Часть 1 Начало пути Главы с 1 по 4

Часть первая. Ядерный тупик

Бухдрукер Сергей

Примечание автора

Я не могу доказать, что события этой части — воспоминания о прошлой жизни. Одни сцены приходят ко мне отчётливо, от других остались только отдельные детали, третьи восстановлены воображением. Я не стану прерывать рассказ после каждого эпизода, чтобы ещё раз напомнить об этом. Читателю достаточно знать: перед ним не свидетельские показания и не попытка выдать версию за установленный факт. Это история, которую я помню — или по какой-то причине считаю, что помню.

Глава первая. Вагон

Была железная дорога.

Был вагон.

Была стрелка.

Был человек, на которого я был зол.

И была моя рука.

На столе лежала накладная. Рядом — журнал, чернильница и промокательная бумага. Чтобы уничтожить человека, не всегда нужен пистолет. Иногда достаточно изменить несколько цифр и поставить подпись там, где подписи быть не должно.

До того дня я считал себя обыкновенным служащим маленькой станции Дружная. Станция была не той, на которой пассажиры выходят размять ноги и покупают у бабушек варёную картошку. Здесь составы задерживались ненадолго, люди знали друг друга слишком хорошо, а тайга начиналась сразу за последним путём.

Поезда приходили и уходили. Мы сверяли номера, принимали бумаги, переводили стрелки. Огромная страна двигалась через наши журналы: уголь, лес, оборудование, запечатанные грузы, о назначении которых полагалось не спрашивать.

Начальником станции был Виктор Иванович.

Он умел входить в комнату так, будто всё уже принадлежало ему: стол, стул, чужое время и чужая жена. Разговаривал громко, смеялся раньше остальных и не сомневался, что остальные подхватят.

Однажды он сел напротив меня и сказал:

— Ну а что ты хочешь?

Я не ответил.

— Баба у тебя забеременеть не может. Приходится помогать.

Он засмеялся.

Я тоже улыбнулся.

Эту улыбку я помню лучше его лица. Иногда человек улыбается не потому, что ему смешно. Улыбка — последнее место, куда можно спрятать ненависть, когда для неё больше нет места.

Татьяну я ни о чём не спросил. Возможно, боялся услышать правду. Возможно, уже знал её. Она стала тише, перестала смотреть мне в глаза, а потом однажды положила мою ладонь себе на живот.

— Ребёнок ни в чём не виноват, — сказала она.

Это было единственное, с чем я не мог спорить.

О том, виновата ли она, мы не говорили. О Викторе Ивановиче — тоже. Он присутствовал в нашем доме именно потому, что мы не произносили его имени.

Я продолжал ходить на работу. Принимал составы, проверял документы, отвечал начальнику и носил ненависть внутри, как человек носит осколок: сначала больно при каждом движении, потом привыкаешь и уже не понимаешь, где заканчивается осколок и начинаешься ты.

Вагон пришёл в обычном составе. Я не помню его номер, цвет и точную маркировку. Помню другое: груз был особым. Связанным с атомной промышленностью — так я это понимал. Возможно, мне сказали. Возможно, я увидел обозначение в бумагах. Возможно, знание появилось позднее и приросло к воспоминанию. Но в тот день я был уверен в одном: этот вагон нельзя потерять.

И поэтому решил потерять именно его.

Решение не сопровождалось музыкой, громом или внезапным помрачением рассудка. Я сидел за столом. За окном переставляли вагоны. В коридоре кто-то кашлял. Чернила на пере были почти сухими.

Одна запись появилась.

Другая исчезла.

Государство ещё не знало, что у него пропал вагон.

А вагон уже пропал.

Оставалась одна трудность: я не умел водить паровоз.

Помогло совпадение. Машинист, собиравшийся на следующий день уехать — на пенсию, на другую станцию или в другой город, этого я не помню, — попросил дать ему короткий рейс. Недалеко, чтобы вернуться до вечера.

— Есть работа на боковой ветке, — сказал я.

— Далеко толкать?

— Нет.

— Бумаги готовы?

— Готовы.

Он посмотрел на меня, потом на накладную. Если и заметил что-то странное, не подал вида. Для него это был последний короткий рейс. Для меня — возможность, которая больше не повторится.

Вагон поставили перед паровозом. Не за ним — перед ним. Паровоз должен был толкать его по забытой ветке в сторону тупика среди тайги.

Машинист поднялся в кабину.

— До конца пути?

— До конца.

Я мог остановиться. Мог сказать, что перепутал накладные. Мог перевести стрелку обратно. Между тем человеком, которым я был утром, и человеком, которым стал вечером, лежало несколько сантиметров металла.

Я перевёл стрелку.

Паровоз толкнул вагон.

Я не помню гудка, дыма и того, смотрел ли вслед. Память сохранила не картину, а направление: рельсы, уходящие в тайгу; вагон впереди; паровоз за ним; тупик, о котором почти забыли.

Машинист вернулся вечером один.

— Оставил, где велено.

Он положил бумаги на стол.

— Где велено, — повторил я.

На следующий день он уехал. Больше я его не видел. Документы исчезли. Я не помню, сжёг их, порвал или выбросил. Помню только, что искать в моём столе было уже нечего.

Первую ночь я не спал.

Вторую — тоже.

На третью уснул.

Через неделю я перестал вздрагивать от телефонного звонка.

Вагон никто не искал.

Работа продолжалась. Приходили составы, уходили составы, звонили телефоны, шуршала бумага. Виктор Иванович оставался начальником станции. Татьяна оставалась моей женой. Ребёнок рос у неё под сердцем. А где-то среди тайги стоял груз, существование которого постепенно превращалось в ошибку учёта.

Тогда я понял страшную вещь: чтобы спрятать что-нибудь огромное, иногда не нужен огромный тайник. Нужна маленькая ошибка.

Прошло время. Сколько — не знаю. Но однажды вагон начали искать.

Груз должен был прибыть и не прибыл. Подняли документы. Один номер не совпал с другим. Каких-то бумаг не хватало. Нить потянулась назад — к Дружной, к начальнику станции, к человеку, который отвечал за всё, в том числе за то, чего не делал.

Виктор Иванович вызвал меня в кабинет.

Он сидел за своим столом, но впервые стол не казался его собственностью.

— Это ты? — спросил он.

Я мог переспросить. Мог возмутиться. Мог потребовать объяснений.

Я молчал.

Он тоже.

Между нами была Татьяна. Её беременность. Его ребёнок. Мой вагон. Его будущая тюрьма.

— Значит, ты, — сказал он.

Я ждал, что он позовёт следователя.

Виктор Иванович подошёл к окну. За стеклом сцепщик махнул флажком, и два вагона медленно сошлись, ударившись буферами.

— Иди работай.

— Что?

— Иди.

Он не выдал меня.

Почему? Из гордости? Из чувства вины? Потому что понимал: если расскажет обо мне, придётся рассказать и о себе? Я не знаю. Человеческий поступок редко имеет одну причину, особенно если человек платит за него пятью годами жизни.

Виктора Ивановича осудили.

А я остался на свободе.

Сначала мне казалось, что я победил.

Глава вторая. Возвращение

Пять лет — короткая строка на бумаге.

Для того, кто ждёт, это пять зим, пять весен, тысячи утр и вечеров. Для того, кто сидит, время, вероятно, устроено иначе. Я не знаю, как жил Виктор Иванович в заключении. Знаю только, каким он вернулся.

Я не сразу его узнал.

Он стоял у двери нашего дома в слишком свободном пальто. Лицо осунулось, не хватало зубов, исчезла прежняя хозяйская бодрость. Раньше он входил без приглашения. Теперь ждал на пороге.

Татьяна увидела его из комнаты и остановилась.

Ребёнок играл на полу. Ему было около пяти. Он поднял голову, посмотрел на незнакомого мужчину и снова занялся игрушкой.

— Мне поговорить надо, — сказал Виктор Иванович.

Мы вышли во двор.

Долго молчали. Когда-то молчание спасло меня. Теперь оно мучило обоих.

— Я знаю, что это мой ребёнок, — сказал он.

— Знаю.

— Я хочу его видеть.

Я посмотрел на человека, которому желал боли. Вот она стояла передо мной: в провалившихся щеках, в осторожной походке, в том, как он не решался поднять глаза на окно.

Пять лет назад мне казалось, что его наказание вернёт мне достоинство. Но достоинство не вернулось. Татьяна не стала снова той женщиной, которой была до него. Ребёнок не стал моим по крови. Я не стал невиновным только потому, что виновный передо мной тоже был виноват.

Месть исполнила всё, что обещала, и не дала ничего, чего я от неё ждал.

— Приходи, — сказал я.

Он поднял голову.

— Когда?

— Не знаю. С Татьяной договоришься. Только мальчика не пугай.

— Не буду.

Он хотел что-то добавить, но не нашёл слов. Кивнул и пошёл к калитке.

Я смотрел ему вслед. На этот раз — помню.

И только тогда месть закончилась. Не в день суда. Не когда за ним закрылась дверь. Не через пять лет. Она закончилась, когда я увидел, что человек, которому хотел сделать больно, действительно получил эту боль — и понял, что мне от этого не стало легче.

Оказывается, месть тоже надо уметь пережить.

Особенно удачную.

Что было дальше с Татьяной, ребёнком и Виктором Ивановичем, память не сохранила. Возможно, именно поэтому эта история так долго не отпускала меня. В ней нет удобного финала. Нет сцены, где все прощают друг друга и становятся лучше. Есть только три человека, каждый из которых сделал то, чего уже нельзя отменить, и ребёнок, который ни в чём не виноват.

Прошли десятилетия. Родился другой человек — я. У него оказалось шестеро детей: три сына и три дочери.

Когда меня спрашивали:

— Зачем тебе столько?

Я отвечал:

— Хорошие получаются.

Все смеялись. Я тоже.

Можно поставить рядом две картины: бездетного служащего станции и мужчину, у которого шестеро детей. Очень хочется назвать это компенсацией, доказательством или ответом. Но желание увидеть смысл ещё не означает, что смысл действительно таков.

Поэтому я не соединяю эти две картины стрелкой.

Просто кладу рядом.

Пусть читатель решит сам, видит ли он между ними связь.

Куда важнее другое. Если та жизнь была моей, из неё в нынешнюю пришли не номер вагона, не адрес станции и не лицо Виктора Ивановича. Пришло понимание: один поступок способен проложить колею.

Один раз испугался и убежал — в следующий раз бежать легче.

Один раз предал — следующий шаг к предательству короче.

Один раз простил — и к прощению появляется дорога.

Один раз отомстил — и можешь всю жизнь принимать жестокость за справедливость.

Возможно, между жизнями переносится не память. Возможно, переносится привычка выбирать.

Колесо идёт туда, куда ведёт рельс. Но рельс не возникает сам. Когда-то кто-то перевёл стрелку.

В истории с вагоном этим человеком был я.

Глава третья. Шесть минут

Много лет спустя моё сердце остановилось.

Не в воображаемом будущем и не в чужом рассказе. В этой жизни.

Я находился в клинической смерти шесть или семь минут. Врачи делали своё дело. Люди рядом, вероятно, смотрели на часы. Для них существовало время, в которое мозг не получал кислород, сердце не билось, а тело лежало перед ними как неисправный механизм.

Для меня этих минут почти нет.

Люди, пережившие клиническую смерть, рассказывают о тоннеле, свете, голосах и встречах с умершими. Я не спорю с ними. Но не стану занимать чужие воспоминания, чтобы заполнить пустоту в собственных.

Я вернулся.

И пустота оказалась важнее красивого видения.

До остановки сердца смерть была для меня понятием. После неё стала границей, которую я уже однажды пересёк, ничего не успев взять с собой сознательно.

Тогда возник вопрос: если существует следующая жизнь, что именно получит от меня следующий?

Не что он вспомнит. Не узнает ли моё лицо на фотографии. Не найдёт ли спрятанный ключ. Всё это интересно, но вторично.

Что получит от меня следующий человек, если им снова окажусь я?

Долги?

Страхи?

Привычку оправдываться?

Шесть детей и опыт любви к ним?

Способность начать заново?

Колею, ведущую к мести?

Или мгновение перед стрелкой, в которое ещё можно остановить руку?

Я представил старика в последний день жизни. Не мудреца на фоне заката, а обычного человека, которому трудно дышать. Он готовился много лет и теперь обнаруживает, что подготовиться к смерти значительно легче, пока не умираешь.

На стене тикают часы. Он пытается вспомнить длинную инструкцию и не может. Тогда понимает: инструкция должна быть такой короткой, чтобы её выдержала последняя минута.

Наблюдай.

Не бойся.

Не цепляйся.

Не потеряй себя.

Но и это, вероятно, слишком много. Перед смертью человеку может не хватить сил даже на четыре короткие фразы.

Остаётся одна:

Выбирай.

Потому что подготовка к следующей жизни начинается не в момент смерти. Она начинается сейчас — в каждом решении, после которого следующий похожий выбор становится легче.

В детстве нам кажется, что характер дан навсегда. Позже мы узнаём: характер состоит из повторений. Человек каждый день незаметно голосует за того, кем станет. Если жизней несколько, этот выбор, возможно, длится дольше одного тела. Если жизнь одна — ничего не меняется: сегодняшний поступок всё равно создаёт завтрашнего человека.

Поэтому вопрос о реинкарнации неожиданно перестал быть главным.

Мне не нужно сначала доказать следующую жизнь, чтобы готовиться к ней.

Если её нет, я проживу нынешнюю лучше.

Если она есть, следующий получит хоть что-то, кроме моих незаконченных дел.

В этом рассуждении нет ставки, которую можно проиграть.

Есть только работа, которую можно не успеть сделать.

Глава четвёртая. Что взять с собой

Сначала мне хотелось оставить следующему себе всё.

Книги. Записи. Фотографии. Пароли. Имена. Объяснения. Подробную биографию с пометками, где я ошибся и как следовало поступить.

Я представлял файл с названием «Инструкция». Будущий ребёнок находит его, читает первую строку — и узнаёт себя.

Красивый сюжет.

Но почему я решил, что следующему мне понадобится нынешняя жизнь целиком? Возможно, он захочет заниматься совсем другим. Может быть, станет музыкантом, врачом, железнодорожником или будет выращивать помидоры. И будет совершенно прав.

Следующая жизнь не обязана быть филиалом нынешней.

Тогда я составил мысленный список того, что действительно стоит взять с собой. Сначала он занял бы сорок семь страниц. Потом двадцать. Потом восемь. В конце остался один лист и четыре вопроса:

Кого ты любишь?

Что ты умеешь?

Что ты ещё должен сделать?

Что ты должен простить?

Не кому, а что. Человек может умереть раньше обидчика, пережить его или забыть имя. Но сама обида остаётся, пока он носит её в себе.

Если бы служащий станции Дружная передал мне память без понимания, я получил бы номер вагона, лицо Татьяны и ненависть к Виктору Ивановичу. Если он передал понимание без памяти, я мог бы однажды остановиться перед собственной стрелкой.

Вот что ценнее.

Не сообщить следующему, кем он был.

Помочь ему раньше понять, кем он становится.

Я придумал проверку.

Ребёнку два года. Перед ним лежит калейдоскоп — самый обычный, с цветными стёклышками внутри. Он подносит трубку к глазу и поворачивает.

Один узор.

Другой.

Третий.

Ребёнок смеётся. Потом вдруг замирает. На секунду он увидел что-то знакомое — не предмет и не лицо, а сочетание, которое уже было когда-то.

Он поворачивает назад.

Не получается.

Ещё раз.

Нет.

Узор исчез.

Ребёнок ещё не знает слова «память», но уже знает, что что-то потерял.

Эту сцену я придумал целиком. И всё же она кажется мне честнее многих доказательств. Память, если она переходит из одной жизни в другую, вряд ли выглядит как аккуратно переписанный архив. Скорее это калейдоскоп: стёклышки остаются, рисунок меняется, а иногда в новом узоре на миг проступает что-то знакомое.

Но задача не в том, чтобы навсегда сохранить прежний рисунок.

Задача — улучшить сами стёклышки.

Оставить меньше страха.

Меньше привычки мстить.

Меньше готовых оправданий.

Больше любопытства.

Больше способности любить.

Больше свободы перед стрелкой.

Я не знаю, кем был до железнодорожного служащего. Не знаю, стал ли тот человек мной. Не знаю, кто придёт после меня и будет ли между нами связь.

Зато знаю другое.

Когда-то я увидел вагон, который нельзя было терять, и потерял его намеренно. Мне казалось, что я направляю в тупик чужую жизнь. Но рельсы вели в обе стороны. Пять лет получил Виктор Иванович, а колея осталась во мне.

Тупик — это не место в тайге.

Тупик — повторение, которое человек принимает за судьбу.

Снова выбирает ту же ненависть.

Снова называет месть справедливостью.

Снова переводит стрелку.

И если ничего не помнит, ему кажется, что каждый раз это происходит впервые.

Я не могу вернуться на станцию Дружная и остановить тот вагон. Не могу вернуть Виктору Ивановичу пять лет. Не могу спросить Татьяну, что она чувствовала. Не могу узнать, кем вырос ребёнок.

Но любая жизнь ставит перед человеком новую стрелку.

Перед ней всегда есть несколько секунд, когда путь ещё не выбран.

Возможно, именно эти секунды и надо взять с собой.

Не готовый ответ.

Не память о прежней дороге.

Способность остановить руку — и выбрать другую.