Синдром чужой руки

Я умер в четверг.

Это не метафора. Не поэтический образ. Не фигура речи для тех, кто любит поговорить о внутренней трансформации за бокалом разбавленного вина поздним вечером. Я действительно умер - в четверг, в три часа пополудни, когда солнце било в окно под таким углом, что пыль в воздухе становилась похожа на золотую взвесь, вращаясь в танце. Моё сердце остановилось на четыре минуты и двенадцать секунд. Врачи потом скажут: клиническая смерть. Но слово «клиническая» здесь лишнее, как вишенка на торте, который никто не заказывал в похоронном бюро. Смерть не бывает клинической или неклинической. Она просто есть или её нет.

И она была.

Я помню это с той же ясностью, с какой помнят первое прикосновение любимого человека или вкус клубники в детстве. Только это воспоминание другого сорта - оно не теплеет от времени, не покрывается патиной ностальгии. Оно лежит в моей голове отдельно от всего остального, как чёрный камень среди речной гальки.

Тьма. Но не та тьма, которую видишь, когда закрываешь глаза. Не отсутствие света. Это было отсутствие всего. Отсутствие самого понятия «отсутствие». Я не думал - потому что некому было думать. Я не чувствовал - потому что чувствовать было нечему. И вместе с тем я был там. Нет, не так. Я был этим. Этим ничем. Этим обнулением.

А потом меня вернули…

- Быстрее, быстрее! Сюда! Вот-вот. Да, так. - размахивая в разные стороны, командовал человек в стерильной маске и халате.

Дефибриллятор. Разряд.

Ццц. Искра синего тока вспыхнула. Ццц. Снова.

- Ещё разряд! Повысить вольты!

Чьи-то руки на моей грудине. И обратный вдох - такой резкий и болезненный, будто лёгкие заново учились быть свободными.

Вспышка.

Запах больницы. Кто-то сказал: «Он вернулся». И в этот момент я знал - знал костями, знал каждой клеткой, знал тем новым органом восприятия, который вырастает внутри человека после того, как он побывал там, - что со мной что-то не так.

Нет, не в смысле «я увидел свет в конце туннеля и стал верить в Бога». Всё гораздо, гораздо хуже.

Тьма, в которой я был, - я её помню. Понимаете? Я её помню.

А это невозможно.

Память - это функция живого мозга. Это электрические импульсы, бегущие по нейронным сетям. Это биохимия. Материя. Когда мозг умирает - а он умер, мой мозг был мёртв четыре минуты и двенадцать секунд, - никакой записи не происходит. Не на что записывать. Плёнка кончилась, персонал свернул всё оборудование. Камеру выключили, а оператор ушёл домой. Невозможно помнить то, что случилось, когда тебя не было. Это всё равно что попросить книгу рассказать о времени, проведённом на складе макулатуры.

Но я помню.

Медицина знает такой феномен - синдром чужой руки. Это редкое неврологическое расстройство, при котором одна рука человека начинает действовать независимо от его воли. Она может расстёгивать пуговицы, которые только что застегнула другая рука. Может брать предметы, которые человек не хочет брать. Может даже пытаться задушить своего хозяина. Представьте себе: вы просыпаетесь ночью от того, что ваша собственная левая рука сжимает вам горло. Вы хрипите.

Кхм. Кхм.

Тяжело дышать, да?

И вам приходится правой рукой отдирать пальцы левой, умоляя самого себя остановиться.

Вот только то, что случилось со мной, - это синдром чужой руки на уровне памяти. На уровне самой сути того, что я считаю собой.

Где-то внутри моего сознания есть воспоминание, которого быть не может. Оно чужеродно. Оно не моё. Но оно там. Оно шевелится. И иногда, когда я засыпаю, оно пытается меня задушить.

Давайте разберёмся вместе. Только, прошу вас, не говорите мне про душу. Не надо. Я слишком устал для этих разговоров. Если душа и существует, то она явно не занимается съёмкой видео на память. И потом, если бы я действительно побывал в посмертии и вернулся, разве я не должен был бы испытывать благоговение? Просветление? Страх? Хоть что-нибудь, что испытывают все эти люди в книгах и ток-шоу, которые «умерли и вернулись»?

Вместо этого я испытываю только одно чувство. Глубинное, тошнотворное, подвальное чувство несоответствия. Как будто в механизм моего бытия вставили деталь от другого механизма. И она притворяется своей, но я знаю, что она чужая. Я чувствую это так же ясно, как вы чувствуете камешек в ботинке.

Каждый вечер я ложусь в кровать и закрываю глаза. И на границе между бодрствованием и сном приходит оно - воспоминание. Единственное. Но теперь я знаю: оно ложно. Это не запись реального опыта. Это что-то, что мой мозг сконструировал потом, постфактум, пытаясь заполнить пробел. Как следователь, который подбрасывает улики невиновному, потому что дело надо закрыть, а настоящего преступника не найти.

Мозг не терпит пустоты. Четыре минуты и двенадцать секунд - это дыра в ткани моего сознания. И мозг, как старательный, но бездарный реставратор, залатал эту дыру, нарисовав на заплатке ничто. Он придумал воспоминание, чтобы я не сошёл с ума от его отсутствия. Только вот от осознания этой подделки я схожу с ума гораздо быстрее.

Вдумайтесь в это. Вдумайтесь хорошенько, потому что это самое важное, что я скажу: воспоминание, на котором строится всё моё теперешнее ощущение жизни, - фальшивка. Я не был в посмертии. Я нигде не был. Но я точно, детально, вплоть до вкуса этой тьмы, помню, как я там был. И я не могу перестать в это верить, даже зная, что это ложь.

Вот она, настоящая ловушка. Не смерть. Смерть проста. Ловушка - это когда ты не можешь отличить настоящий опыт от сфабрикованного твоим же сознанием. Когда ты смотришь на самое дорогое, самое интимное, самое глубокое переживание и понимаешь: этого не было. Тебе показали кино. Ты сидел в тёмном зале своего черепа и смотрел проекцию на внутренней стороне глаз, а фильм был смонтирован из ничего.

Кто я теперь? Человек, который умер и вернулся? Или человек, который никогда не умирал, но свято убеждён в обратном? Разница кажется чисто философской, пока вы не попробуете с этим жить. А я пробую. Каждый день.

Моя левая рука воспоминаний делает то, что хочет. Она расстёгивает пуговицы реальности. Она берёт предметы, которых нет. Иногда, честное слово, она пытается меня задушить.

Знаете, что самое смешное? Раньше я боялся смерти. Как все. Теперь я боюсь того, что моя смерть - это подделка. И настоящая смерть, возможно, вообще не оставляет воспоминаний. Возможно, она окончательна не в смысле «конец всего», а в смысле «конец самой возможности помнить о конце». И тогда то, что я ношу в себе, - даже не сувенир с того света. Это контрафакт. Дешёвая поделка, купленная в ларьке на обочине бытия.

Но она жжёт мне карман.

Вчера я стоял перед зеркалом и смотрел на свою правую руку. Она дрожала. Я подумал: «Это я дрожу». А потом я посмотрел на левую руку. Она была спокойна. Абсолютно. Идеально. Как у трупа.

И я понял: она не моя.

Она принадлежит тому, другому. Тому, кто умер в четверг. Тому, кто помнит тьму, которой не было. Тому, кто пришёл со мной оттуда - из несуществующего места, - чтобы носить моё тело, как старый костюм, и делать вид, что он это я.

Синдром чужой руки.

Синдром чужой смерти.

Синдром чужой жизни.

Я просыпаюсь по ночам и чувствую, как внутри меня что-то дышит - отдельно от меня, в другом ритме, по другим часам. Оно помнит то, чего не было. Оно знает то, чего я не знаю. Оно старше меня на четыре минуты и двенадцать секунд. И оно терпеливо ждёт.

Чего? Я не уверен, что хочу узнать это.

Но иногда, когда я совсем один, когда дом погружён в темноту, а за окном даже собаки молчат, я слышу, как моя левая рука медленно, неуверенно, будто пробуя клавиши несуществующего пианино, начинает перебирать пальцами по простыне.

Как будто что-то хочет выйти наружу.

Как будто тьма, которой не было, хочет стать тьмой, которая есть.

И самое страшное - я не знаю, моё ли это желание.