Пронзительная тоска. Лидия Червинская

Мы очень мало знаем о ее жизни. Родилась Лидия Давыдовна в 1907 году, эвакуировалась, как и тысячи других, в 1920-м в Константинополь, с начала 20-х жила в Париже. Ее стихи печатали лучшие русские журналы и газеты, она беспрерывно была в круговороте монпарнасской богемы. Много судачили о романе Червинской с королем русской поэзии Борисом Поплавским. Она издала два поэтических сборника — “Приближения” (1934) и “Рассветы” (1937). Следующей книги стихов пришлось ждать почти двадцать лет. Третий, и последний, сборник “Двенадцать месяцев” увидел свет лишь в 1956 году.

1939
Помню жестокие женские лица.
Жар иссушающий. Страх.
Как человек, поседела столица
в несколько дней, на глазах.

Долго над ней догорали закаты.
Долго несчастью не верил никто…
Шли по бульварам толпою солдаты —
в куртках, в шинелях, в пальто.

Не было в том сентябре возвращений
с моря и гор загорелых людей.
Сторож с медалью, в аллее осенней,
хмуро кормил голубей.

В каждом бистро, обнимая соседа,
кто-нибудь плакал и пел.
Не умолкала под песню беседа —
родина, слава, герои, победа…

Груды развалин и тел.

.
Все не о том. Помолчи, подожди,
Месяцы. Память. Потери…
В городе нашем туманы, дожди,
В комнате узкие двери.

В городе… нет, это все не о том.
В комнате… нет, помолчим, подождем.

Что же случилось?

Стало совсем на мгновенье светло
— Мы не для счастья живем —
Сквозь занавеску чернеет стекло,
Вспомнилось снова такое тепло.
Вспомнилось… нет, помолчим, подождем.

.
Осень — не осень. Весна — не весна.
Попросту полдень зимой…
Как Вы проснулись от позднего сна,
Друг непрощающий мой?

Трезвая совесть. И вот Сожаленья.
Вам не понять моего удивленья.

Мне беззаконность дается недаром.
В жизни моей, ни на что не похожей,
Только свобода и боль.

Можно гулять по цветочным бульварам,
Где покупает газету прохожий
(А в Англии умер король).

Можно, конечно, вернуться домой…
Друг непростительный мой.
 
1945
Не правда ли, такие облака
Возможны только на парижском небе…
Такая вдохновенная тоска
При тихой мысли о насущном хлебе.

Гулянье. Елисейские поля.
Защитный цвет толпы. Попоны, флаги.
Но сердце, как осенняя земля,
Уже не впитывает влаги.

Блеснет слеза, не падая с ресниц,
А в воздухе жара и Марсельеза,
И дальше лица, пена бледных лиц,
Как море за чертою волнореза.

Высокий человек с биноклем у окна
Смеется, что-то говорит соседу…
Эх, хорошо, что кончилась война,
Что празднуют свободу и победу.

На торжество разобраны места
(Герои фронта, тыла и изгнанья).
Да. А для нас свобода — нищета
И одинокий подвиг созерцанья.

***
Когда-то были: мы — и бедняки
(О них писали скучные поэты).
Мы — и больные. Мы — и старики,
Любившие давать советы.

Когда-то были: воля и тюрьма.
Мы, жившие по праву на свободе,
Преступники, сидевшие в тюрьме…
Когда-то были: лето и зима…

Смешалось все давным-давно в природе.
Сместилось в жизни, спуталось в уме.
Не разобрать — кто беден, кто богат,
Кто перед кем и кто в чем виноват,
И вообще, что значит преступленье ?

Когда-то были: родина, семья,
Враги (или союзники), друзья…

Теперь остались только ты и я.
Но у тебя и в этом есть сомненье.