала такого же рода –  они выполняются лишь оттого, что в них поверили. Если бы царь лишь думал, что столица будет тут, и никому  об этом не говорил — она бы вряд ли там появилась.
– Неважно, какова причина, важен результат.  Главное,  что  сбываются, а по какой причине —   какая  разница. Мне кажется, Изабель, вы набрались в Германии философского духа, и задаете теперь вопросы, характерные для немца, страдающего вялостью   пищеварительной системы   и мировой  скорбью  – причем  неизвестно, какое  из двух недомоганий первично. Отчего апельсин круглый, а огурец длинный? Из-за чего невозможен круглый огурец и длинный апельсин?  Кто в этом виноват, и  кто исправят    столь прискорбное  положение вещей? Возможно ответственность лежит на мне?  Повар никогда не задумывается над этими    вопросами – у него есть дела  поважнее, ему надо  заправить салат к завтраку.  Кстати, вам нравится салат? Мне кажется, сладость апельсина в нем успешно оттеняется водянистостью огурца, и все вместе создает  странноватую, но приятную на вкус гармонию. Раньше еда  казалась мне чем-то недостойным  внимания   –   человек ест для того, чтобы жить, а не  живет, для того, чтобы есть.
– А для чего  он тогда живет? Хорошая  еда доставляет удовольствие, ради чего  отказываться? Или вы полагаете, что мы здесь не для того, чтобы быть счастливыми, и тутошнее существование надо перестрадать неизвестно для чего?  Ведь плохие девочки, как вы сами выразились,   предпочитают загробному  журавлю  синицу приятной  жизни  hic et nunc -  тут и сейчас... 
– Моей целью была месть. Отомстить королю во что бы то ни стало.   Но сейчас, когда заговор раскрыт, а мы  мечемся  по Франции,  словно кролик, петляющий по по полю –     на  наших  пятках  горячее дыхание    артуазских  гончих –   я начинаю  думать — а стоило оно того? Возможно, надо было всего лишь радоваться маленьким удовольствиям, столь ничтожным на фоне  великой цели,  на глазах теряющей  привлекательность. Ведь даже если я каким-то чудом свергну короля и сяду на его место — что изменится в этой стране? Интенданты перестанут  воровать,  купцы жульничать, а пчелки из  канцелярий брать взятки — кто такому поверит? Небывалый  случай  в истории рода людского!   В управленцы  умные   люди  идут лишь   желая  украсть – это слишком тоскливое занятие для того,  чтобы  человек с воображением мог  заниматься им из каких-либо  иных мотивов.
– Вы, д Элуан, говорите словно женщина,  – вмешался Родригес. – Мужчина способен встать лицом к лицу с абсурдностью существования – скажем, годами   размышляя  на канапе  о предназначении  Вселенной –  а  женщина бежит от абсурда  в банальный  сенсуализм – она существует для того, чтобы рожать, готовить блины с ежевикой, вышивать гладью и находить во всем этом некий смысл; удовольствие кота, вылизывающего  целыми днями собственную шкурку — чтобы  лоснилась…
– Родригес,  не отзывайтесь  с пренебрежением  о чуждом вам образе жизни  и убеждениях, если не хотите, чтобы точно таким же образом отзывались о ваших. Без вашей мамы вас тут вообще бы не было.
– Думаете, я бы стал огорчаться, если бы меня не было?  Или радоваться, что глупцы разделяют мои воззрения потому, что  превратно  их поняли –  люди,  органически  не способные погрузиться в нечто более глубокое, чем корыто для пойла...?
      
         В продолжение  всей перепалки  Лео катал по столешнице  хлебные шарики —   он теперь  нетрезв  почти постоянно. Мне кажется, его позиция в  споре самая разумная — он  пропускает аргументы мимо ушей.    
 
   Через пару часов я столкнулась с благородным доном  в бильярдной, где тот, дымя сигарой, целился кием в шар.
– На вашем месте я бы не злила д Элуана,  плохо отзываясь  при нем  про слабый пол – он все-таки родился женщиной, хотя воспитание сделало из него непонятно что.
– Как, женщиной? – гавана  выпала изо рта испанца прямо на зеленое сукно стола. Он  уставился  в пространство и  с минуту  оставался в позе жены Лота, превратившейся  вблизи горящего  Содома  в соляной столб.   Мне пришлось подцепить каминными щипцами     «Ромео и Джульетту», убрать    с бильярда и  переложить  в пепельницу   на  доске для подсчета очков,   дабы   трагедия  города, уничтоженного Господом за грехи его обитателей,  не повторилась снова, хотя бы и  в гораздо меньшем масштабе. 
– А разве  вы не знали?
– Мне никто не сказал... Д Элуан — женщина!  Подумать только!

Я кратко пересказала ему историю барона.   
– Бог мой, женщина! Бог мой! Dios mio!

  Оставила его переваривать эту  новость, не утратившую для него прелести новизны — извиняюсь за плеоназм… 

   После обеда, когда я проходила мимо библиотеки, услышала звуки  рояля. Играли   Шопена.  Кардинал музицирует  превосходно. То есть, когда я доживу до его возраста… Впрочем, зачем…  — у него действительно талант, хоть он и пренеприятный тип… Я стояла и слушала.  И ушла, когда до финала  пьесы оставалось совсем немного. Он меня не заметил.

   В его библиотеке книги  по  философии, патристике, экзегетике и эзотерике, сочинения восточных мудрецов –  чтобы изучить все это мне потребовались бы десятилетия,  хотя  у деда я читала много…     Зачастую, однако,  груз полученных знаний лишь пригибает человека к земле;  без ноши  нельзя уйти далеко в terra incognita, в которые заходят бестрепетные  умы – но  надо быть очень сильным, чтобы унести с собой все необходимое для дальнего похода и не рухнуть под поклажей, или  не превратиться во вьючного осла.

   А британцы,  люди дела par excellence, вообще считают чрезмерную начитанность признаком  характера слабого и ничтожного. Героя одного английского  стихотворения, Томлинсона, который всю жизнь провел,  бесплодно  поглощая чужие размышления  и страсти, не хотят принять ни в рай, ни в ад, ибо за  время своего земного существования он   не совершил абсолютно  ничего – ни хорошего, ни плохого. Полный ноль.   В конечном итоге Сатана дает  ему шанс пожить еще немного, чтобы он наконец согрешил как следует –  а не просто выдавая чужие мысли за свои –  и  заслужил-таки    место в преисподней.         

**
            
   За завтраком Родригес  глаз не сводил с  д Элуана, отводя взгляд,  когда барон поворачивался к нему лицом. Влюбленные мужчины очень  забавны, когда считают, что никто не замечает их ужимок, хотя  весь их пустячный  внутренний мир  написан у них   на   лбу аршинными буквами. Подумать только – закоренелый   женоненавистник, и втрескался как мальчишка.

    Представляю его драму,  которая по ходу действия превращается в комедию-буфф. Его тянет как магнитом к блестящему аристократу и  заговорщику,  но однополое  влечение – крайняя степень  падения в мелкобуржуазных кругах, из которых испанец происходит по душевному складу. «Tapette», «maricon» – ужасные клички, позор,  остракизм, черепки разбитых горшков,  гражданская смерть... И вот –  о счастье, о восторг – предмет его страсти на самом деле дама, и теперь  можно, не опасаясь осуждения невежественной черни,   сложить к ее ногам свои мечты  и брюки... Но что ответит красавица? Станет    изображать из себя розу невинной чистоты, выставляя шипы добродетели и пренебрежения, либо же, отбросив сомнения и  скинув  корсет, раскроет перед ним  глубину своей натуры  и  небритых подмышек;  крепко-накрепко  прижмется   к его крепкому  волосатому  торсу  вяловатой    молочной железой,  обхватив бедрами в кружевных чулках  его талию – словно  кокотка с непристойных  гравюр покойного  виконта  Клайншавйнерайбургербергера ? Станет клясться, что   навеки и полностью   его — от вставного зуба во рту  до последней бородавки на стопе?   Вопрос вопросов.   

 
  Похоже, даже Лео, который  сегодня  печально   трезв, а не меланхолично  пьян, как в последние дни –   начал что-то подозревать. Впрочем отношение дЭлуана к нему  прошло и  стадию «приятель», и стадию «любовница» – теперь это «дружба» –  всего лишь.

           И подумать только,   какого цинизма я набралась в парижских салонах...  И  что непристойного в акте любви? Непристойно лишь фиглярство по его поводу.  Мы порочим зачатие, воображая  его непорочным...

         Но действительно ведь   смешно — мизогин, влюбленный в амазонку.


    После обеда я застала Кардинала в углу  библиотеки за чтением романа М.
– Стрижка времен Империи вам очень идет,  — сказал  он.
– Приходится делать добродетель из нужды. Я пожертвовала прической  во имя революции. Для женщины это почти то же самое, как мужчине  отрезать себе что-нибудь крайне важное.  Руку, например.
– Волосы со временем отрастают. Пальцы  –  только у ящериц.
–  Вам нравится то, что вы читаете? – спросила я. –   М.  подарил мне экземпляр этой  книги –  номер 34 на веленевой бумаге...
– Вы знакомы с М ?
– Главным образом, по переписке.
– Он несомненно замечательный писатель, хотя его  обостренно сенсуальный   мир мне  достаточно    чужд. Но ведь  интересно в первую очередь чуждое:  свое мы знаем и так. Даже самые проницательные умы окрашивают реальность  в цвета собственных предпочтений – люди столетиями полагали, что светила вращаются вокруг Земли, словно   прибитые гвоздями к прозрачным сферам — лишь оставив в стороне  иллюзию значимости  собственного места жительства   ученый может приблизиться к правильному  пониманию того, что на самом деле происходит  в солнечной системе и предсказать видимые положения планет с недостижимой ранее   точностью.
– Поэтому вы любите подглядывать? – невольно вырвалось у меня.
– Мы с вами квиты, любезная  Изабель,  — возразил он. – Вы ведь тоже тайком слушали, как играл я. Вы забываете, что передняя  стенка рояля — превосходное зеркало; азиаты используют  черный лак на полированной доске  для тех же целей, для каких мы используем  слой  амальгамы  на  стекле – это  позволяет  видеть скрытое от прямого взгляда. Но мне крайне приятно, что вы разделили со мной удовольствие слушать  Шопена — хотя   и в посредственном   исполнении. Музыка – воплощение закономерности – в шедевре каждая нота вплоть до финала неотвратимо следует за предыдущей. Музыка вносит в  наш мир порядок — в этом секрет ее притягательности. 
– Мне казалось, мелодия  привлекательна, когда  выражает наши чувства.

   Я наверное   покраснела. Пурпурный  это  заметил и перевел разговор на другую тему.         

   Так и не знаю, досадно быть  пойманной  с поличным, или иногда   в чем-то приятно. Ничто так не объединяет, как общие грешки. Но что общего у меня с этим загадочным господином средних лет, кроме нездорового любопытства?   Правда, мы оба любим чтение  и музыку… И?



**

  Сегодня Орландо нашел меня в саду.
– Изабель,  –  сказал он. – У меня к вам несколько необычная просьба. Вы конечно знаете, что есть  темы,  не предназначенные для мужских ушей,  которые  женщины обсуждают  в своем кругу.  Что называется,  «среди   подруг».  Могу ли я вам доверять? Как подруга подруге? То есть   точно знать, что вы все разболтаете, лишь станете изображать наигранное сочувствие,  и ожидать от вас  беспристрастного совета можно примерно с таким же успехом, как надеяться услышать   от болотной жабы  арию  Царицы ночи    – надеюсь, вы не обижаетесь на эти сравнения — в них нет ничего личного — всего лишь   наблюдения за жизнью…  Но я ощущаю желание выговориться, и буду вам благодарен, если вы меня выслушаете и более или менее  правдоподобно изобразите некую степень заинтересованности и женской солидарности, этого  противоречия в терминах.

Я уверила д Элуана, что я вся внимание,  целиком к его услугам,  приложу  всевозможные  усилия,  ничего никому не скажу подобно  не говорящей зла  буддистской обезьяне, а   неосторожные слова конфидента  будут сокрыты в моей душе  надежнее  Аскольда в его   могиле…   

– Речь идет о Родригесе. С недавнего времени он стал  оказывать моей скромной персоне  знаки внимания. Как женщине. Его посвятили в секрет моего пола – или же он разузнал сам –  неважно, но факт,  что называется,  налицо…   У меня было несколько любовников, Лео в том числе,  но их  я выбирала сама… Что бы не говорила дю Полиньяк, именно  она был настоящей женщиной в наших отношениях – это я  приблизила фрейлину,  полностью взяв  на себя   ответственность за нашу связь...  А сейчас я  впервые нахожусь в ситуации, когда меня желают сверху, а не снизу – если вы понимаете что  я хочу сказать. Испанец полон решимости сделать выбор за меня. Похоже, он  даже способен взять меня силой. И,  что странно, мысль о насилии с его стороны  не вызывает во мне особенного  внутреннего протеста. Мне кажется,  он в каком-то смысле вправе  повелевать и решать – и  отвечать за свои действия  – мысль, невозможная в моем «мужском» состоянии.   И я не понимаю, что  делать. Указать ему на неуместность его поведения, либо же  дать ему надежду,  позволить  вести эту интригу  куда ему хочется, либо  даже  подыграть…  Как поступили бы на моем месте вы?   

– Мне нелегко  представить себя на вашем месте,  – ответила  я. – Родригес вовсе   не тот тип, который стал бы преследовать  меня. Возможно, впрочем, поэтому я могу высказать что думаю, не опасаясь обвинений в  пристрастности.  Полагаю, окажись я в подобной ситуации,  я бы  в первую очередь  выслушала   совет собственного   сердца. Мне кажется,  расчет  в любви неуместен; как только мы начинаем суммировать и вычитать, словно  прикидывая  на костяшках абака    возможные исходы,  или,  подобно  геометру,   проводить разграничительные линии с циркулем и линейкой – иными словами, едва мы начинаем рассуждать –  наше чувство чахнет. Осмыслить страсть  –  вернейший  способ ее умертвить.

– То есть вы рекомендуете броситься в омут с головой, не думая о последствиях?

– Когда мы поступаем разумно,   ошибка свидетельствует о слабости нашего ума,   но  если пренебрегаем  рассудком ради страстей, заблуждение   подтверждает силу нашего чувства.  Мне кажется, ваши колебания — знак того, что чувство в вас  еще не поднялось в полный рост. Возможно, ему надо  дозреть. Один романист сравнивал любовь с веточкой, которая попадает в альпийские соляные копи – она обрастает там  кристалами, превращаясь в подобие алмазной диадемы. Но процесс кристаллизации  требует  времени.    Не говорите быстро  ни «да», ни «нет». Подождите. Если испанец действительно в вас влюблен, если это не мимолетный каприз, не  щекотка  плоти, он не разлюбит вас так скоро…Если ваше чувство настоящее, оно будет только нарастать от промедления, если же нет –  зачахнет, словно  лишенный воды росток. Как мужчина, вы привыкли  вести за собой других, но в качестве женщины вам надо научиться быть ведомой и лишь  спрашивать желаете  ли вы идти в том направлении, куда вас ведут. Не нам выбирать дорогу, наше дело — сопровождать по ней того, с кем мы хотим  шагать  рядом. Вероятно, вам надо привыкнуть к этому взгляду на вещи, если вы решили в какой-то степени  возвратиться  к своему природному полу.

– Мне кажется, вы делаете в точности то, от чего предостерегаете — строите  теории о закономерностях  влечения.

– Я с гораздо большим удовольствием занялась бы практикой, но увы   – мое сердце иссушено годами книжной премудрости и  несчастным детством --  оно   пустынно,  словно  Сахара.

– Да? Полагаю, по  пустыне уже с неделю как бродит один очень внушительный верблюд...
– И кто же?
– А вы не знаете?
– Без понятия... 
– Вы, Жюстина,  должно быть не замечаете, как ваши руки начинают нервно оправлять прическу, когда вы слышите по коридору его шаги, как ваши щеки покрывает легкий румянец ;  вы не отдаете себе отчета, что по полчаса сидите неподвижно, глядя куда-то в окно, за которым  ничего не происходит...
– Вы все придумываете –  он слишком для меня стар. 
– Можно подумать, вы настолько  молоды. У вас рассудок сорокалетней, а начитанность глубокого старца.  Возраст, как и   время  – вещь очень относительная.
       Кстати, предмет ваших мечтаний –  видный мужчина с положением –  и скажу вам по секрету –  ни разу в жизни не был влюблен.
– Почему?
– Вбил себе в голову, что умрет, если полюбит.
– Какая глупость.
– Недостаток  Пурпурного — чрезмерная рассудочность. Это и   его сильная сторона, само собой. Именно благодаря  своему  рассудку  он и наделен столь впечатляющим  даром предвидения. Его мания — наблюдать за людьми, подмечать мельчайшие движения их душ; из наблюдений он составляет  картину, и на ее основе делает выводы о будущем.  У него обширная сеть шпионов,  он интересуется всем и читает  на семи языках.  Еще не начав решать задачу, он,  словно  гениальный физик, уже предчувствует  ответ. Обратная сторона медали – наш амфитрион почти лишен непосредственности – ему заранее известно и то, как он поведет себя сам, а после того, как он установил, что так оно и будет,  следовать собственным предсказаниям для него –  дело чести.
– Настолько дело чести, что он готов скорее убиться, чем полюбить?
– Вы же знаете, Изабель,  что честь превыше всего. 

  Разумеется,  дЭлуан несет полную, глубокую, грубую,  отвратительную,  чисто женскую чушь. Я никак не могу интересоваться Кардиналом. Кроме того, что он стар, он бесчувственен, заносчив... Что он позаботился о том, что я буду носить –  либо  случайность, либо малопонятный мне расчет,  вероятно,  Лео ему подсказал. Научился  играть на рояле — велика заслуга. Чтение, как известно, не прибавляет ума тем, кто его лишен от природы — на какую величину не умножай ноль, он останется таким же.


Я не влюблена в Пурпурного. Я НЕ ВЛЮБЛЕНА. Я НЕ.... Я НЕ...
         
 **

– Scheisse! – сказал Лео.    Scheisse! и еще раз Scheisse!  Со всех сторон  лишь  дурные вести. Ячейки рушатся  одна за другой, как карточные домики,  везде   предатели. В лапы охранки попали неопровержимые улики.  За голову д Элуана назначена награда, а у него медовый месяц с этим придурком из Ла Манчи, и ему на все плевать. С утра Родригес переползает  из  комнаты Орландо в свою, и оба отсыпаются до обеда. Весь день парочка  вместе. Поздно вечером испанец заявляется к любовнице снова. Это у них называется «соблюдать приличия».
– Вы же сами хотели приключений,  – возразила я. – К чему вам было участвовать в попытке государственного переворота, если  вы могли   жить в свое удовольствие, наслаждаясь   средствами покойного маршала? И  меня  втянули в историю. Я,  заметьте, не жалуюсь, хотя имею на это побольше прав, чем некоторые.  Вы страдаете за то, что натворили   сами, а я за то, что наделали вы  – и исключительно  потому, что  постеснялась  стать доносчицей. Я даже не знаю толком, что именно  Пурпурный вам напел.
– Он сказал, что д Элуан отомстит королю. Но вчера мне пришло письмо от доверенного человека при дворе.  Оказывается,  Кардинал    наобещал что-то и   монарху –  тот якобы   увидит как   д Элуан перестанет  существовать.
– Но каким образом тогда   несуществующий  д Элуан отомстит  его величеству?
– Спросите что-нибудь попроще. Я думаю, что Пурпурный откровенно  дурачит всех вокруг, пользуясь репутацией пророка.
       Я был слишком послушным ребенком. Мне  сказали, что мне надо стать девочкой, и я стал. Папа решил, что мне надо выйти замуж за маршала и я вышел. Общество полагало, что вдове маршала  положено   сделаться фрейлиной при дворе — и я сделался. Д Элуан посоветовал  пойти в заговорщики, и я пошел.  Как  последний  Протей,   превращался в кого  угодно,  кроме самого себя. У меня есть все, о чем могут только мечтать  девяносто   девять тысяч девятьсот девяносто девять человек из ста тысяч  – деньги, титул, почет,  досуг  – и лишь одна- единственная проблема –  меня самого  не существует...
– Так станьте собой — кто вам мешает?
– Собой   я стану  никем. В качестве  сына виконта   Клайншавйнерайбургербергера я официально умер —   не могу претендовать даже  на имущество этого ублюдка,  elender Schweinehund, моего папочки,  не говоря  уже о титуле! Мой брак  аннулируют. Чем я займусь  — попрошайничать  на паперти?   
– Я могу написать  деду — возможно он найдет для вас  работу в  механической мастерской.
– Вы считате, что сын виконта   Клайншавйнерайбургербергера будет  копаться  в грязных железках гаечным ключом!
– Это единственное, чем вам может помочь девочка, выносившая за мачехой ночные горшки.
– И в довершение всех несчастий я влюбился. Вы хотите знать в кого?
– В кого?
– Вы знаете.
– Да, знаю... К чему притворяться. Я  в конце концов  не слепая.  Но  вы никогда не будете для меня чем-то большим, чем  подруга,   Шарлотта...



Возможно, я обошлась с Лео чересчур  сурово. Но что мне оставалось делать? Право слово,  нельзя же так распускать себя и позабыв все приличия  ругаться при  даме наподобие  пьяного  матроса с угольщика — даже если дама в юности   слышала от  сводных сестричек вещи  и похлеще.    А потом объявлять женщине, что ты  в нее влюблен, когда все, что она от тебя хочет – немного сочувствия и поддержки — и при этом   рассчитывает на  понимание и деликатность.

    Если ты не желаешь отвечать за свои решения,  будешь отвечать за то, что переложил ответственность на  других.  Выбирай, что тебе больше по душе.   
               
   Как  бы то ни было,  настроение  у меня  сегодня окончательно испорчено.

**

 После вчерашнего объяснения Лео меня избегает. Родригес и д Элуан  настолько заняты друг другом, что не замечают ничего и никого вокруг. Кардинал большую часть времени проводит на своей половине, где  принимает в день по десятку  посыльных, но иногда он выходит в библиотеку и мы говорим  о  разных пустяках.   

Сегодня я набралась смелости и спросила его о пророческом даре.

– Молва  сильно преувеличивает мои достижения на ниве предсказаний,  – сказал он. – А то, что есть, скорее  продукт постоянного упражнения, нежели  каких-то особых  способностей.
     Вы наверное  видели  больших птиц в небе.  Это беркуты. Они парят над землей, высматривая добычу, и  почти не  взмахивают крыльями.   Заметив зайца, орел   серой   молнией устремляется к земле, чтобы схватить добычу и сломать ей когтями  позвоночник. В отличие от человека, хищная птица  никогда не  убивает для  удовольствия, или со  злобы – она охотится  лишь для того, чтобы прокормиться самой  и накормить потомство.
        Я рос сиротой. Никто в замке не обращал на меня особого  внимания, и  я часами  наблюдал за поведением  благородных пернатых. Однажды мне захотелось угадать, в какой именно момент птица взмахнет крылями, или бросится вниз. Я брал в руку камень и подкидывал его вверх когда одно из этих событий по моему мнению должно было случиться. Если оно   происходило  до того, как я снова  поймаю подброшенный камень,  я выигрывал. Поначалу я оставался в проигрыше  почти всегда, но  по мере того, как проходили недели и месяцы, мои  предсказания делались точнее и точнее. Я оставил это занятие, когда без единой ошибки отсчитал за четыре часа сто восемнадцать взмахов и три  броска. 
       Беркут не машет крыльями случайно – его полет определяется динамикой воздушных потоков, и по мелким изменениям  его поведения можно обнаружить  нужный момент. Но подобные  изменения крайне  незначительны, и    для того, чтобы их заметить  нужна сильная концентрация внимания.   Еще одна трудность состоит в том, что в данном случае правила, которые связывают причину и следствие,  не поддаются ясной   формулировке. В этом случае наш мозг формирует закономерности  самостоятельно, как голова  сапожника после достаточного  числа попыток достигает умения  управлять рукой  так, чтобы  молоток всегда   попадал  по гвоздю.
     Я стал пытаться предсказывать поведение  людей.  Уронит ли зеленщик тележку, или спокойно довезет ее до угла?  Учитель арифметики  спросит на уроке: «Ну что, архаровцы, кто-нибудь рещил задачу? » или же скажет: «Альбер, выходи к доске!»
     Когда я наблюдал за беркутами, я в конечном итоге слово сливался с ними и начинал ощущать  набегающий поток воздуха кончиками их перьев. Подобное слияние с окружаюшими меня людьми требует значительно  большей сосредоточенности и постоянного наблюдения. Но мало-помалу я усовершенствовался и в этом, гораздо более трудном деле.  В  навыке наблюдения и слияния с предметом и состоит по сути то, что служит основой моего – если хотите так его называть – дара. 

– Извините, Кардинал, – спросила я. – Возможно, мой вопрос покажется вам не имеющим никакого отношения к теме, и я, право  слово, не знаю, удобно ли его задавать… Если он кажется вам непочтительным, надеюсь,  просто проигнорируйте его, и забудете мою неучтивость. Вас  любили  в детстве? Кто-нибудь? Слуга, воспитатель, друг дома? 

–  Да нет, это вполне законный  вопрос с вашей стороны. В какой-то мере я его даже  ждал от вас… Мне казалось, вы должны были его задать…   Вероятно, я рос  несчастным  ребенком. Все внимание окружающих было сосредоточено на  старшем брате, наследнике рода. Представляете мой ужас, когда однажды утром он шел по подъемному   мосту и я я по чуть  заметному наклону его головы осознал, что он смертельно болен?  Я  побоялся сказать кому-либо.  Вы первая, кому я об этом рассказываю.

– И он умер?
– Да. Через три месяца.
– Какая печальная история.

Воцарилась неловкая пауза , и   Пурпурный,  сославшись  на дела,  отправился  к себе.       

**
 

   Я думала о нашей вчерашней беседе. Кардинал ведь мог сообщить  остальным , что  брат нездоров. Что случилось бы тогда?  Конечно, скорее всего никто из окружающих не обратил бы  внимания на его  слова, списав их на мнительность  чересчур  впечатлительного юноши. Не исключено,   что болезнь брата  в любом случае  являлась  смертельной,    но ведь возможно, что медики могли бы   спасти наследника, узнай они вовремя о заболевании. Пурпурный считает  пророчество   чисто разумным актом, он полагает, что охватив взглядом достаточное количество причин, мы можем сделать вывод  о последствиях – даже если   связь причин и следствий рассудок познает скрытым от нас самих образом — ведь сапожник не знает, какими правилами он  руководствуется, чтобы ударить куда надо; однако  само предсказание принципиально  невозможно, если у нас есть какая-то  свобода. Пусть пророку известен  день собственной гибели, например… Возможно, он не в силах его   отсрочить  –  предположим,  предрешено, что он погибнет при извержении Везувия; но он  ведь всегда может обмануть пророчество, покончив жизнь самоубийством за сутки  до назначенного срока. Если бы орел знал, предсказание мальчика о том, что сейчас он взмахнет крыльями, то  мог бы при желании  задержать, либо ускорить замах…

Как только Пурпурный объявляет другим, что нечто должно случиться, он позволяет им  посрамить обещанное, избежать неизбежного.   Возможно, правда, что пророчество учитывает собственный эффект.  Греку объявили, что он умрет во сне, после того, как  на него  рухнет жилище. Желая обмануть судьбу, он начал спать в поле – и орел уронил ему на голову черепаху. Домом  оказался  ее панцирь.  Но со стороны  предсказателя такой стиль  чересчур  уж попахивает жульничеством — он что, не может  сказать прямо,  не  наводя тень на плетень?    


        Все это  слишком запутано для того, чтобы рассудок  бедной девушки мог сделать какой-то  вывод.          


**   

Сегодня разговор зашел о снах.

– Мне почти ничего  не снится — сказал Кардинал. – Вероятно, я просто ничего  не запоминаю. Но этой ночью мне приснилось нечто странное. Мне приснилась девушка, похожая на вас. У  нее на ногах были туфельки из  стекла. Давайте я вам нарисую.
    Он положил на крышку рояля лист бумаги, обмакнул перо  в чернильницу и тремя легкими движениями изобразил в натуральную величину анатомически совершенный  силуэт ноги до лодыжки  в прозрачной обуви.
– Не понимаю, что это могло бы означать. Очевидно, что никто в здравом уме не станет носить   подобное. Стекло — материал хотя и красивый, но чрезвычайно жесткий и хрупкий. Надевший   подобную обувь в две минуты заработает кровавые мозоли.  Деревянные башмаки, сабо,  столь популярные среди простого народа у нас, в Голландии и Фландрии  — скорее шлепанцы,    они не гнутся, но у них отсутствует задник –  в закрытой туфельке из хрусталя стопа  будет чувствовать себя как в колодке. Крестьянки  либо  набивают сабо сухой  травой, либо используют  толстые  носки из шерсти, льна, иной  мягкой ткани.  Коже   в  контакте с деревом  тепло – и  материал  до некоторой степени впитывает влагу – в стекле же эпидермис  почувствует себя отвратительно, едва   нога   вспотеет – и не исключено, что  кожа станет  мерзнуть.    Кроме прочего,  если такая вещь случайно  разобьется на вас, то   опасно поранит  осколками — может даже перерезать сухожилия. Вероятно, здесь есть  какой-то символ, но его значение мне малопонятно. Когда я сообразил это, то решил, что сплю, картина мне снится — и захотел  проснуться. И действительно проснулся.
– Вы рисуете еще лучше, чем музицируете... Не могли бы вы подарить  этот рисунок мне — я оправлю его в рамку и повешу на стену. Хотя скорее всего,  вклею его в дневник… Вы знаете, я веду дневник…
– Конечно, забирайте...
– Ее ступня  прекрасна. Мне страшно подумать, каково  остальное... Живому человеку невозможно соперничать с творением вашего воображения. Неужели вы ничего не чувствуете. глядя на нее?
– Она гармонична. Природа сотворила нам  ноги для того, чтобы мы могли перемещаться в пространстве, и наиболее гармонична та часть тела, которая наилучшим образом выполняет  предназначение.   
– На девушке  туфли для бала.  Это видно по форме и размеру каблука. Владелица  такой обуви   не  просто  хочет переместиться  в пространстве из пункта А в пункт Б согласно принципу наименьшего действия;  ей не терпится    танцевать. Бальные платья закрывают руки до кистей;  показав  еще и ступню, женщина намерена  усилить свое очарование для партнера по танцу вдвое. Поэтому  она готова мириться со всеми  неудобствами – холодом, потом и мозолями. Девушка  долго практиковалась, и уверена, что ничего не разобьет и   сумеет сделать все  наилучшим образом.   На Востоке женщина танцует для любимого мужчины босиком  и обнажив пупок – в нашем климате и с нашими представлениями о приличиях это, к сожалению,  невозможно...  Та, кто вам приснилась,    намерена    пленить господина   своим танцем раз и навсегда. Но вы никогда не танцевали...
– Как вы догадались? Впрочем, я  знал, что вы  знаете еще до того, как вы это сказали...    
– Я тоже знала, что вы это знаете...

**


Родригесу что-то понадобилось в соседней деревне;  он на пару часов оставил д Элуана одну и та не преминула излить на меня  обуревающие ее эмоции.

– Спасибо, Жюстина – сказала она. – Ваш совет мне действительно помог. Когда я позволила испанцу взять меня силой... Это было восхитительно. Я никогда не думала, что от удовлетворения естественной потребности можно получить столько удовольствия. Я кричала, как последняя сучка… Нечеловеческим голосом...  Я не стану испытывать вашу стыдливость описывая детали, но можете мне поверить, что вы,  узнав их,  позеленели бы от зависти будто  рождественская елка,  или же златое древо жизни,  как выражался этот протестант Гете.  Родригес  неутомим. Он любит меня как Франческо Паолу и Отелло Дездемону.
  ( Прекрасная воительница несомненно  имела в виду  Паоло и Франческу,   но я не стала ее перебивать ради внесения никому не нужных уточнений.)
Я извиваюсь в постели как уж на сковородке, и засыпаю к утру совершенно обессиленная, но к ночи   мне хочется еще, еще  и еще...
     (Кто жарит ужей, она хотела сказать  угря – страсть  лишила ее остатков разума.)

   В таком  духе  новоприобретенная  подруга продолжала минут сорок. Вероятно, она думает, что я стану ей завидовать. 

      Печальнее всего, что по-своему она права, хотя, разумеется, поставь я себе целью   иметь этого паяца Родригеса у своих ног, я бы его давно  там имела — даже под ногами — топтать — хотя это для такого слизняка это  слишком много чести…  Достаточно было принять его приглашение и съездить посмотреть его гравюры — уверена, что  такое же свинство, как у папочки Лео. Разумеется, я не стала прерывать монолог наперсницы ради того, чтобы упомянуть этот  эпизод...   

   
**

– Вам понравился мой рисунок, – сказал Кардинал. – Возможно вы не откажетесь посмотреть мои картины.
– Разумеется. Мне крайне любопытно.
– Тогда идемте! –  пригласил он,   и я впервые оказалась на его половине.

Мы прошли по дубовому паркету   пустым    коридором с  отштукатуренными серыми  стенами. В проход  с двух сторон смотрели глазницами  матовых стекол   одинаковые  двери  –  многократно рассеянные   лучи, продираясь сквозь  них,   с трудом продавливали  к середине   полумрак, а  расположенные через регулярные промежутки  газовые рожки   в меру сил пытались  помочь дверям в безнадежной затее освещения. Хозяин растворил последнюю дверь в  торце, двустворчатую и  глухую;  мы очутились в большом  зале. По углам  стояло несколько мольбертов, на одном закреплен холст;   на столиках сгрудились  банки с кистями, мастихины,  палитры и тюбики. Меня удивила  спартанская простота мастерской,  отсутствие в ней драпировок, бюстов, ваз,  ширм,  или же  помоста  для натурщицы; там  не было  даже стула, лишь  у задней  стены пристроился   потертый  диван со сломанной ножкой; его  поддерживала пара   уложенных плашмя  брусков.
  Почти весь периметр  занимали полотна  без рам  изображениями к стене— несколько рядов холстов различного  размера; самые большие в человеческий рост — самые маленькие  – с книгу величиной.
   Присаживайтесь – Пурпурный широким жестом  указал на единственное предназначенное для этого место.   
   
   Затем  повернул ко мне первую...

   На всех  были люди. Только люди. Дети, старики, женщины.  Некоторые были изображены на фоне пейзажа, либо в интерьере Каждая из этих картин рассказывала жизнь. Посмотрев на человека пять минут вы понимали о нем все.

– Это поразительно! – сказала я. – Такого я еще никогда не видела. Вы рисуете по памяти? В мастерской  даже нет помоста  чтобы  позировать  – и  ни одного наброска.    Словно  вы одним движением кладете нужную краску в нужное место —  проходит час  –   картина готова — и какая картина! Пейзажи на заднем плане могут быть абсолютно  точными — я узнала пару уголков Парижа;  сходство такое, словно  это фотографическая пластинка. Кое-где, однако,  задний план почти  не прорисован  и все сосредоточено на лице персонажа – порой даже на его глазах – и их   выражения  достаточно для того, чтобы зритель мог  погрузиться в космос  его тоски или тихую  речку   его  радости.  Вы    выставлялись? Что говорят критики?

– Я дилетант,  благородное  происхождение избавило меня от необходимости   зарабатывать   ремеслом,  а  отклики   окружающих мало что для меня значат. У меня нет особого   желания  прислушиваться к  мнениям остальных  – чужие эмоции, какими бы они ни были,  не сделают мои полотна ни лучше и  ни хуже, чем  они есть.  Изображения – подспорье для моих размышлений и   исполняют примерно такую же роль, как формулы для физика – их цель – прикрепить   закономерности мира к  поверхности для того, чтобы из  было удобнее  рассмотреть – так булавкой  пришпиливают   бабочку к  доске смотрители  музея естественной истории...  Для записи  уравнения требуется  лишь лист бумаги и карандаш – или  палочка и песок, либо палец и затуманенное стекло; формула с таким же успехом может существовать лишь у  математика  в голове – гениальный Эйлер ослеп, что не   мешало ему диктовать свои великие открытия; но если  окружающее  фиксируется – в форме текста, формулы, или чертежа –  проще сосредоточиться на том, чтобы в него вникнуть.    

– Ваши картины пробуждают чувства – глядя на них  хочется смеяться и плакать, сочувствовать, ужасаться,  или любоваться – неужели вы не ощущаете ничего этого и вам хочется лишь знать? Не верю, что можно правдиво изобразить эмоции, никогда их не испытав...  И вы  показали свои творения мне? Зачем?

– Возможно, я еще не утратил иллюзии отыскать родственную душу. Спасибо, что вы искренни – моя благодарность не знает границ.

С этими словами он слегка поклонился и поднес мою руку к губам для поцелуя.

**

   Я перешла через ров по мосту и пошла вверх по тропике, ведущей на холм. На повороте меня ждали.
– Здравствуй, Лахири Махасайя.  Вот мы и увиделись опять, папа.
– Уходи отсюда, – отозвался отец. – Местоположение дЭлуана известно властям. Завтра в замок высадится  с воздушных шаров  королевский десант.  Говорят, у них появилась усовершенствованная модель с новым газом, который не горит — поджечь такие аппараты невозможно.  Когда-нибудь   естествоиспытатели придумают  оружие, которое одним махом истребит   вообще всех — вместе с изобретателями…     Правитель желает, чтобы министра  удавили   при нем – вкусы нашего государя  хорошо известны –  его величество  прибудет, когда ему доложат о захвате цитадели.
– Спасибо. Но я не стану бежать в одиночку.  Я сообщу остальным.
– Я знаю, что отговаривать тебя бесполезно. Ты столь же упряма, как твоя мать... Прощай, и  не поминай меня лихом.

Я пересказала разговор  д Элуану.
– Превосходно! – заявил он. – Все идет, как  предсказал  Пурпурный. Король  явится в замок собственной персоной; этот  извращенец ненавидел мою родительницу за то, что она осмелилась полюбить другого; а меня  ненавидит за то, что я обвела его вокруг пальца. Коронованный холуй  не  может отказать себе в удовольствии  собственными глазами убедиться в моем исчезновении. Конечно, он  увидит исчезнувшего министра – перед ним будет стоять женщина…    Пусть мятеж провалился; я прикончу  негодяя   как только он объявится,  а дальше будь что будет. Лео и Родригес мне помогут. Убивать –  мужской труд.   Но вам,  Изабель, совершенно ни к чему  здесь находиться в момент  заварухи. Спасайтесь.

– Я останусь с Кардиналом,  – сказала я. – А он считает ниже своего достоинства   бежать.
Д Элуан глянул на меня  исподлобья. 
– Вы все-таки влюбились...   



**

         Дверь на половину  Кардинала была не заперта. Я прошла по длинному полутемному коридору — вот и мастерская. Многие  портреты остались развернутыми к центру зала, я повернула остальные и поставила маленькие пред большими, чтобы лица не закрывали друг друга. Сотня человек  смотрела на меня – моя публика. Потом я села на  подпертый брусками диван  и стала ждать.
        Я не знаю, сколько времени я ждала;  мне показалось, несколько минут, но только что кукушка в  ходиках прокуковала девять, так что, веротяно,  не меньше часа.   
         Темнота сгущалась за окнами;  я  почти не  спала ночью и  на мгновение забылась, а очнулась от того, что в простенках зажглись газовые огни. Передо мной стоял Пурпуный в неизменном  черном костюме со скарабеем на шее.
– Вы пришли,  – в его голосе не прозвучало  ни вопроса,  ни удивления. Он лишь описывал факты. 
– Я хочу танцевать, –  сказала я. – У нас будет бал. Королевский,  с толпой приглашенных. Вы видите,  сколько тут публики. Ожидают  первого контраданс англез, лакеи разносят шампанское, дамы обмахиваются  веерами и украдкой поглядывают на   кавалеров. Оркестр настраивает скрипки, пианист на сцене  поправляет фрак, ставит ноты на подставку и  и приподнимает   винтом табурет.   
– Но здесь нет никакого оркестра. И никакого табурета…
– Не говорите чепухи, мой принц. Мелодия  звучит не в рояле, но в наших головах. Я надела лучшее бальное платье, на моих ногах туфельки из горного хрусталя —  видите?
  С этими словами я скинула туфли и осталась босиком.
– Ваша обувь прелестна. А вы сами восхитительны. Это дежурный комплимент, чтобы вы знали.
– Разумеется. Вы ничего такого не имели в виду. Вы не знаете, что такое прелесть, вы не умеете восхищаться. Вы бесчувственны… Вы –  машина для того, чтобы делать предсказания, и ничего больше.   Музыка для вас – закономерная  последовательность нот, а картина – род математической формулы, которую вы прикрепляете  к холсту, как бабочек прибивают к музейной пробке, чтобы лучше их изучить.    Итак, начнем.  Пололнез Шопена,  ля-бемоль мажор,  опус  53. Мы оба знаем эту последовательность нот наизусть… Обнимите меня. Крепче.  Не бойтесь. Моя талия не кусается,   грудь не ядовита … Она  есть у всех, но у некоторых еще красивее, чем у остальных…    В том, чтобы танцевать с женщиной нет ничего сверхъестественного.  Просто слушайте музыку и идите со мной… Раз, два, три… Раз, два три…

И мы танцевали. Еще и еще…

– Вы что-нибудь чувствуете? – спросила я. – Кроме покалывания в ногах?
– Если  я влюблюсь, то  умру. Это пророчество. 
– Значит, вы не влюбитесь?
– Значит,   я умру…

И в это мгновение со стороны двора раздались грохот и крики.

– Мне пора  идти, – сказал Кардинал. – Возвращайтесь к себе и ждите. Я вас отыщу.


**

  Когда кукушка прокуковала  двенадцать,  со стороны башни послышался громадный, колоссальный  взрыв. У меня в ушах зазвенело так, словно мой череп был колоколом и звонили в набат. Когда звон наконец утих,  по коридору послышались торопливые шаги. Я решила, что  за мной идут  гвардейцы короля — мне надо вести себя достойно — будь что будет  --  но на пороге комнаты  появились   Родригес и д Элуан. Черное кружевное платье  платье в пол криво  сидело на заговорщице, каблук сломался,   одна из нитей жемчужного ожерелья болталась,    рукав был разодран и  плечо под ним  кровоточило;  под ее  правым  глазом фиалковой клумбой  наливался   свежий  синяк. 

– Что случилось?
– В двух словах. - сказал Родригес. –  У нас мало  времени.  Лео подорвал башню. За  секунды до двенадцатого   удара часов дЭлуан прыгнула в камин, и взрывная волна ее не задела. Король мертв – vive le Roi ! Десяток гвардейцев — трупы. Откуда-то в зале оказался нищий старик – до взрыва никто его не видел. Его убило тоже. Рядом с ним лежит раздробленный в мелкие осколки красный камень.
– Это мой отец. Камень — алмаз…
– Тогда понятно. Алмаз невозможно поцарапать, но нетрудно  расколоть… Самые твердые вещи невероятно хрупки...   
–  А Кардинал?
– Без понятия. В момент взрыва он находился в зале. Возможно, успел выскочить в последнее мгновение. В замок проведен  подземный ход. Мост через ров  уничтожен, гвардии  понадобится не меньше   часа,  чтобы до нас добраться. Вирджинии  надо  переодеться. Мы зайдем за вами. Будьте готовы!

– Разумеется, я никуда не пойду. Я стану  ждать Пурпурного. Он сказал, что отыщет меня. 
– Не дурите, Изабель. Мало ли кто что сказал. Слова служат  для того, чтобы скрывать  мысли от других. Да и когда наши идеи  в последний раз оказывались правильными? Раз не зашел сразу, то либо покойник, либо спасается  бегством и тащить с собой лишний мешок мяса с дырками  ему совершенно незачем. 

Все мертвы… Отец, Кардинал, Лео… Король…  Пророчества свершились…  Я никуда не уйду отсюда…


                ГЛАВА ШЕСТАЯ
                БАРСЕЛОНА


  Окно открыто,  и легкий бриз с моря шевелит занавеску. Я приехала в Барселону позавчера, поселилась в небольшой гостинице с видом на гавань. Суда покачивают мачтами на ветру. Кричат чайки.

     С момента последней записи прошло почти два года. За это  время многое случилось во Франции и почти ничего  со мной.   В отечестве революция – д Элуан как-то сказал, что  революции у нас случаются чаще, чем рядовой   француз чистит зубы. Гибель обожаемого монарха вызвала волну выступлений,  Париж покрылся коростой баррикад, наследник отрекся — в две недели все было кончено. У нас опять  республика — я уже сбилась со счета,  какая именно — четвертая, пятая? Перевесили  флаги, сбили эмблемы, переименовали улицы,  переплавили одни памятники из каррарского мрамора  в другие. А так  все по-прежнему: интенданты воруют, купцы жульничают,  пчелки из канцелярий берут взятки. Жизнь продолжается.

   Перед смертью Лео составил прощальное письмо.
«В случае моей гибели за дело освобождения отечества от тирана, если французский народ решит, что мой вклад  в победу  правого дела  все же не настолько  мал, и решит воздвигнуть  монумент. Я бы предложил фигуру из бронзы в натуральную величину на постаменте из белоснежного  каррарского мрамора, олицетворяющего непорочность  моей души. В правой руке у меня должна быть шпага, а в левой дымящийся  фитиль. Выражение лица сурово и благородно. Я  слегка  небрит. На ногах — остроносые сапоги из шкуры выдры. Остальные детали  оставляю воображению скульптора...»

 Перед тем, как ехать  в Каталонию,  я навестила  госпожу Дюбуа в Париже. Вдова почти не изменилась, лишь пополнела еще немного.  Теперь она похожа на шарик.  В мое отсутствие   охранка перевернула комнату кверху  дном, вспороли матрац, разломали мебель, отодрали плинтусы,  подняли паркет, простучали стены и вытащили  десяток  кирпичей,   не найдя ровным счетом   ничего. Разумеется,  ищейки Его Величества     уволокли    книги, ноты и письма, которые никто не прятал, и в которых не было ни полслова ни о каком заговоре.  Дюбуа сообщила, что вскоре после триумфа народного  восстания  полицейское управление охватил огонь – как  утверждают,  не  случайно – слишком  многие пламенные революционеры отметились  в тамошних пыльных бумагах в качестве  доносчиков. Какова бы ни была причина пожара, заполучить свои  вещи обратно я вряд ли сумею.   

     Я купила в книжной лавке на набережной Сены полное собрание сочинений М. На  веленевой бумаге не было в наличии, лавочник сказал,  что это коллекционные экземпляры –   их цена после смерти автора сильно  возросла –   но  шесть томов с золоченым  обрезом и закладкой из розового шелка  выглядят   внушительно.    

     Потом я  сходила  посмотреть  на памятник. По - видимому на  натуральную величину денег у городского управления оказалось недостаточно, но монумент вполне достойный и ниже реального роста дю  Полиньяк совсем ненамного. Установлен в тихом сквере неподалеку от Елисейских полей. Лео не учел, что в   бронзе  чрезвычайно трудно воплотить  щетину, но скульптор в какой-то мере принял во внимание   пожелание и снабдил физиономию памятника   мушкетерской бородкой, придающей   голове  революционера   поверхностное  сходство с маршалом  Тюренном, иконой   моего детства. Не уверена, что мрамор действительно каррарский, но он  достаточно белоснежен. Насчет суровости и благородства твердо   утверждать нелегко, но видно, что ваятель старался и изрядно продвинулся в желаемом направлении...    Я оставила у постамента большой букет алых  роз — сочетание белого камня, красных цветов   и зеленых листьев  очень гармонично — не зря итальянцы  используют эти три цвета для флага.

Я даже  чуток всплакнула. У меня до сих глаза немного слишком на мокром месте — надо учиться брать себя в руки. Может, правда, и не стоит? А, Изабель?

Что касается Родригеса и Орландо, которую  теперь зовут Вирджиния – пара обосновалась в поместье в Ла Манче. Недавно чета  прислала мне в подарок  медальон с изображением  новорожденной —  очень  милая девочка. Точь-в -точь в папу. И в маму тоже. Cтрашно подумать, что из нее вырастет.   Я так и не узнала, кто именно  из двоих  огрел меня табуреткой  —  кивают друг на друга. Оба вполне  способны  –  что один, что другая.  Поняв, что я категорически отказываюсь уходить из Шатонёф,  эти гунны и вандалы  оглушили меня ударом по голове  и вынесли через подземный ход, прихватив   заодно и дневник,  лежавший открытым  на столе. Снаружи   поджидали  доверенные люди д Элуана —  гримерша  из Комеди Франсез тоже была там. Влюбленные отправились через горы в Испанию, а то, что осталось от меня перевезли  в Сансуан к деду.

Я находилась в плачевном состоянии,   между сном и явью,  и плохо отдавала себе отчет в происходящем.

В таком состоянии   я провела больше года. Мне казалось, что я падаю в бесконечный  колодец. Говорят, со дна глубокого  колодца  в полдень  видны звезды, но мой был бездонным. По временам ко мне приходили отрывочные то ли сны,то ли видения — отец с алмазом в горах Индии, Кардинал, уходящий по полутемному коридору, наш первый и последний вальс, набросок ноги в стеклянной  туфельке... Я почти не выходила из комнаты и целыми днями лежала, отвернувшись к стене. Иногда приезжал врач, он смотрел на меня, качая головой, оставлял рецепт и исчезал. Арина поила меня с ложечки горькими настойками, от которых глухая тоска на время уходила, и я засыпала свинцовым  сном. Но через какое-то  время непроглядная грусть  возвращалась опять  и явь становилась  тяжелее  сна.   

Не помню точно, когда умер дед. Он скончался от сердечного приступа за обеденным столом. Известие оставило меня совершенно равнодушной. Это  произошло где-то в нереальной реальности моего постоянного кошмара, и  я даже не смогла поехать на похороны. В  моменты  просветления я корила себя за это, но утешалась мыслью, что скоро приму участие в собственных – и там-то я точно буду присутствовать  – и даже как главное действующее лицо. Я не чувствовала страха, потому  что не чувствовала вообще ничего, кроме того, что время медленно ползет, как улитка на склоне горы Фудзи к ее вершине.    

       Я отказалась от  лекарств.

        Но неким  парадоксальным образом, отрешившись  от надежды и помощи, обрушив  все мосты между мной и  окружающим,    я осознала, что  достигла дна колодца, оттолкнулась от него голой пяткой  и наконец  начинаю всплывать.

«Мадемуазель Сандрэ, вы так параа-а-а-доксальны...»

Сначала появился кот.
Он вышел   из утренней полутьмы,  ставшей для меня постоянным временем суток;  от его глаз остались  лишь тонкие  зеленые ободки  вокруг огромного черного зрачка, почему-то  напомнившие мне  обручальные кольца.
– Порфирьевич,  ведь ты  умер, –  сказала  я.
– Мяу! –  отозвался он.
– Тебя больше нет, скоро я приду к тебе, и мы встретимся там, где оказываются  все,  но больше не существует никого. Спасибо  за то, что ты вывел меня когда-то к жилищу деда, но    все  всегда     кончается одинаково – всего   лишь вопрос  времени. Подожди, скоро мы снова будем втроем — я, ты и Дюшесс. И нам опять  будет  хорошо, как в детстве.
– Мяу!-- выразил свое мнение кот.
Он развернулся  ко мне задом  и пошел, задрав  трубой серебристый хвост с отогнутым белым кончиком.  Зачем-то  я последовала за ним. Мы шли, и шли, и шли, и я начала уставать. Бесконечная улица тянулась и тянулась, обставленная  по обеим сторонам одинаковыми серыми домами с одинаковыми  номерами, и воротами со  столбиками, и на всех красовались одинаково  уродливые   почтовые ящики синего цвета.   Наконец улица закончилась,  мы очутились за городом и  справа от дороги на пригорке замаячило   большое цветущее дерево. Я поднялась к нему. Никогда не видела такого. Цветы  были как у сирени, но  больше в несколько раз и  не пахли, а листья походили на  папоротник.  Трава неподалеку казалась  свежей и зеленой…
– Подожди, Порфирьевич, я хочу прилечь. Очень устала.
Я растянулась  на траве под деревом.
– Мяу!-- откликнулся кот.
    
**

Когда я проснулась, напротив сидела  мадам Троншан; во время моего сна  старушку в бантах вкатили  ко мне  в кресле на колесиках.
– Бедная девочка! – сказала она. – Расскажите же,   что  с вами случилось.

И я начала рассказывать,  сначала по фразе в пять минут,  с трудом подбирая слова,  затем все увереннее. Раз в неделю реликвию  старого  режима  поднимали  ко мне вместе  с ее креслом  и я в течение часа  описывала Париж, Лео, берег Рейна, д Элуана, Родригеса, Кардинала и роковую ночь в замке Шатонёф.

Когда мы добрались  до конца, дама  сказала:

– Но ведь Кардинал обещал, что отыщет вас. Он благородный мужчина и должен  отвечать за  содеянное. Влюбить бедняжку в себя, а потом бросить – это совсем не по-мужски, извините мою прямоту.

– Я уверена, что оставшись в живых, он обязательно сдержал бы слово, но как   он  может выполнить обещанное не существуя?

– А для чего  оказался  в цитадели  ваш  отец?
– Полагаю, он все-таки решил меня спасти, уведя из замка. С его способностями к гипнозу он   сумел проникнуть внутрь  незамеченным. Но взрыв Лео его не пощадил, уничтожив заодно и волшебный камень.
– А вы твердо знаете, что перед тем как разбиться на мелкие осколки алмаз  не исполнил в последний раз свое предназначение, и не отправил  кого-нибудь   в следующую жизнь?
– Кого?
– Того, кого  не оказалось ни среди живых, ни среди мертвых.
–  Вы хотите сказать, что отец отправил в новое  воплощение  Кардинала?  Но если Пурпурный   сейчас в другом обличьи, и почти ничего не помнит о прошлом  — как он может меня найти?
– Так или иначе, он должен бы о вас знать... У вас на руках  его рисунок.
– И?
– Подумайте... Лучше что-то сделать и потерпеть неудачу, чем потерпеть неудачу,   ничего не сделав. Поиски отвлекут  вас от вашего горя —  отвлечься  от прошлого, которое не в силах изменить даже Господь,   еще полезнее, чем прогулки, регулярный сон и куриный бульон — этими тремя вещами, впрочем, тоже не следует пренебрегать. Полагаю, вы отыщете  решение. Вы сообразительная  девушка, но ваш ум, способный  воспринимать  греческих классиков, пасует перед бытовыми  вопросами, где не нужно ничего, кроме  минимального   здравого смысла. 
– Как же я буду искать, если с трудом выхожу на улицу?
– Наймите кого-нибудь,  к вашим услугам средства Петра Андреевича – он их вам завещал не для того,  чтобы вы провели   жизнь на   кушетке, оплакивая  свой рок...
«Встань и иди!» госпожи Троншан  подняло меня с ложа Лазаря.   Прогулки и куриный бульон помогли закрепить успех,  сон почти наладился  –   во всяком случае  я уже сравнительно легко   могла отделить его от бодрствования. 

**

      Три недели тому назад по почте пришла   объемистая  бандероль с сопроводительным письмом.

          «Любезнейшая госпожа Сандрэ,

 Я чрезвычайно рад, что ваши поиски возможно  увенчались наконец тем долгожданным успехом,   несомненно  заслуженным вами. Вы наверное скажете, что гораздо больше я рад трем тысячам луидоров, которые сейчас  вовсе  не луидоры, но наоборот   революционные  франки, хотя их и меняют один к другому. Ну,  во-первых, вы еще должны убедиться, что нашелся действительно который вам и  в самом деле необходим, а во-вторых даже  что я теперь  смогу купить домик и сделать предложение Мартине, которая хорошая девушка и умело   доит коров — так вот, даже то, что я смогу наконец купить домик,  привести  в него Мартину и играть  ей  на мандолине, не превышает  радости, что вы по-моему  наконец-то   отыскали   искомое… 
     Месяц  тому назад вы наняли со мной  еще двадцать человек...
       »

       Стиль садовника  с поры  его письма о разговоре с Крухильдой  ни на йоту не изменился к лучшему... 

     В один прекрасный день  в зале дедовского дома  появились три семерки гонцов. Всем выдали   подробные инструкции,  а также  средства  на проезд,  питание и проживание. Окрестности Пиренеев как с французской, так и с испанской стороны разбивались на участки; по человеку направилось в крупные города наподобие Марселя и Лиона.  Трое –  в Париж.  В случае неудачи район  поисков предполагалось расширить до  Швейцарии, Германии и Италии. Все   получили по фотографии   рисунка Кардинала. Посланникам предписывалось    ходить по лавкам торговцев картинами, ярмаркам, школам рисования –  местам, где так или иначе могли оказаться художники, скульпторы и ювелиры, показывать изображение  и интересоваться  кто в окрестностях  способен сделать подобное.  Если кандидат появлялся, требовалось  выяснить кто он такой, как выглядит, где живет, отсеять женатых и   попросить претендента   изобразить  что-нибудь в сходном  духе. Обнаружившему новое воплощение Пурпурного  полагалась награда.

        Я получила сто двадцать восемь акварелей, пастелей, рисунков тушью, гуашью, маслом,  и даже  статуэтку из терракоты – их создателям  я бы не доверила  и  вывеску на деревенском трактире.      

    Альберто отправился в Барселону. Откровенно говоря, идея   отыскать во Франции с Испанией   по единственному наброску художника, неизвестно,  существующего ли вообще, казалась ему глупостью примерно такого же пошиба, как разыскивать  в  республике девушку по форме носа. Но суточные, проездные  и кормовые мадемуазель Сандрэ представлялись   нашему герою  отличным   способом  позволить себе  освежающий отпуск  в приятном отдалении  от  граблей и лопат.  Экономя  на проезде,  он выбирал самые дешевые колымаги, поэтому  тащился до Барселоны две недели, а когда наконец доехал,  бесцельно   болтался по городу, загорал  на берегу, ел паэлью с рисом, креветками и устрицами, запивал  ее   винцом из Риохи, подмигивал красоткам в мантильях   на узких  улочках центра, напротив  остатков римских  башен,   и ощущал  себя королем Вселенной.  Его замысел  состоял в том, чтобы прикончить  проездные, кормовые и суточные  госпожи Сандрэ,  и  вернувшись  доложить, что нечеловеческие усилия не увенчались… – а затем, Бог даст, съездить   в Швейцарию, или  Италию... 

**

    Гроза собралась неожиданно. Еще полчаса назад ничто ее не предвещало и светило солнце, внезапно  с моря, клубясь, налетели тучи,  небо почернело, разнесся  гром,  начали капать  первые особенно крупные капли,  и скоро сквозь пелену дождя стало ничего не видно за пятьдесят шагов, с крыш захлестали струи воды с руку толщиной,  а по улице побежал ручей. Альберто заскочил в первый попавшийся кабачок чтобы  переждать ливень там. 

  В заведении клубилась  полутьма пополам с парами не то воды, не то дешевого оливкового масла. В  углу жалобно пиликали на скрипке. До дождя Альберто  плотно пообедал, поэтому заказал лишь жбан пива и к нему копченую рыбу и хлеба. Но  то ли  пиво оказалось крепче обычного, то ли  полумрак, шум воды   и всхлпиы  скрипки загипнотизировали гонца — нашего   садовника что называется сморило. Не выпив и половины   жбана,  он погрузился в подобие  забытья,  при котором непонятно,  в реальности ли ты, а если в реальности, то в какой именно. Временами он  задремывал,  уронив голову на грудь, потом  пробуждался от резкого звука звякнувшего о тарелку  ножа,  лишь для того, чтобы сразу же задремать  опять. В один из промежутков  неполного пробуждения рядом с ним оказалась женщина.   

Все, происходящее с нашим героем было странно, но особенная странность  состояла в том, что у его соседки по столу   не имелось вообще никаких   определенных признаков (философы сказали бы, что она была субстанцией без атрибутов) — гостья  непрерывно  изменялась, как плывущее  по небу облако, либо волна, скользящая по   глади пруда. Порой она казалась глубокой старушкой, иногда почти девочкой, ее фигура на глазах принимала  все пять   форм, описанных в руководствах по кройке одежды (которых Альберто разумеется не читал   )  – от грушевидной до песочных часов.  Лицо из овального становилось пятиугольным, потом закруглялось до почти идеального круга, чтобы вновь вернутся к овалу; волосы казались то золотистыми, то рыжими, а временами  приобретали густой антрацитный оттенок, хотя в полумраке их точный цвет определить было нелегко — не зря же говорят, что ночью все кошки серые; шевелюра  удлинялась и укорачивалась,  иногда  бежала  мелкими кудряшками,  порой  спадала ей  на плечи  локонами, а по временам  лежала совершенно  прямо, продолжаясь   мягким водопадом почти  до  талии.      

 – Ты мне снишься? – спросил Альберто,  уголком  сознания  понимая, насколько наивен   его вопрос.
– La vida es sue;o,  – отозвалась соседка по-испански, но посланник, никоим образом не знакомый ни с языком Кальдерона, ни с его драмой о буднях  польских  монархов,   понял, что она сказала: «Жизнь это сон». –  Известная идея – ее в разное время выдвигали   и мудрецы Индии,  и гностики, и мистики средневековья...
– Я человек простой, мое ремесло – удобрять  розы  и стричь кустарники тем, кто может себе позволить роскошь любоваться парком вокруг  шато. Ничегошеньки не понимаю в умствованиях, да и они не особо меня интересуют по правде говоря. У богатых  свои причуды, а нам,   простолюдинам,  хватает забот  о куске хлеба, если хотим  не протянуть ноги.   
– И что ты, простой человек, делаешь так далеко  от имения  господина?
–  Ищу хозяйке ее исчезнувшую любовь, но это еще труднее, чем отыскать иголку из пословицы в стоге сена.
– Ничего проще .. Надо  лишь  распотрошить стог и пустить его рядом с сильными магнитами. Иголка прилипнет, сено проскочет...
– Ты сообразительная деваха, хотя я даже не могу сказать сколько тебе лет. Кто ты вообще такая?
–  Я как вкус воды – у чистой  его нет — все зависит от того, что там намешано. И без воды ты умрешь. Так и женщина... Но как  ты собираешься найти избранника   госпожи? У  тебя есть    магнит?
– Моя задача –  обнаружить парня,  который может   столь же хорошо  нарисовать такой  стеклянный башмак. Гляди.
С этими словами Альберто вынул из сумки фотокарточку и показал собеседнице,  вдруг  вспыхнувшей ярко-оранжевым светом, будто  внутри у  нее разорвалась ракета рождественского фейерверка.
 Возможно, я знаю  кто тебе нужен. Идем.
Они вышли из кабачка. Дождь уже прекратился. В лужах отражался закат. Казалось бы, свежий вечерний воздух должен был привести Альберто в чувство, но наоборот, им все более овладевал непонятный сон. Ноги у него  заплетались, женщина временами поддерживала садовника за локоть. Вокруг становилось все темнее. Они вошли в лес и брели по лесной дороге.
– Я больше не могу, – сказал садовник. – Я засыпаю.
– Тогда ложись и спи,  – отозвался из темноты  голос спутницы,  ставшей темнокожей и почти исчезнувшей в ночи. Белки ее глаз, особенно заметные на лице цвета эбенового дерева в последний раз блеснули в потемках, прежде чем исчезнуть за закрывающимися веками. –      La vida es sue;o...

**
 В предпоследний день,  когда денег в обрез оставалось на обратный проезд,  гуляя за рыбным рынком, он наткнулся  на лавочку, торговавшую всевозможным  хламом – ржавыми чайниками, свистульками, пыльными брошюрами, бездарными изображениями Пепе  — святого Иосифа. Для очистки совести он зашел и показал колоритному бородатому арабу  в грязном  длинном  халате фотографию.

– Это Франциско, –  сказал африканец. – Его картины разлетаются как пирожки с собачиной на Центральном рынке. Там один тип торговал  под вывеской «пирожки с собачиной», и все думали, что  шутка.  Брал недорого, народ ел. Пока не оказалось, что на самом деле  с собачиной. Его потащили в полицию, но он отвертелся, заявив,  что никогда не скрывал происхождение мяса. Так вот Франциско столь же популярен, но он ленив и зарабатывает лишь на рыбу с лепешками, краски с холстами и книги – а больше ему и не надо. Он живет...    
      
Через полчаса гонец стучал в дверь хижины на берегу моря. Открыл молодой человек приятной, но ничем не примечательной наружности.

– Заходи, друг – сказал  незнакомец. – Каков  урожай брюссельской капусты в этом году? Кто тебя послал?
– Откуда ты знаешь, что я садовник?  — удивился Альберто.
– Мозоли на руках, бицепсы  и правая нога чуть толще левой выдают твое знакомство с шанцевым инструментом; ты проводишь много времени на свежем воздухе, это  видно по твоему загару — значит,  не шахтер;   а для простого землекопа  чересчур  хорошо одет и выглядишь  умнее, чем человек такой профессии  может  себе позволить по должности. А  что садовнику может быть нужно от живописца? Ясно, что  у него поручение. Присаживайся. Хочешь закусить? Я как раз собирался поесть.

– Спасибо, не откажусь.

 Альберто примостился  на табурете за грубо сколоченным из выброшенной на берег древесины  столом –  и пока хозяин искал  на кухне припасы, осмотрелся.  В углу стоял мольберт.  На полке — два десятка томов разной толщины и размера — другие  книги лежали стопками у стены. Полотна без рам   частью стояли ребром, частью громоздились   плашмя на большом  стеллаже напротив мольберта. 

 Юноша   принес буханку хлеба, козий сыр,  копченую сардельку чорисо,   бутылку с вином, графин с разбавленным водой апельсиновым соком  и  ветчину.

        И тогда  Альберто,  обернувшись,  увидел единственную картину в комнате, которая   в простой деревянной  рамке была повешена на стену.   

– Где ты учился?
– Я попал  в обучение к  живописцу, пишущему   для церквей, он показал мне пару трюков, но как-то  я сказал ему, что тень  на  новой  картине  лежит неправильно, нарисовал   ему  как надо,  и он меня выгнал. Я  ходил потом посмотреть на готовую фреску  –  мэтр  ее все-таки исправил... И то польза... 

       Когда они прикончили хлеб, вино,  ветчину и сардельку, Альберто жестом показал на полотно, висевшее за его спиной.   
– Кто это?
– Не знаю. Мне снилась.
– А почему у нее на ногах такие странные  туфли?
– Привиделась такой.
– Можешь продать?
– Нее, – отозвался художник.

Тогда Альберто  вынул из сумки фотографическое изображение.

– Откуда  это?
– Госпожа дала.  Попросила  найти того, кто что-то знает по поводу этой картинки. Обещала три тысячи золотых.   
– Подожди, – сказал Франциско – я тебе сделаю    копию. –  Попей пока вина. Он сбегал на кухню,  и принес еще бутылку.

         Альберто поразило, что молодому  человеку  не понадобилось   даже наброска. Не глядя на стену, он ловкими движениями смешивал на палитре краски и  накладывал их прямо на холст   в видимом беспорядке мастихином, специальной лопаточкой, названия которой Альберто не знал,  не переставая при этом говорить, что  девушка с холста, как ему кажется, его родственная душа, и есди бы он нашел такую, то не раздумывая  взял бы ее в жены, и они бы вместе жили в хижине на берегу  моря, и он рисовал бы картины, а она...

 –Твоя госпожа хоть немного похожа на изображение?
– Есть что-то,   – отозвался Альберто. У него, надо отдать ему должное,  хватило ума не ляпнуть, что это точь в точь мадемуазель Сандрэ, но только  в бальном платье и дурацкой стеклянной  обувке,  впрочем,  точно такой же, как  на выданном ему рисунке.

  Через час копия, совершенно  не отличимая от картины на стене, если не считать рамы,  была готова.  Диего завернул ее в коричневую  бумагу, перевязал  бечевкой и вручил садовнику со словами: «Гляди, не потеряй!»   

   Хотя после выпитых  полутора бутылок  ноги у великолепного  повелителя незабудок и властелина садовых ножниц слегка подгибались, он, выписывая кренделя по пляжу, благополучно добрался до гостиницы. Большую часть следующего дня гонец потратил на  детальный  отчет, в котором, впрочем сильно приукрасил свои усилия, а  затем  отправил посылку и письмо курьерской почтой, приплатив из личных  денег, ибо был уверен, что госпожа Сандрэ с лихвой  компенсирует расходы... 
 
**

         Да,  я теперь в Барселоне. И у меня ощущение, что я надолго задержусь в этом городе на берегу теплого моря. Мой муж будет писать   картины, а я стану   воспитывать детей и  сочинять   книги про все, что произошло и не произошло со мной и другими. Полагаю,  мы все-таки  переедем из хижины в особняк стиля рококо с садом  – ведь творения  супруга станут продаваться как пирожки с собачиной, известные всем посетителям Центрального рынка —  а наследство инженера Петра Андреевича тоже не такая уж мелочь  по  скудным послереволюционным временам  — но это уже детали.

  В дневнике осталась последня страница, и мне хотелось бы посвятить ее рассуждению, что  книжица  в переплете из марокканской шагрени на  глазах исчерпывает  свое предназначение как  место для записей  мадемуазель  Жюстины Сандрэ. Фамилия владелицы томика вскоре изменится, да и само  слово мадемуазель через некоторое время   не будет  применимо к автору. Строго говоря, оно  к ней  не совсем применимо со вчерашнего вечера, после того, как  она навестила одного молодого человека в хижине на берегу моря, но  для официальной смены титула остались   мелкие формальности в мэрии и учреждении культа.  Нельзя сказать, что  перемена   особенно огорчает хозяйку книжки, ставшей в конечном итоге  вполне завершенной и   не особенно длинной историей о любви, аристократии, религии и тайне. Повестью    о том, что  разум остается разумом, чувства чувствами, мужчина мужчиной, женщина женщиной, а сказка- сказкой.