Про Антоневича и не только 18

Антоневич, Антоневич… Кто такой, этот Антоневич? Все вокруг только о нём и говорят: «Вы бывали у Антоневича?», «А вот Антоневич сказал…», «Ой, завтра иду к Антоневичу…», «Не поверите, вчера звонил Антоневич…». А спросишь: «Да кто такой, этот Антоневич?!», и никто толком ничего не скажет, одни эмоции: «Антоневич – прелесть…», «Антоневич необыкновенный...» И женщины, и мужчины, и дети – все визжат от Антоневича.
Сидишь и думаешь: «Все знают Антоневича, а я нет. Это вообще нормально?» Куксишься, отказываешься ходить в гости. Смысл? Все будут хвалить Антоневича, а ты ёрзай. И все попытки рассказать историю какую, анекдот напрасны: «Это что! Вот Антоневич рассказывал!..» Тоска!
А потом вдруг оказывается, что Антоневич срочно вернулись в Москву. Они там живут и служат. И провинциальный бомонд приходит в сознание. С неба - на землю. К кабачкам и помидорам, к вышиванию и живописи по лекалам и трафаретам с «Али-Экспресс». И ко мне. Звонят и звонят. Зовут отобедать, отужинать. А я уж тогда им: «Антоневич-то будет? Нет? Тогда и мне у вас делать нечего!».

 
А ещё сосед, поэт. «Почитай мои стихи… Ну, почитай…» Галиматья. Читаешь день, два. А он несёт и несёт. А ты читаешь и читаешь. И нахуй послать неудобно, он же поэт, и тошнит уже. Даёшь ему тогда свои тексты, с прозой. Почитай, мол, и ты моё. И тут начинается: «Да я же поэт, много букв, не мой формат...»
«Ну и пошёл ты со своими стихами!..» - говоришь. Обижается. Хлопает дверью, аж кот с батареи падает. «Сука ты графоманская!» - кричишь вслед.
Поэты, конечно, особые придурки, не злопамятные. Через два дня опять на пороге: «Почитай… Ну, почитай…»

 
И коллега есть один. Отменный полудурок. Ему как-то заметили, что у него вечно стол в еде. В котлетах и вермишели.  С тех пор он следит. Ходит, выискивает. И если вдруг находит чего, даже в мусорке – текст с опечатками, или фантиком кто промахнулся, то весёлым становится, болтает без умолку. Намекает, что он тут не один свинья. Есть свиньи куда круче. Что, если он свинья, то кто тогда другие свиньи. Но стола так и не вытрет. Я ж говорю – полудурок.



А тут ещё друг детства приезжал. Из Бельгии. В юности мы даже кроссовки одинаковые покупали, я белые, он чёрные. А тут, он – иностранец, я – тоже ничего.
«У меня теперь то-то...» - говорит. «О-о... А у меня то-то...» - говорю. «А я это...» - говорит. «О-о-о... А я это...» - говорю. «Нифигасе...» - говорит.  «А ты думал...» - говорю.  «Может, завтра на орган?..» - говорит. Ну, орган, так орган.
Он - идиот в костюме. Я тоже дура – платье, сумочка, мюли. Кафедральный собор, Иоганн Себастьян, Гендель и прочие рок-звёзды эпохи барокко. Растрогалась, думаю, как же классно в восемьдесят третьем было: AC/DC, «тархун», кукурузные палки. На Букстехуде переглянулись.
...Лежим на газоне, шмалим. Вспоминаем, как по дури стырили в школьной столовке поднос с пирожками.
Вот это вечер, вот это я понимаю. Вот это друг детства. Жаль, что друзья детства не трахаются. Но об этом я подумала утром, когда он уже умотал в свою сраную Бельгию. Я не дура, я просто настоящий друг.