Омут

Сидели Тюхтя и Шишига на краю мостика, который они для лесных жителей через болотце построили, и смотрели, как по воде круги расходятся — то ли лягушка прыгнула, то ли рыбка хвостом махнула. Вечер уже подкрадывался, небо становилось тёмно;синим, а воздух — прохладным, будто озеро само шептало: «Скоро ночь».

Шишига зябко поёжилась и придвинулась поближе к Тюхте:
— Расскажи ещё какую;нибудь былицу, да только не очень страшную… ну, или чтобы в конце всё хорошо было.

Тюхтя улыбнулся, поправил шапчонку и тихо начал:

— Есть на нашем озере место, куда даже днём ходить не любят. Заросли там густые, камыш стеной стоит, вода тёмная, будто в ней сама тишина живёт. И вот когда день уже уступает место ночи и на воду ложится тень сумерек, там случается странное.

Жил неподалёку рыбак, одинокий да молчаливый. Любил он уходить на озеро, когда все в деревне уже спят, — говорил, что в тишине лучше думается, да и рыба будто охотнее идёт. В тот вечер он тоже отправился на рыбалку. Сел в свою лодку, взял сачок, да и поплыл к заросшему берегу, где, по слухам, щуки самые крупные водились.

Только вот не знал рыбак, что в те часы, когда свет и тьма встречаются, над озером пробуждается Холодный шёпот.

Едва лодка коснулась зарослей, над зеркальной гладью воды возникли три бледные фигуры. Волосы у них были тёмные, а в косах — нежные бутоны лилий, будто цветы сами к ним прильнули. Русалки.

Не стали они медлить. Одна ловко стащила весло — и оно ушло под воду, будто его и не было. Другая надавила на корму, и лодка тут же набралась воды, стала тяжёлой, неповоротливой. Рыбки, что лежали на дне, словно только этого и ждали — одна за другой метнулись в глубину, будто радовались, что снова дома.

Но самая решительная из озёрных дев не стала тратить время на шалости. Она обвила рукой шею рыбака, и пальцы её были холоднее самой глубокой воды. А потом она склонилась к нему и зашептала — тихо, завораживающе, так, что у любого кровь стыла в жилах.

«Останься с нами, — шептала она. — Здесь нет ни боли, ни одиночества. Здесь только тишина и лунный свет…»

Рыбак пытался вырваться, но силы будто покидали его. Холод проникал под кожу, а шёпот обволакивал мысли, мешал вспомнить, зачем он вообще сюда пришёл. «Ещё немного, — думал он, — и я просто закрою глаза…»

И тут рыбак вспомнил голос своей матери: «Если станет страшно — вспомни, кто ты есть». Он зажмурился, стиснул кулаки и прошептал:
— Я — рыбак. Я люблю рассвет. Я хочу увидеть, как солнце встанет над озером.

Эти слова будто разорвали тонкую паутину шёпота. Русалка вздрогнула, её пальцы на миг ослабли. Рыбак рванулся, упёрся ногой в борт и оттолкнулся. Лодка накренилась, но устояла. Он схватил обломок весла, что ещё держался у борта, и начал грести прочь от зарослей, туда, где небо ещё хранило последние отблески дня.

Русалки не стали гнаться. Они лишь смотрели ему вслед, а та, что шептала, тихо опустила голову. Потом они скользнули под воду, и только круги пошли по тёмной глади.

Когда рыбак добрался до берега, он упал на колени и долго дышал, будто заново учился это делать. А потом поднял глаза и увидел, как над лесом медленно встаёт луна — большая, серебряная, спокойная.

С тех пор рыбак больше не ходил на озеро в сумерки. Но каждый раз, когда видел рассвет, он улыбался и думал: «Я выбрал свет».

Тюхтя закончил рассказ и посмотрел на Шишигу. Та сидела, затаив дыхание, а потом тихо спросила:
— А он правда спасся? Просто потому, что вспомнил про рассвет?

Тюхтя кивнул:
— Иногда достаточно одной мысли, чтобы не утонуть. Даже если вокруг — холодная вода и тихий шёпот, который зовёт остаться. Главное — помнить, ради чего ты хочешь вернуться.

Шишига вздохнула, но теперь уже не от страха, а будто с облегчением:
— Хорошо, что он вспомнил.

Они посидели ещё немного, слушая, как в камышах шепчет ветер — совсем не так, как русалки, а по;домашнему, будто рассказывает, что всё будет в порядке. А потом встали, поправили перила мостика и пошли к своей избушке — туда, где тепло, пахнет чаем из бульотки и где даже самые страшные былицы становятся просто историями у огня.