б. Яга

Сидели Тюхтя и Шишига на крылечке своей избушки, а вокруг лес шелестел, будто подсказывал слова для новой былицы. Вечер был тихий, только где-то вдалеке ухала сова да ветер перебирал сухие травинки. Шишига подпёрла щёку кулачком и вздохнула:

— Тюхтя, вот скажи… В сказках Баба;яга такая страшная: в ступе летает, помелом машет, избушку крутит, чтоб ни к лесу задом, ни к гостю передом… А потом вдруг помогает! Вот как в сказке про Василису: могла бы её погубить, а вместо этого дала череп с горящими глазами. И тот потом мачеху прогнал. Почему так?

Тюхтя почесал затылок, улыбнулся и сказал:

— А потому, Шишига, что Баба;яга — не просто злыдня из страшной сказки. Наши предки её совсем другой видели. Она — хранительница границы. Между миром людей и миром леса, между светом и тьмой, между тем, что можно, и тем, чего лучше не трогать.

И начал Тюхтя свою былицу:

Давным;давно, когда лес был гуще, а тропы в нём — неведомы, жила в чаще Баба;яга. Не просто старуха, а хозяйка лесной стороны. Летала она в ступе, крепко сжимая помело, и ветер от её полёта гнул деревья, а сухие ветки шептали её имя. Носила она власть над тем, что скрыто: над Ночью, над Днём, над Солнцем — и все они, как ни странно, служили ей.

Вот и Василиса, посланная мачехой за огнём, пришла к избушке на курьих ножках. Страшно ей было, а деваться некуда. Поклонилась, попросила: «Пусти, бабушка, переночевать, дай огня».

Баба;яга её не пожалела, не приголубила. Сразу дала работу: пол подмести, бельё перетрясти, зерно от мусора отделить. Да не обычное зерно, а смешанное: просо с маком, горох с песком — всё в одну кучу свалено. Тяжёлое испытание, да не для того, чтобы погубить, а чтобы проверить: какая она, эта девушка? Есть ли в ней терпение? Есть ли уважение к чужому дому? Не пришла ли с дурными мыслями?

Василиса не жаловалась. Села на порог, вздохнула, да и принялась за дело. Тихо, старательно, без злости. И тут ещё чудо случилось: куколка, что матушка ей перед смертью подарила, шепнула: «Не бойся, я помогу». И правда — пока Василиса метёт, куколка зерно разбирает. Так и справились.

Увидела это Баба;яга и чуть;чуть мягче стала. Не потому, что растрогалась, а потому, что поняла: перед ней не просто девочка, а та, что умеет трудиться, не теряет головы и помнит материнскую любовь. А это в лесу ценится больше золота.

Потом Василиса ещё три дня служила у Бабы;яги, всё делала, как велено, ни слова поперёк не сказала. А на прощание хозяйка леса дала ей не просто уголёк, не просто огонь — а череп с горящими глазами. Да и предупредила строго: «Неси, не оглядывайся, и помни: сила, что тебе дана, должна служить правде, а не злобе».

Так и вышло: череп своим светом прогнал злую мачеху и её дочерей, а Василиса осталась жить спокойно, по совести.

Тюхтя замолчал, посмотрел на темнеющий лес и тихо добавил:

— Понимаешь, Шишига, Баба;яга не добрая и не злая. Она — как сам лес: может и обнять, и ударить, если ты не знаешь правил. Она испытывает, потому что в её мире слабость не выживает. Но если человек держится прямо, не теряет уважения и не забывает добра — она поможет. Не из жалости, а из справедливости.

Шишига посидела, подумала, а потом кивнула:

— Значит, она не злодейка… Она как страж на пороге. Пропускает только тех, кто достоин.

— Вот именно, — улыбнулся Тюхтя. — А Василиса была достойна. Потому и получила помощь там, где другой бы только беду нашёл.

Они посидели ещё немного, слушая, как ночь накрывает лес своим мягким покрывалом. Где;то вдали снова ухнула сова, и казалось, что даже она знает эту старую правду: в мире много границ, и у каждой есть свой страж. Главное — идти с чистым сердцем и не бояться работы.

А потом Тюхтя встал, отряхнул штаны и сказал:

— Пойдём;ка, Шишига, чаю попьём. Да глянем, не завалялся ли где пряник. После таких историй сладкое особенно кстати.

И они пошли в избушку, где пахло сушёными травами, деревом и уютом — таким, который бывает только там, где знают цену и труду, и доброте.