Записки сельского таксиста. Исповедь

   Исповедь

   Если бы мне тринадцать лет назад неосторожно напророчили, что я заделаюсь таксистом, то невыразимое изумление было бы, пожалуй, наименьшей из всех моих возможных нервических реакций. Общее людское суждение таково: судьба непредсказуема, и повернёт она человека на другую дорожку или завертит-закружит – по большому турецкому барабану даже ей самой. Но тот, кто управляет судьбой, имеет свои резоны; скажем, решил подтолкнуть меня к написанию «Записок сельского таксиста», что я по мере скромных сил своих и осуществляю.
   Впрочем, возможному читателю мои досужие размышления неинтересны. Перескажу историю, поведанную мне пассажиром, устрашившую какой-то неистовой, настежь распахнутой обнажённостью. Рассказана она была, вероятнее всего, единственно лишь от снедавшего желания выговориться. Почему именно мне – не ведаю, но смею предположить, что рассказчику не внушили опасений моя простодушная физиономия и выработанная ещё с советских журналистских времён расположенность терпеливо слушать.
         
   – Короче, я впереди устроюсь. Мне только в джипе не тесно.
   Не дожидаясь согласия, мужчина уместил на сиденье своё тяжеловесное туловище, вытянул ноги, оглядел салон, одобрительно заметил:
   – Прикольная машинка! Снаружи – букашка, а внутри простору много.
   Напрасно высказывался: мы с Коломбиной не воспринимаем сомнительные комплиментарные словеса.
   – Куда едем?
   Мужчина назвал адрес, откинулся на сиденье, прикрыл глаза.
   Весьма примечательный субъект. Ему бы в телесериалах сниматься, играть без грима и курсов актёрского мастерства бандитов, викингов и прочую разбойничью публику. Лет пятидесяти, двухметровый, кряжистый, снежный «ёжик» волос; лицо грубой, рельефной лепки; взгляд быстрый, жёсткий, с прищуром; под стать взгляду голос – шероховатый, этакий наждачный баритон. На нетатуированных кулаках-кувалдах костяшки пальцев сбиты. Бывший боксёр или «качок». Заранее не завидую отморозкам, дерзнувшим в тёмном переулке затребовать у него «сотняшку на пивко».
   Мужчина повернулся ко мне.
   – Пассажир прёт? На жизнь хватает?
   Не нравятся мне неделикатные вопросы! Что ж, постараюсь ответить в его ключе.
   – Капуста колосится не так обильно, как хотелось бы. (Мужчина покосился, хмыкнул.) На хлеб с маслом зарабатываю, на жизнь – нет. Зато ночами сплю спокойно, без кошмаров.   
   Мужчина внезапно дёрнулся. Растёр лицо ладонями. Хрипнул:
   – А меня эти кошмары задолбали...
   Не ожидал от него – с виду монолитного, запрятанного под носорожьей кожей, – такого признания!
   Мужчина ссутулился, невидяще уставился на свои кулаки. Помолчав, начал свою, как оказалось, исповедь.
   – Скажу, с чего вся эта хрень началась: молчанка – она ещё хуже...
   Работёнки в девяностые не было, а здоровья и дурной силёнки – навалом. Подался с корешами в рэкет. Понеслось: разборки, бабло, кабаки, девки... Думал, так всегда будет: по молодости мараковал отсюда и до обеда. Потом наверху промеж себя порешали, кому что и где достанется. Тут рэкет копыта и откинул. Через месячишко заметил – вот ни хрена себе! – кабаки и девки всё бабло выдернули. Посидели с корешами, мозгами раскинули. Свалили в коллекторское агентство. Дурное, прямо скажу, занятие – долги вытряхивать! Для меня на трезвую голову – ну просто никак. Засаживал пару стаканов коньяка – и на работу. Должники все подряд были в глухой несознанке, на жалость давили, мол, денег совсем нету, обнищали, с голодухи на одной картошке сидим. И натурально так слёзы и сопли по рожам размазывали. Когда этот балаган вконец доставал, включал паяльник – и сразу другой базар начинался, и рубли, и баксы находились.  А потом вдруг...
   Мужчина замолчал. Приоткрыл стекло, вынул пачку сигарет. Когда закуривал, пальцы не слушались, подрагивали. Сделав несколько сильных затяжек, щелчком выбросил сигарету.
   – ...а потом попёр крутой облом. Всё как-то сразу остохренело. Возраст подошёл или другие какие заморочки в башку вдарили – без понятия. Решил завязать с этим агентством. Прикинул, куда податься, и тут дошло: а что я умею делать? Ничего! Грузчиком заделаться? Впадлу. Как ни раскидывал – придётся оставаться. Надумал жениться, якорь бросить. Вчистую обломился: порядочную бабу в кабаках искать – пустое дело. На улицах к таким подкатывал – шарахались. Плюнул, растёр, потянул коллекторскую лямку как по приговору.
   Короче, вскоре заказали потрясти одного должника. Пришли, глянули – хата упакована так, что баблом все углы провоняли. Сразу просекли: кредит взяли, чтобы за бугор свалить. Взяли в оборот хозяина. А этот мозгляк всеми рогами упёрся: нету денег, хоть вы меня, злодеи, на лоскуты режьте. Ну, мы ему такой расклад: не отдашь долг и проценты сверху, для начала с бабой твоей позабавимся. А баба у него красивая была, домашняя, что ли, на такой я бы без всяких женился. «Витенька, миленький, – баба заголосила, – отдай деньги!» Витя – в отказ. Тут баба его на колени упала, зарыдала: «Отдай эти распроклятые деньги, ведь со мной сейчас нехорошее сделают!» Мозгляк по новой в отказ; ему бабло дороже своей бабы. Я собрался было за эту бабу впрячься, ведь по всему видать: не при делах она. Передумал: кореша не так бы меня поняли, решили бы, что я слабину дал. Уволокли бабу в другую комнату – за витенькину жадность собой расплачиваться... А я этому мозгляку обрисовал перспективу: «Слушай сюда, козлина. Если моментом бабло в упор не увижу, паяльник сначала тебе в задницу воткну, а потом – в глаз». Он как глянул на меня, так сразу запричитал: мол, виноват, осознал, мигом все деньги до последней копеечки принесу. Когда бабло притаранил, я не сдержался, зарядил ему промеж рогов. Чуток перестарался – Витенька пушинкой из шлёпанцев вылетел; ничего, сдюжил, не дал дуба. Вроде всё пучком, а вот баба эта не забылась... Тем же вечером в кабаке нажрался в хлам – не помогло. А ночью она ко мне во сне пришла. Вот как сейчас вижу: стоит на коленях, плачет, руки ко мне тянет...
   Мужчина выхватил из внутреннего кармана пальто плоскую фляжку, дрожащими пальцами отвинтил крышку – крепко запахло коньяком. Опорожнив фляжку, мужчина сунул её обратно в карман, закурил. Его лицо потеряло рельефные черты, размякло, словно бы потекло.
   – Снилась почти каждую ночь. То на коленях стоит, то подойдёт вплотную, смотрит в глаза, плачет, ни слова не говорит... У меня уже крыша начала съезжать!
   Внезапно мужчина прижал щеку пальцами; она дрожала, пульсировала.
   «Бедняга, – мысленно посочувствовал я, – тебе следует не душу передо мной изливать, а к психиатру бежать, и срочно».
   – С корешами кошмарную тему лучше не перетирать. А с кем ещё? В церковь пошёл. Зажёг свечку, приткнул перед какой-то иконой. Тут старушонка ко мне подвалила, зашепелявила: «Вижу: ой, и грешен же ты, милок... Исповедуйся перед батюшкой – полегчает, и Бог простит». Я – в сознанку? Щас! Спросил: «Не боишься, что попик после моей исповеди с перепугу деревянный макинтош примерит?» Старушонка потерялась, будто её и не было.
   Короче, отвалил от агентства и корешей подальше. Подыскал работу такую, чтобы с прошлым и ментами не пересекаться. И как-то сразу жизнь ровно покатилась... Ага, приехали.
   Мужчина расплатился. Выходя, придержал дверцу, обернулся:
   – А баба эта всё реже снится... Ну, удачи тебе.
   Тебе – тоже.

   2026