Ты дома?

К началу июля квартира стала похожа на место, из которого кто-то уехал, но почему-то не забрал свои вещи. На кухне всё ещё стояли две чашки, хотя уже несколько недель он пил один, а в шкафу висела старая рубашка, которую он иногда принимал за чужую, пока не вспоминал, что когда-то купил её сам и носил почти каждый день. На подоконнике лежали счета, открытые письма и несколько рекламных листовок, принесённых ветром с улицы; он не выбрасывал их не потому, что собирался когда-нибудь прочитать, а потому, что даже выбрасывание казалось ему теперь каким-то действием, для которого требовалась причина.

Днём квартира нагревалась так сильно, что стены начинали пахнуть сухой пылью. Он открывал окна, но вместе с воздухом в комнату входила только другая форма жары: запах бензина, раскалённого асфальта, чьей-то еды, голоса людей, лай собак и редкий металлический скрип автобуса на перекрёстке. Иногда он стоял у окна и смотрел вниз, пытаясь вспомнить, куда обычно направлялись все эти люди, когда выходили из дома утром, и зачем им было возвращаться вечером. Раньше он сам куда-то ходил, торопился, кому-то звонил, сердился на пробки, опаздывал; теперь эта жизнь продолжалась перед ним почти с той же точностью, с какой продолжает идти часы, оставленные в пустой комнате. Он почти не выходил.

Сначала ему казалось, что это временно, но слово это постепенно потеряло смысл, как теряют смысл некоторые слова, если слишком долго повторять их про себя. Работу он потерял в мае, девушка ушла немного раньше, а деньги закончились уже после того, как он понял, что возвращаться к прежней жизни, в сущности, некуда. При этом ничего окончательно не разрушилось. Не было ни одного утра, которое можно было бы назвать первым утром новой жизни, ни одного разговора, после которого стало бы ясно, что всё действительно кончено. Просто одна вещь перестала существовать, за ней другая, потом третья, и однажды он проснулся около полудня с ощущением, что торопиться больше некуда. Это было почти удобно.

Он спал до тех пор, пока не становилось трудно понять, утро сейчас или день, ел тогда, когда вспоминал о еде, иногда включал музыку и через несколько минут выключал её, потому что музыка требовала от него какого-то участия, а участвовать в собственной жизни ему в последнее время не хотелось. Дни становились похожими друг на друга, но не настолько, чтобы он мог назвать это спокойствием. Скорее они постепенно теряли очертания, и ему оставалось только замечать отдельные вещи: солнечный прямоугольник на полу, который к вечеру перемещался к двери; стакан воды возле кровати; шум соседского телевизора; пыль, осевшую на чёрной поверхности стола.

В один из таких дней ему написала она.

«Ты дома?»

Он прочитал сообщение, положил телефон рядом и ещё некоторое время смотрел в потолок, будто вопрос действительно требовал размышления. Затем телефон снова завибрировал.

«Я приеду».

Он ответил:

«Хорошо».

Через сорок минут она поднялась по лестнице. Он узнал её ещё до стука: она всегда шла слишком быстро, перескакивая через одну ступеньку, и её шаги по лестнице были слышны почти так же отчётливо, как если бы она уже находилась внутри квартиры. В последнее время ему нравилось это узнавание, хотя он никогда не говорил себе, что ждёт её.

Она вошла, бросила рюкзак возле двери и, едва переступив порог, сказала:

— У тебя опять жарко.

— Да.

Она посмотрела на кондиционер.

— Ты его вообще включаешь?

— Иногда.

— А сейчас?

— Сейчас нет.

— Почему?

— Экономлю.

Она посмотрела на него внимательнее.

— У тебя денег нет?

Он пожал плечами.

— Почти.

Она немного постояла, словно собиралась спросить что-то ещё, но передумала, и это было одной из вещей, которые ему в ней нравились. Она могла задавать совершенно бесцеремонные вопросы, не замечая их бесцеремонности, а через минуту забывать о них и начинать говорить о чём-нибудь совершенно другом. В ней не было той осторожности, с которой люди обычно разговаривают с человеком, у которого дела идут плохо. Она не смотрела на него с жалостью, не говорила, что всё ещё можно исправить, не спрашивала, почему он не ищет работу. Она просто приехала, и этого, кажется, было достаточно.

— Можно в душ?

— Конечно.

Она ушла в ванную, и почти сразу за стеной зашумела вода.

Он остался сидеть на кровати, слушая этот шум. В нём было что-то успокаивающее, хотя он не мог объяснить почему. В квартире давно не было других звуков, которые принадлежали бы кому-нибудь ещё. Иногда ему казалось, что он мог бы прожить здесь несколько месяцев и постепенно перестать замечать собственное присутствие, но когда она приходила, её голос, шаги, вода в ванной и брошенная на пол одежда возвращали вещам их прежний вес.

Он уже знал, чем закончится этот вечер.

Здесь тоже не было никакой тайны. Они оба знали, зачем она приезжала, и им не требовалось придумывать для этого разговоры, одиночество или внезапную потребность увидеть друг друга. Она могла сказать об этом прямо, почти без интонации:

— Выеби меня и всё.

В первый раз он рассмеялся, потому что решил, что она шутит. Во второй понял, что нет, а потом эта фраза стала одной из тех вещей, которые существуют между людьми и постепенно перестают требовать объяснения.

Когда вода перестала шуметь, она позвала его:

— Полотенце.

Он принёс.

Она вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и села на край кровати. Волосы у неё были мокрые, на плечах оставались маленькие капли воды. Она взяла полотенце из его рук, но почему-то не стала вытираться, только посмотрела на него и сказала:

— Помоги.

Он сел рядом и начал вытирать ей волосы.

Она закрыла глаза.

Это было странно. Из всех вещей, которые они делали вместе, именно эта казалась ему почему-то наиболее близкой, хотя в ней не было ничего особенного. Он проводил полотенцем по её волосам, стараясь не задеть лицо, а она сидела неподвижно и доверчиво отдавала ему голову, как будто между ними существовала какая-то совершенно другая связь, о которой они оба забывали всякий раз, когда начинали говорить.

Он не стал об этом думать.

Через два дня она приехала снова.

На этот раз днём, когда солнце стояло так высоко, что стены домов напротив казались почти белыми. Она принесла бутылку воды, поставила её на кухонный стол и, не спрашивая разрешения, выпила почти половину. Потом стала рассказывать какую-то историю о знакомой, которую он никогда не видел. История была совершенно бессмысленной, но она рассказывала её с таким возбуждением, будто речь шла о чём-то действительно важном, перескакивая с одного события на другое, смеясь ещё до того, как доходила до смешного места.

Он слушал её, иногда задавал вопросы, хотя ответы ему были не особенно нужны.

Потом она вдруг спросила:

— Ты вообще что-нибудь делаешь?

Он посмотрел на неё.

— Сейчас?

— В жизни.

Он подумал.

— Нет.

Она засмеялась.

Не зло и не из жалости. Ей просто показалось это смешным.

Он тоже улыбнулся.

Рядом с ней ему иногда становилось легче, но это не было счастьем. Скорее, рядом с ней от него на некоторое время переставали чего-либо ждать. Она не интересовалась тем, сколько он зарабатывает, кем станет через пять лет, собирается ли куда-нибудь уехать и почему до сих пор не нашёл работу. Она могла знать, что у него почти нет денег, и всё равно приехать к нему с бутылкой воды, а потом лечь на его кровать и спросить, что он сегодня ел. Ей, кажется, было всё равно, что с ним будет дальше.

Ему тоже было почти всё равно, что будет с ней.

Он не хотел делать её своей девушкой, не хотел жениться на ней и не думал о том, чтобы спасать её от какой-нибудь жизни, которую она якобы вела неправильно. Иногда он даже не был уверен, что хочет, чтобы она оставалась. Просто когда она была рядом, квартира переставала быть местом, в котором он проводил время один.

Однажды утром она спросила:

— Ты меня любишь?

Они сидели на кухне. Она ела вчерашний хлеб, отрывая маленькие куски пальцами, а он смотрел в окно на двор, где женщина поливала водой пыль возле подъезда, хотя через несколько часов она снова высохнет.

— Нет, — сказал он.

Она кивнула, как будто получила именно тот ответ, которого ожидала.

— Я тебя тоже.

И продолжила есть.

Он посмотрел на неё и вдруг понял, что не чувствует ни обиды, ни облегчения. Возможно, они просто встретились в такое время, когда обоим было удобно не быть ничьими.

После этого ничего не изменилось.

Через три дня она снова пришла, потом ещё через четыре, потом через два. Иногда оставалась до утра, иногда уходила почти сразу; однажды приехала только для того, чтобы принять душ и полежать на его кровати, пока не уснула. Он сидел возле окна с книгой и слушал её дыхание, а когда она проснулась спустя несколько часов, она некоторое время смотрела на него сонными глазами, словно не сразу вспомнила, где находится.

— Я поеду, — сказала она.

— Хорошо.

Она оделась, собрала волосы и уже возле двери спросила:

— Ты завтра дома?

Он посмотрел на неё.

— Наверное.

— Тогда я приеду.

Она ушла, и он ещё некоторое время стоял в прихожей, прислушиваясь к её быстрым шагам на лестнице. Потом хлопнула подъездная дверь, и квартира снова стала тихой.

На кровати осталось маленькое влажное пятно от её волос.

Он заметил его, когда вернулся в комнату, и почему-то не стал вытирать. Просто сел рядом и некоторое время смотрел на это пятно, как смотрят на след события, которое уже произошло и больше не может повториться в точности.

За окном медленно темнело. В соседних домах зажигались окна, возвращались люди, начинали работать телевизоры, кто-то разговаривал на балконе, кто-то ругался по телефону. Внизу проехала машина и на несколько секунд осветила комнату фарами.

Он не ждал её и никогда не хотел её видеть. Но почему-то, когда она приходила, он открывал дверь. Потом открывал её снова. И снова.