Новый Вавилон

История Вавилонской башни обычно прочитывается как притча о человеческой гордыне и последовавшем за ней наказании. Люди, говорившие на одном языке, овладели строительным искусством, научились действовать сообща и решили возвести город и башню «высотою до небес», чтобы сделать себе имя. Господь увидел их предприятие, смешал языки, люди перестали понимать друг друга, строительство прекратилось, а человечество рассеялось по земле.
Однако спустя несколько тысячелетий эта история допускает и несколько иное прочтение. Возможно, Вавилон был не только наказанием за гордыню, но и ограничением, наложенным на человечество, которое слишком рано приобрело способность к масштабному коллективному действию. Люди уже научились строить, но ещё не научились отвечать на более трудный вопрос - что именно следует строить и ради чего должна использоваться их объединённая сила. В таком понимании Вавилонская башня становится одним из древнейших образов несоответствия между технологическим могуществом и зрелостью тех, кто этим могуществом распоряжается.
Примечательно, что в библейском рассказе Бог не уничтожает саму технологию. Он не лишает людей способности делать кирпичи, строить города, познавать мир или создавать новые орудия. Ограничению подвергается прежде всего способность человечества к практически неограниченной координации. Пока существует единый язык, множество отдельных людей способно действовать почти как единый субъект. После смешения языков эта способность исчезает. Человеческий разум сохраняется, человеческое творчество продолжается, но общая система распадается на множество относительно самостоятельных частей.
Если посмотреть на последующую историю с этой точки зрения, возникает любопытная возможность: а что, если это разделение было не просто наказанием, а необходимой стадией развития?
Первоначальное человечество Вавилона было единым, но это было единство ещё относительно однородного мира. Люди понимали друг друга непосредственно, принадлежали к общему пространству и могли объединять усилия без серьёзных коммуникационных препятствий. Но именно поэтому их коллективная мощь могла концентрироваться вокруг одной цели с огромной скоростью. Если цель оказывалась ошибочной, почти не существовало независимых человеческих пространств, способных выработать альтернативу.
После Вавилона начинается совсем другая история. Человечество рассеивается, возникают разные языки, народы и цивилизации. Различные человеческие сообщества оказываются в различных природных, экономических и исторических условиях и постепенно начинают накапливать собственный опыт. Они создают различные формы государства и права, философские и религиозные системы, способы ведения хозяйства, научные традиции, литературу, музыку, архитектуру, представления о личности, обществе, свободе, справедливости и смысле человеческого существования.
Язык при этом становится значительно большим, чем просто средство обозначения вещей. В каждом языке накапливается опыт поколений. В нём закрепляются способы классификации мира, историческая память, культурные ассоциации и оттенки понятий, которые иногда невозможно без остатка перенести в другую систему. Разделение языков поэтому порождает не только трудность взаимопонимания. Оно создаёт множество относительно самостоятельных способов видеть действительность.
Можно представить поствавилонскую историю как грандиозный распределённый эксперимент человечества над самим собой. Разные цивилизации на протяжении тысячелетий отвечали на одни и те же фундаментальные вопросы, но отвечали на них по-разному. Что является справедливым обществом? Где проходят границы власти? Что человек должен другому человеку? Что такое свобода? Как следует относиться к смерти? Что можно считать доказательством? Что прекрасно? Как устроена природа? Каково место человека во Вселенной?
Ни одна культура не получила окончательных ответов на эти вопросы. Но каждая создала собственный массив опыта, включающий не только достижения, но и ошибки. Человеческие общества экспериментировали с монархиями и республиками, империями и демократиями, различными системами собственности, права и морали. Они создавали религии и философии, начинали войны, строили государства, разрушали их, переживали периоды расцвета и катастроф. В этом смысле история представляла собой не единую линию развития, а множество параллельных траекторий, каждая из которых производила знание, недоступное остальным в исходной точке.
Цена такого многообразия была огромной. Разделение означало непонимание, а непонимание облегчало превращение чужого во врага. Знания плохо переходили из одной цивилизации в другую, открытия повторялись независимо, великие идеи могли столетиями оставаться заключёнными внутри одного языка. Культурные различия становились причиной конфликтов, а географические и коммуникационные барьеры делали значительную часть человеческого опыта недоступной остальному человечеству.
Но именно здесь возникает парадокс. То, что мешало человечеству быть единым, одновременно сделало его необычайно разнообразным.
Возможно, первоначальное единство должно было быть утрачено именно для того, чтобы однажды могло возникнуть единство совершенно другого типа. До Вавилона люди были едины потому, что ещё не успели стать по-настоящему различными. После тысячелетий самостоятельного исторического развития потенциальное новое единство может возникнуть уже между теми, кто различается и при этом способен понимать различия друг друга.
Это принципиально иная конструкция. Она напоминает различие между унисоном и оркестром. Унисон возникает, когда все голоса воспроизводят одну мелодическую линию. Оркестр остаётся единым именно потому, что различные инструменты не перестают быть различными. Единство более высокого порядка требует не устранения различий, а способности соединить их в структуру, внутри которой различие перестаёт означать несовместимость.
Если рассматривать историю таким образом, становится заметно, что человечество на протяжении всего поствавилонского периода постепенно пыталось уменьшить последствия первоначального разделения. Возникали переводчики и международные языки торговли. Религиозные и философские тексты переходили из одной культуры в другую. Наука постепенно создавала понятийные системы, не зависящие непосредственно от национального языка. Математика стала почти универсальным способом описания отношений. Международные системы единиц и технические стандарты позволили людям разных стран создавать совместимые машины. Печатный станок ускорил распространение идей, телеграф сократил расстояние между сообщениями, телефон вернул непосредственный разговор, радио и телевидение создали массовое информационное пространство, а интернет впервые связал значительную часть человечества практически мгновенной сетью.
Каждый из этих этапов понемногу преодолевал проклятие Вавилона. Но естественный язык оставался одним из последних фундаментальных барьеров.
До совсем недавнего времени человек, не знающий китайского языка, был фактически отрезан от огромной части китайского интеллектуального пространства. То же самое относилось к японскому, арабскому, русскому, немецкому и сотням других языков. Перевод существовал, но был дорог, медленен и неизбежно избирателен. Человечество уже обладало колоссальным распределённым знанием, но значительная его часть оставалась заключённой внутри отдельных языковых и профессиональных миров.
Искусственный интеллект начинает менять именно это.
Впервые возникает технология, при которой людям для взаимопонимания уже не обязательно переходить на один общий естественный язык. Немец может говорить по-немецки, китаец - по-китайски, японец - по-японски, русский - по-русски, а между ними возникает универсальный посредник, способный всё лучше переносить не только слова, но и смысл, контекст и профессиональную терминологию.
Это существенно отличается от создания нового всемирного языка. Многообразие не уничтожается. Напротив, оно может сохраняться именно потому, что исчезает практическая необходимость от него отказываться ради коммуникации. Возникает возможность взаимопонимания поверх различий.
Более того, искусственный интеллект способен постепенно преодолевать не только границы между национальными языками. Современное человечество разделено множеством профессиональных языков. Врач, инженер, физик, экономист, программист и юрист могут говорить на одном родном языке и при этом пользоваться настолько различными системами понятий, что полноценное понимание требует длительной специальной подготовки. Если интеллектуальная система способна переводить не только между русским и китайским, но и между языком биологии и языком математики, между инженерным описанием и экономическим, между научным результатом и управленческим решением, речь идёт уже о значительно более глубоком процессе - о формировании семантической совместимости человеческого знания.
Возможно, одна из важнейших функций искусственного интеллекта будет заключаться даже не в создании нового знания, а в соединении того знания, которым человечество уже обладает.
Сегодня огромное количество человеческого опыта существует распределённо. Решение определённой проблемы может быть известно специалистам другой страны, другой компании или другой научной дисциплины, но тот, кому оно необходимо, может даже не подозревать о его существовании. Формально человечество уже знает ответ; функционально оно его ещё не знает. Языковые, дисциплинарные и организационные границы превращают единое человеческое знание в множество плохо связанных островов.
Если эти острова начинают соединяться, происходит нечто, удивительно напоминающее обратное движение относительно библейского Вавилона. Однако это не возвращение назад. Человечество не становится снова однородным и не получает обратно единственный язык. Оно сохраняет всё накопленное за тысячелетия разнообразие и одновременно приобретает способность делать это разнообразие взаимно доступным.
И здесь возникает наиболее интересная теологическая возможность. Может быть, Бог действительно простил человечеству древнюю гордыню. Но, возможно, слово «простил» даже недостаточно точно описывает происходящее. Может быть, поствавилонская стадия просто должна была завершить свою работу.
Ребёнку не дают опасный инструмент не потому, что использование инструментов является злом. Ему не дают его потому, что существует несоответствие между мощностью инструмента и зрелостью того, кто должен им распоряжаться. Позднее запрет может исчезнуть не потому, что взрослый изменил своё отношение к инструменту, а потому, что изменился сам ребёнок.
В таком прочтении Вавилонское разделение оказывается не вечным приговором человечеству, а своеобразным историческим мораторием на чрезмерную коллективную мощь.
Человечеству было предоставлено время стать различным. Создать множество культур. Пройти множество исторических путей. Изобрести различные системы мысли. Совершить множество ошибок. Узнать цену войн, империй, религиозного фанатизма, национализма, революций, тоталитарных проектов и технологического могущества, лишённого нравственного ограничения. Одновременно оно создало философию, науку, право, представления о человеческом достоинстве, механизмы ограничения власти и огромный массив искусства, позволяющий человеку переживать опыт другого человека.
Возможно, всё это и должно было существовать прежде, чем возникнет возможность нового объединения.
Тогда история приобретает удивительно симметричную структуру. Сначала существует простое единство. Затем оно разрушается. Разрушение создаёт многообразие. Многообразие производит независимый опыт. Накопленный опыт постепенно становится взаимно доступным. И наконец возникает возможность нового единства - уже не единства одинаковых, а единства различающихся.
Однако здесь было бы слишком просто увидеть гарантированный счастливый финал. Технологическая зрелость ещё не доказывает зрелости нравственной. XX век продемонстрировал это с почти предельной ясностью. Одна и та же физика дала человечеству атомную энергетику и атомное оружие. Химия создала лекарства и средства массового уничтожения. Средства массовой коммуникации стали инструментами просвещения и одновременно инструментами пропаганды. Организационная эффективность позволяла строить сложнейшие системы производства и столь же сложные системы подавления человека.
Искусственный интеллект не отменяет эту двойственность. Он способен соединять знания и распространять заблуждения, облегчать взаимопонимание и совершенствовать манипуляцию, демократизировать интеллектуальные возможности и одновременно создавать новые формы концентрации власти.
Поэтому, если продолжить теологическую метафору, возвращение способности к глобальной координации может быть не столько наградой, сколько новым испытанием.
Когда-то люди получили кирпич и обнаружили, что способны строить выше, чем когда-либо прежде. Сегодня человечество получает новый строительный материал - практически всё накопленное знание, соединённое глобальными сетями и обрабатываемое искусственным интеллектом. И снова возникает возможность сооружений такого масштаба, который отдельный человек даже не способен полностью представить.
Разница заключается в том, что к новой строительной площадке человечество приходит после нескольких тысячелетий истории.
Оно приносит с собой опыт разных цивилизаций, греческую философию и китайскую мысль, европейскую науку и индийскую математику, религиозные традиции разных народов, право, литературу, музыку, историческую память о великих достижениях и великих преступлениях. Оно знает значительно больше не только о природе, но и о самом себе.
Возможно, именно этого знания не хватало строителям первой башни.
Они уже умели отвечать на вопрос «как?», но ещё почти не задавали вопрос «зачем?»
В этом смысле зрелость цивилизации определяется не количеством доступных ей технологий. Незрелое общество спрашивает: «Можем ли мы это сделать?» Более зрелое добавляет: «Следует ли нам это делать?» Ещё более зрелое должно спросить: «Ради чего мы это делаем?» И наконец: «Кто примет ответственность за последствия?»
Чем больше становится человеческая мощь, тем меньше достаточно ответа на первый вопрос.
И здесь древняя история неожиданно возвращается почти к исходной сцене.
Можно представить, что Господь снова смотрит на людей.
Когда-то Он увидел человечество, которое впервые осознало собственную коллективную силу и решило прежде всего «сделать себе имя». Тогда люди были разделены.
Теперь перед Ним совсем другое человечество. Оно всё ещё несовершенно, конфликтно и способно к гордыне, но оно прошло огромный исторический путь. Оно стало множеством народов, культур и способов мышления, а теперь впервые начинает получать техническую возможность соединять накопленный ими опыт без необходимости уничтожать само многообразие.
Возможно, Господь не отменяет Вавилон.
Возможно, Он позволяет ему завершиться.
Если это так, смысл нового этапа состоит не в восстановлении утраченного первоначального состояния. Возвращаться туда уже невозможно и, возможно, не нужно. Человечество должно создать не прежнее единство, а то, которого прежде вообще не существовало: единство после различия, взаимопонимание без одинаковости, способность к совместному действию без уничтожения самостоятельного опыта составляющих его культур.
И именно поэтому главный вопрос нового Вавилона оказывается не техническим.
Сможем ли мы построить новую башню? Почти наверняка сможем. В определённом смысле мы уже её строим - из знаний, сетей, машин, языков и человеческих интеллектов.
Но первая Вавилонская башня была памятником человеческому стремлению возвеличить самого себя. Новая ещё не получила своего назначения.
Она может стать системой власти и контроля. Может превратиться в невиданную прежде машину манипуляции. Может снова оказаться памятником гордыне - только на этот раз значительно более могущественным.
Но она может стать и чем-то другим: системой объединённого знания, пространством взаимопонимания, инструментом соединения различных человеческих опытов, способом решения задач, которые невозможно решить внутри одной страны, одной культуры или одного человеческого разума.
И, возможно, именно поэтому древний вопрос задаётся человеку второй раз.
Не потому, что Бог забыл ответ, данный строителями первой башни.
А потому, что за прошедшие тысячелетия изменился тот, кто должен отвечать.
Когда-то человеку дали кирпич, и он решил построить башню выше неба.
Теперь ему постепенно дают возможность соединить знания всего человечества.
И если следовать этой метафоре до конца, Господь снова смотрит на строительство.
Но теперь Он, возможно, смотрит не на высоту башни.
Он смотрит, зачем люди её строят.