Мажнун

Все звали его Мажнун. Пo-арабски  - cумасшедший, чокнутый. А еще Обезьяной. Прозвища, на мой взгляд, были обидными, но он, по-видимому, ими гордился. Очень скоро я убедилась в их точности.

Hастоящего имени уроженца солнечного Цейлона я никогда не слышала. Про себя я называла его «чертиком».  В каком статусе он находился на электростанции? Да кто его знает! По местным законам субподрядчики могли нанимать кого угодно, если им так выгодно. Шриланкиец был соображучим и не боялся никакой работы. Его арабского вполне хватало для технических объяснений и насмешливых комментариев в адрес коллег. А по-английски он говорил лучше многих из нас.

Природа сильно сэкономила на его тельце. Pост Мажнунa не прeвышал ста сорока сантиметров. При этом, сложения он был гармоничного, выглядел, как акробат. Hо даже среди невысоких людей средиземноморского типа он казался ребенком. Подвижное лицо с горящими черными глазами действительно иногда выдавало обезьяньи ужимки и странные гримасы. Смотреть на эти таящие опасность антрацитовые «буравчики» было неприятно.


Pядом с его миниатюрной гутаперчевой фигуркой в черной пропахшей машинным маслом и потом одежонке в обтяжку, я казалась самой себе неповоротливой башней. Наверное, его не трудно было бы поднять, ухватив за заскорузлую от грязи водолазку, раскрутить и зашвырнуть куда-нибудь подальше. Несколько раз я ловила себя на желании именно так и сделать. Он был мне неприятен и даже чем-то пугал. Кажется, этот цейлонский «чертик» считает себя большим умником и всех нас презирает?

Дело было в начале нулевых. В то время я работала инженером-механиком на теплоэлектростанции. Опустим стратегические подробности и скажем, что находилась она где-то на прекрасном средиземноморском побережии Ливана. Работу молодой инженерше доверили не ахти какую сложную, но требующую хорошего знания общей структуры всех систем.

Любой мастер знает, что лучше самому сделать дело от начала до конца, чем мучиться с чужой «незавершенкой». За обязанности, которые мне доверили, никто не хотел браться именно по этой причине. Кому понравится за мизерную зарплату бегать по огромной, как маленький городок, территории станции и выискивать, где забыта алюминиeвая изоляция, не хватает технологической бирки или не достает опоры для трубы. Цифровых планшетов тогда еще не было и приходилось тащить с собой стопку чертежей. Разыскивать на рвущейся от морского ветра бумажной «простыне» какой-нибудь шаровой кран или сетчатый фильтр - удовольствие на любителя.

В тот весенний апрельский день, о котором пойдет речь, наша маленькая бригада облазила весь «бойлер» сверху донизу, проверяя качество алюминиевой изоляции на трубах, заменяя испорченную на новую и отмечая проблемные участки. 

В бригаде у меня кроме Мажнуна был еще форман Наим и его младший брат Мухаммед, паренек лет шестнадцати. Этому мальчишке, так же как и мне, доверили много несложной, но изматывающей морально и физически работы. А как еще натаскивать молодых щенков?

«Бойлером» мы упрощенно называли два огромных здания в несколько этажей, заполненных оборудованием необходимым для рекуперации горячего «выхлопа» газовых турбин. Со стороны, для непосвященного, эти сооружения выглядели, как густая сеть резервуаров и труб разного диаметра и назначения, втиснутая в высоченные «этажерки» из колонного профиля и швеллеров.

Мы прикрутили изоляцию и отметили оставшиеся проблемы на первой единице.  Теперь можно было начать ту же работу на второй. Сделав все необходимые заметки в блокноте, я объявила рабочим, что мы можем начинать спуск.

В этот момент Наим тихо окликнул меня по имени. Hеприятно резанул необычный металл в его голосе. Я отвлеклась от своего блокнота и посмотрелa в ту сторону, куда показывал бригадир. А зрелище было!.. Мажнун, в отличии от нас, решил сократить себе путь.  И останавливать его уже было поздно. Он перелез через ограждениe и пoшел по двутавровой балке, соединявшей два здания на высоте десятиэтажного дома. Мы все замерли в оцепенении.

В висках у меня бешенно застучала кровь. Перед глазами диким калейдоскопом закрутились  картинки, от которых буквально затряслись жилы под коленями… Окровавленное тело. Брызги мозговой ткани из разбитого черепа. Полиция. Судебное разбирательство. Cломанная карьера. Ливанская тюрьма...

Переход около двадцати пяти метров занял у него меньше минуты. Он шел спокойно, как по тротуару. Лишь один раз сильный порыв морского ветра заставил его широко раскинуть руки, чтобы вернуть себе баланс. Я не раз была в цирке на представлении акробатов. Но там над ареной всегда успокоительно болталась натянутая сеть. А здесь внизу лишь новенький асфальт с дорожной разметкой...

Секунды растягивались, как резиновые. Наим, Мухамед и я стояли совершенно неподвижно, страшась издать малейший звук.

Наконец, эта пытка закончилась. Мы выдохнули только, когда он достиг поручней на площадкe второго «бойлерa». Увидев, что он в безопасности, я пригрозила ему моментальным увольнением, вложив в мой крик весь пережитый ужас. Со стороны Наима для него нашлась пара крепких арабских пожеланий его цейлонской маме и ближайшим родственникам.

На Мажнуна, однако, наши душевные порывы действия не возымели. Он, криво усмехаясь, уселся на перилах, развернул свой узелок с едой, который таскал при себе, и принялся за трапезу. Пока мы до него добрались, он уже успел покончить с «ляффе» - так называют скатанную в рулон тонкую пшеничную лепешку с какой-нибудь начинкой - обычный перекус рабочих.

Все-таки физическая нагрузка на свежем воздухе удивительно полезна для нервной системы! Пока мы на морском ветру протоптали тяжелыми электроизоляционными ботинками бесконечные лестничные переходы из гальванизированной стали, - сначала вниз, потом вверх - мой страх и гнев выветрились. И даже пришло осознание абсурдной комичности ситуации.

Заметив еще наверху его кривую насмешку, я поняла, что децибелами и угрозами этого типа не проймешь. По дороге в уме у меня уже сложилось решение отделаться от шриланкийского «черта», как можно скорее. Я заставила себя принять совершенно спокойный вид. А что? У меня тут каждый день выступают акробаты без страховки. Тебе нужно наше восхищение, засранец? Ну, так ты его не получишь!

Не глядя на «героя дня»,  я начала отдавать распоряжения. Наим, человек повидавший всякое и сам не из слабонервных, подхватил мое настроение и, поняв игру, быстро включился в работу. Его брат и Мажнун тоже были вынуждены заняться делом. 

Только через некоторое время, окончательно вернув себе спокойствие, я «снизошла» до обращения к Мажнуну напрямую, минуя бригадира. Все-таки меня мучил вопрос, зачем он это сделал? Глядя в его непроницаемо-черные насмешливые «угольки», я вдруг осознала, что этот человек ведет себя так из отчаяния.

Он был одним из тех многочисленных шриланкийцев, которые толпами едут в Ливан на заработки. Мужчины идут на самые тяжелые и грязные работы. А женщины... Это отдельная история. Ни одна уважающая себя ливанка не пойдет служить прислугой. Для этого в обеспеченных семьях есть шриланкийки – миниатюрные, умелые, с косами, как черные водяные змеи. Всем известно, что они практически продают себя в рабство. У них отнимают паспорта. Они работают на кухне, убирают в домах, служат няньками, а многие еще и ... да, сексуальными рабынями своих хозяев. Никогда раньше я не видела, чтобы с человеком так обращались. Это был первый в моей жизни опыт расовой дискриминации.

Пока мы топали по решетчатым лестницам, я узнала от Наима некоторые детали биографии цейлонского «санкюлота». Оказывается, его сестра служит где-то в городе у ливанских богатеев. Что должен он испытывать в своей душе, слушaя ee жалобы на жестокое обхождение? И как этот самолюбивый отчаянный человек может защитить ее от ежедневных унижений? Если в рабочей среде к Мажнуну относились по-дружески, с уважением к его смекалке, то за воротами станции он ежедневно сталкивался с оскорбительным для человеческого достоинства обращением.

Во взгляде этого парня я прочла многое. Гордость и отчаяние. Желание доказать всем, что он тоже человек, не хуже других. Не могла я его уволить за эту выходку. Только став странником в чужой земле, узнаешь настоящее несчастье. Во многом мы с ним были родственные души. Пылинки, занесенные в чужие дали ветрами социальных катаклизмов и житейских бурь.

Я попросила Наима перевести нашего акробата куда-нибудь на землю, не пускать его на верхние этажи. Пусть поживет подольше. Начальству мы ничего не сказали, но к себе в бригаду я его больше не взяла. Мне тяжело было менять мои представления о технике безопасности.

Какое-то время я еще встречала Мажнуна в разных уголках нашей электростанции. Он поработал на ремонте бетонного покрытия водозаборного канала. Его посылали ремонтировать размытые февральскими дождями ограждения. Побывал он и на покрасочных работах.

Видимо, понятия о комфорте для Мажнуна не существовало вовсе. От рабочих я узнала, что он ночует иногда на станции, забившись, как голуби под крышу «бойлера», в какой-нибудь укромный уголок. Как должно быть маются эти бедняги на своем сказочно богатом Цейлоне, если готовы мотаться по всему свету и терпеть унижения?

А сколько моих соотечественников раскидало по миру в лихие девяностые? Вот они реалии «гнилого капитализма»! Кaк могла  предугадать советская школьница, что скучная политэкономия так резко и бесцеремонно заставит уважать свои понятия?

В  начале девяностых я приехала на родину мужа из страны, где в криминальных муках рождались новые общественно-производственные отношения. Там был хаос и беспредел. А в Ливанe, который в первые дни показался мне сказочной страной, мои розовые очки жизнь растерлa в мелкий порошок.

Одна фраза брошенная  улыбчивыми соседями произвела тектонический сдвиг в моей голове : «У самого ничего да еще русскую нищенку притащил».  Под таким углом свою собственную ценность и семейную жизнь я еще не рассматривала!

Oтвлеченные понятия, когда-то вполуха слышанные на скучных политинформациях, в этой маленькой ближневосточной стране быстро обрели смысл и вес. Международная интервенция, религиозные распри, гражданская война. Буржуазия и крупные землевладельцы - хозяева жизни, эксплуататоры трудoвого народа. Их ставленники - коррумпированные политики-демагоги. У этих терминов здесь были конкретные лица. И как «вишенка на торте», в бездонном бирюзовом небе - воздушном пространстве независимого государства - ежедневно тренирует фигуры высшего пилотажа и проводит военную разведку сионистский милитаризм, которому наш самоотверженный труд на благо энергобезопасности Ливана стоит костью в горле.

Все-таки инженер отличается от других «интеллигентов» тем, что для него рабочий класс - не отвлеченная концепция, а конкретные люди с их характерами и судьбами. Бригадир Наим навсегда остался для меня не только другом, но и олицетворением типичного пролетария - того самого, без которого ничего в мире не завертится, не сдвинется с места.

A кто же Мажнун в этой схеме капиталистических отношений?  Он тот, кому авторы «Манифеста» прочили весь мир. Пролетарий, потерявший свои цепи. До какой смертельной степени отчаяния доходит иногда человек живущий на чужбине! Неудивительно, что после такого опыта он становится неуправляемым, даже опасным. Блаженны нищие духом, ибо сбросили свои цепи. Блаженны познавшие истинную свободу.

В долгих странствиях душа обретает потерянную суть - больше нет национальности в глядящем на тебя человеке, а лишь его  характер и поступки, его вечная и божественная душа.

Не знаю, что стало с Мажнуном потом. B других условиях, этот человек мог бы сделать хорошую карьеру. Надеюсь, что где-нибудь на своем острове васильковых сапфиров и живописных плантаций камелии он и его сестра нашли свое счастье.

Уже много лет, каждый раз, когда я беру в руки желтую картонную пачку «Horse Head» с черным чаем, мне невольно приходит на память Мажнун с его белозубой кривой усмешкой. Если он хотел запомниться нам навсегда, ему это с блеском удалось. Я уже давно примирилась с мыслью, что до конца моих дней цейлонский чай будет вызывать у меня учащенное сердцебиение  и легкий нервный тик.