Красная бабочка

Я уснула. Но сон пришёл не сразу - сначала была долгая, липкая дремота, когда тело уже отказывается держать тяжесть дня, а мысли всё ещё мечутся, как потревоженные мухи. Я лежала на спине, глядя в потолок, и считала удары собственного сердца - они казались мне шагами уходящего времени. День был трудный, до звона в висках; я тащила его на себе, как мешок с мокрым песком. И вот, когда я уже перестала различать, где кончается комната и начинается моё собственное утомлённое тело, - я провалилась.

Явилась бабочка во сне. Она возникла не из воздуха, не из сумрака - она просто была, словно всегда находилась там, на границе моего дыхания. Она внезапно появилась, будто поставила на груди точку - острую, явную, не терпящую возражений. Бабочка была красная. Не алого, не кровавого - а глубокого, густого красного, как спелая вишня, как родимое пятно на коже, нагретое солнцем. И огромная - крылья её размахом закрывали всю мою грудную клетку, от ключиц до солнечного сплетения. Я ощутила её вес не физически, а как-то иначе - как давление собственной судьбы, которая вдруг решила присесть и отдохнуть.

И я во сне стала её разглядывать медленно, неторопливо так, будто у меня впереди целая вечность. Всё вокруг застыло - даже время перестало капать. Я видела каждый завиток на её крыльях: тонкие чёрные прожилки, расходящиеся из центра, словно вены на старой карте; по краям - бархатистая кайма, чуть припудренная золотом, которое мерцало при каждом микродвижении. Крылья чуть подрагивали, и от этого дрожания по моей коже бежали мурашки - холодные, но почему-то приятные, как прикосновение памяти. Сердце билось часто, сбивчиво, как будто отвечая на шелест её крыльев - тот самый шелест, который я слышала не ушами, а всем нутром, где-то в основании горла.

Бабочка слегка вспорхнула - на миллиметр, не больше, - и я на ладонь подула горячим дыханием, словно её обожгла. Это было непроизвольно, как вздох испуга. И тут же бабочка, вместо того чтобы улететь, опустилась на мою ладонь, расправив крылья во всю ширь. Тепло моего дыхания, казалось, не обожгло её, а, наоборот, притянуло - как свет притягивает ночных бабочек, только здесь свет был внутренним. Она сидела на моей руке и смотрела на меня - да, именно смотрела, хотя глаз у неё я не различала, но чувствовала взгляд, внимательный, даже требовательный.

Она будто общалась со мною - без слов, но я отчётливо слышала её голос, низкий и чуть хрипловатый, как у старой пластинки:
- Гляди, какая я - и звать меня Лея.
Я хотела спросить, откуда это имя, но язык не слушался. Вместо этого я выдохнула:
- А ты не упокоишься даже во сне.
- Мне нечего на этот счёт сказать тебе. У меня трудные дни и бывает, что очень тяжко. Ты ведь знаешь это лучше всех, правда?
Она закружилась надо мной - медленно, плавно, описывая круги, словно снимая с меня невидимые нити усталости.
- Что так легче, - добавила она и коснулась крылом моего виска.

- Знаешь, я рада этой встрече, - сказала я, и голос мой прозвучал удивительно твёрдо для сна. - Красная бабочка... ты похожа на моё родимое пятно. Оно у меня на левом плече, чуть ниже лопатки. Мама говорила, что это отметина - знак того, что я буду видеть сны, которые сбываются. Я не верила, но сейчас... кажется, начинаю верить.
- Покажи мне его, - попросила бабочка, и я послушно, как во сне и бывает, повернулась, обнажив плечо. Она подлетела ближе, и я почувствовала, как её крылья, сухие и тёплые, словно шёлк, гладят мою родинку - осторожно, почти нежно, будто смахивают пыль с драгоценной реликвии. И в этом прикосновении было что-то древнее, материнское, будто меня благословляли перед долгой дорогой.

- Напиши обо мне, - сказала бабочка, отстраняясь. - Напиши, пока помнишь. Пока цвет мой не выцвел в твоей памяти.
Я хотела ответить, но слова вязли, как мёд в холодной ложке. Веки наливались свинцом, и я уже не могла различить, где кончается красный цвет её крыльев и начинается темнота моей собственной крови. Бабочка ещё раз взмахнула крыльями - на прощание, или, может быть, чтобы убедиться, что я запомнила этот звук: сухой, трескучий, похожий на перелистывание старой книги. А потом я провалилась глубоко в сон - в тот бездонный колодец, где нет ни снов, ни образов, одна лишь чёрная, бархатная тишина.

Я проснулась от света - солнечный луч пробивался сквозь щель в шторе и ложился на мою ладонь, на то самое место, где сидела бабочка. Ладонь была пуста, но я чувствовала на ней едва заметное тепло, как после долгого рукопожатия. Я села на постели и сразу вспомнила всё - каждое слово, каждое движение крыла. Имя Лея звучало в голове ясно и отчётливо, как выгравированное на стекле. Я подошла к зеркалу, сдвинула ворот рубашки и посмотрела на родинку – она показалась мне чуть ярче, чем обычно, будто её коснулись красным лаком.

Ответ был дан на другой день. Не во сне, не в полуяви – а вот так, реально, когда я села за стол и взяла ручку. Строки полились сами собой, не спрашивая моего разрешения, – и я писала не о бабочке, а о той себе, которая умеет видеть знаки, которая не боится смотреть в глаза своему двойнику. Я писала об усталости, что становится крыльями, и о тишине, которая говорит громче всяких слов. И когда я поставила последнюю точку, я поняла: бабочка не просила меня написать о ней - она просила написать благодаря сей ситуации. И я сделала это.

Теперь этот текст лежит перед вами. Красная бабочка по имени Лея живёт в нём, и каждый, кто прочитает его, почувствует на своей груди ту самую точку - лёгкую, тёплую, неизгладимую.