***

Глава III. Старообрядцы и революционеры
1. Открытие раскола
Первые два столетия существования раскола европеизированное русское высшее общество обращало на него мало внимания. Правда, сподвижники Петра и сотрудники Николая I, равно как и вольтерьянцы времен Екатерины II или народившаяся в 1830–1840 гг. молодая интеллигенция, знали о существовании раскола. Как мы уже видели, отнюдь не все государственные люди России и не все деятели ее культуры относились к раскольникам с недоверием и недоброжелательством. Неплюев, оренбургский генерал-губернатор при Елизавете, его современники Демидовы; Потемкин и Румянцев при Екатерине II; Рунич и Куракин при Александре I; даже сам Бенкендорф при Николае I – относились к старообрядцам с сочувствием и дружелюбием. Пушкин в «Капитанской дочке» и «Пугачевском бунте» явно симпатизирует раскольникам – сподвижникам Лжепетра III. Герцен в «Былом и думах»1691 возмущается их печальной судьбой. Но, тем не менее, широкая масса лучшей части высшего культурного русского общества не знала о жизни, духовном мире и борьбе старообрядцев ничего. Тот же Герцен, пробывший в ссылке в Вятке, даже не заметил, что ненавистный ему губернатор Тюфяев сосредоточивал свое внимание на разгроме местного старообрядчества.

Раскол, как идеологическое явление, представляется «просвещенным» европеизированным дворянам и интеллигентам диким устремлением в Средневековье или чуть не в татарщину. Между просвещенным вольтерьянцем, или даже мистиком времени Александра I из аристократии и дворянской интеллигенции, и раскольниками не было ничего общего. Купечество, представлявшее наиболее богатые и влиятельные круги раскольников, и дворянство были в социально и культурно противоположных и даже враждебных лагерях. Гоголь и даже писавший уже в 1860-х годах Островский рисовали купечество как «темное царство», аршинников и архиплутов, воплощение духовной реакции и обскурантизма1692.

Сословное и духовное отталкивание дворянства – полуатеистического, лишенного национальной идентичности, говорящего по-французски – от купечества делало всякое личное сближение просто невозможным.

Отсутствие интереса, даже презрение и вражда к старообрядчеству, прежде всего, были следствием не только социальной и культурной отчужденности между престолом и дворянством, с одной стороны, и неевропеизированным купечеством и крестьянством – с другой, но и полной неосведомленности русского высшего слоя о старообрядчестве. До 1850-х, времени Александра II, почти за два столетия существования раскола в России не вышло и сотни книг и статей по этой проблеме. Многие из печатавшихся еще в XIX веке работ были переизданиями антираскольничьих полемических сочинений богословов XVIII и даже XVII столетия. «Жезл Правления» Симеона Полоцкого, переделанный из рукописи Паисия Лигарида и напечатанный в 1666 г., все еще оставался одним из главных пособий для противостарообрядческой полемики. «Пращица» Питирима (изд. 1721 г.), «Знамения о пришествии Антихриста» Стефана Яворского (изд. 1703 г.), бесконечные переиздания «Розыска о брынской вере» Дмитрия Ростовского, впервые напечатанного в 1745 г., «Ответы» Феофана Прокоповича (изд. 1722 г.), «Обличение неправды» (изд. 1745 г.) Феофилакта Лопатинского – врага и жертвы мстительного Феофана, и другие труды начала XVIII в. при Николае I все еще цитировались и считались важными. Фальсифицированные материалы «Розыска» и неверные сведения из «Скрижали» 1656 г., передернутые цитаты из сочинений Никиты Добрынина, приведенные в «Жезле Правления», еще в XIX в., даже в «Истории раскола» митрополита Макария, определяли оценку раскола1693.

По образцу этих схоластическо-полемических книг в 1830–1840-х гг. было издано немало бесталанных и нудных «Доказательств», «Бесед», «Обличений», которые уже по своей форме, сугубо богословско-полемической, не могли заинтересовать рядового читателя или даже историка1694. Кроме того, даже эти книги издавались, по преимуществу, для миссионеров и священников, и были обычному читателю почти недоступны. Из более ходких и интересных книг можно отметить всего лишь две, в том числе, выдержавшую много изданий и до сих пор важную как источник книгу о. Андрея Иоаннова (Журавлева), бывшего раскольничьего священника, да брошюру П. Богдановича1695. Помимо этих книг в XVIII и XIX веках появилось еще около десятка статей, среди которых и одна о протопопе Аввакуме1696. В 1845–1855 гг. вышло, наконец, несколько работ по истории церкви и раскола, принадлежавших перу Аполлоса, Филарета, Игнатия, Израиля, Муравьева и Макария (Булгакова)1697. Наиболее значительной из них была работа еп. Макария (Булгакова), но, к сожалению, и он продолжал объяснять старообрядчество как продолжение ересей Мартина Армянина и ошибок, сделанных справщиками при патриархе Иосифе1698, признавал подлинность ряда фальсифицированных документов (например, «Деяний на еретика Мартина», сфабрикованных при Петре I1699 и фактически не касался ни исторического происхождения, ни идеологического содержания раскола.

Первым из писателей, заинтересовавшихся подлинным духовным и социальным содержанием раскола, был немец, знаменитый барон Гакстгаузен, посетивший Россию в 1843 г. Он подробно изучил московских и отчасти провинциальных старообрядцев, пришел в восторг от организации и социальных институций Преображенского и Рогожского кладбищ. Барон даже приписал русской общине некоторые черты Преображенского и Рогожского кладбищ, как, например, их хозяйственный успех, способ избрания правления, чувство социальной взаимопомощи1700. Можно достаточно уверенно сказать, что именно знакомство с московскими старообрядческими общинами и убедило почтенного барона в смысле и логике общинного самоуправления. Также дух старообрядчества был в значительной степени приписан им самой общине. Тем самым, наблюдения Гаксгаузена над старообрядческими организациями в значительной степени легли в основу будущих рассуждений славянофилов и народников, и дали основу всей идеологии «русской особости» XIX века.

В самом учении славянофилов мы не находим непосредственных свидетельств влияния старообрядческой идеологии. Приверженность славянофилов к господствующей церкви не позволяла им проявить каких-либо симпатий к старообрядчеству. Но не забудем, что сами Аксаковы вышли, если и не из старообрядческой среды, то из мира, и идеологически, и географически очень близкого к старообрядчеству и его центрам. Дед С.Т. Аксакова, так красочно описанный им под именем Багрова, переселился в Заволжье в одно время с заселением самарских и саратовских заволжских просторов старообрядцами, и любимый им Бугуруслан протекает всего лишь в каких-нибудь 80–90 верстах от Иргиза, в то время центра старообрядчества. Оренбург и Южный Урал в XVIII веке были почти сплошь старообрядческими, и тамошние помещики по укладу жизни и психологии стояли ближе к старообрядцам, чем к московскому или петербургскому дворянству. Не будучи «старообрядцами» по обряду, помещики типа Багрова были почти старообрядцами по психологии и идеологии, и внутренние связи славянофильского мира со старообрядчеством очевидны. Недаром Герцен в «Былом и думах» говорил: «Все раскольники – славянофилы»1701. Славянофилы в значительной степени заимствовали методологию, идеологическую конструкцию и приемы Гердера и Гегеля, но идеи, которыми они пользовались, были, в основном, идеями «Повести о Белом Клобуке» и Денисова, Аввакума и даже Сергея Гнусина. Недаром именно в органе славянофилов «Москвитянине» уже в 1849 г. (ч. IV) появляется первая в русской печати статья священника Ал. Сулоцкого «Протопоп Аввакум». В 1852 г. там же, в № 5, помещается рассказ о сердечном отношении архиепископа московского Августина (Виноградского) к старообрядцу, а в 1854 г. (№ 19) – статья М. Погодина о Никоне и его противниках. Кроме того, в конце 1840-х гг. и начале 1850-х гг. славянофилы постоянно встречались со старообрядцами, устраивая с ними публичные диспуты по вопросам веры, что не мешало близости их оценок прошлого России. В свою очередь, правительственный агент по расколу Липранди уже в 1853 г. заявлял, что славянофилы «в строгом смысле, некоторым образом суть раскольники, но не в отношении религиозном, а в гражданском»1702. Само определение К.С. Аксаковым противостояния Москвы Санкт-Петербургу (с одной стороны – Государство со своей иностранной столицей Петербургом, с другой стороны – Земля, народ со своей русской столицей Москвой1703), несомненно, включало в подлинную Русь-Москву такие организационные оплоты древлего благочестия, как старообрядческие кладбища. Противопоставление народа государству, теория, что народ ответствен за дух и внутреннюю социальную политику страны, а государство – за полицейское спокойствие и внешнюю политику, конечно, восходит корнями к старообрядческому недоверию государству и провозглашению бюрократии и западной культуры порождением Антихриста. Аполитизм старообрядцев («дайте нам покой, дайте нам нашу веру, возможность строить хозяйственную и духовную жизнь по-нашему», с предоставлением государству только дипломатической и полицейской роли) целиком отразился в построениях славянофилов. Сама нелюбовь к Петру, недоверие к Западу, противодействие секуляризации и борьба за единство народа (уже не государства) и церкви, веры и культуры как раз и явились отражением как идеалов боголюбцев 1630–1650-х гг., так и всего смысла старообрядческого движения. Но это ощущение дихотомии народа и государства, общества и власти, противопоставление русскости общества – немецкости правительства не менее характерно и для основателя народничества Герцена. Интересно, что уже в 1839 г. славянофилы стали проповедовать общинный строй, то есть независимость общества от государства, и противопоставление старой аграрной Руси европеизированному городу1704. Герцен в то время смеялся и над крестьянством, и над славянством и даже еще 12 февраля 1844 г. писал: «Славяне везде рабы, везде холопы, – смиренные, пассивные холопы... демократический элемент, на который они (славянофилы) опираются, утрачен: крепостное состояние достаточное доказательство... Демократический элемент не мог выработаться»1705. Но все же Герцен втягивался в борьбу со славянофилами довольно вяло, община и внутренняя нелюбовь к Западу и тогда влекли этого раннего и кратковременного западника.

В первых стычках со славянофилами, начавшихся со статьи В. Белинского «Педант литературной музы», где тот нападал на Шевырева1706, Герцен не участвовал, и даже после антизападнического стихотворения Н.М. Языкова:

Вы люд заносчивый и дерзкий,

Вы опрометчивый оплот

Ученья школы богомерзкой,

Вы все – не русский Вы народ,

когда чуть не дошло до дуэли между Грановским и П. Киреевским1707, Герцен рвет со своими друзьями с тяжелым сердцем: «Мы дружески сказали друг другу, что служим другим богам»1708. И после 1847 г., несмотря на статью Самарина в «Москвитянине» (1847 г.), Герцен со славянофилами больше почти не пререкался. Не Запад и не община, а отношение к власти разделяло Герцена и славянофилов.

<пропуск в тексте>

Герцен о царе и немцах:

Сдвиг 1848 г., когда Герцен разочаровался в социальных возможностях буржуазной Западной Европы, снова приблизил Герцена к славянофильско-старообрядческим установкам. Теперь крестьянство и славяне не кажутся ему ни холопскими, ни смешными.

<пропуск в тексте>

Но все эти отдельные заметки о расколе, разбросанные статьи, неосознанные и косвенные влияния «старообрядческого мира» на славянофилов и на Герцена не имели бы, наверное, большого значения в развитии отношений между русской интеллигенцией и старой верой без выступления А. Щапова в 1857 г. В этом году молодой бакалавр Казанской духовной академии А. Щапов выступил на страницах «Православного собеседника» с работой «О причинах происхождения и распространения раскола, известного под именем старообрядства, во второй половине XVII и первой половине XVIII столетия»1709. Сын великорусского дьячка из сибирской раскольничьей семьи1710 под влиянием своего коллеги профессора С.В. Ешевского и славянофильского журнала «Русская беседа»1711 заинтересовался историей духовной и социальной жизни русского народа. Публикация в «Православном собеседнике» была первым результатом научных изысканий молодого бакалавра и поставила историю раскола в совершенно новую плоскость. В 1858 г. дополненная новым материалом работа вышла отдельным изданием1712 и ввиду большого успеха была переиздана в 1859 г.

«Русский раскол, – писал Щапов1713, – явно сложился из двух начал:

1. Во-первых, собственно, церковного, как секта церковно-обрядовая, несогласная с православной церковью в некоторых богослужебных обрядах;

2. Во-вторых, из начала гражданского или противогосударственного, как секта, восставшая, по собственному выражению раскольников, против новшеств не только церковных, но и гражданских.

Поэтому и источник раскола, прежде всего, надобно искать в духе и направлении церковной и гражданской жизни русского народа в тот период времени, когда раскол зачался, развился и распространился».

Повторяя в общем уже трафаретные объяснения церковных причин раскола, среди которых указывал, следуя шаблону Макария, низкий духовный уровень русской жизни и малокультурность самих старообрядцев, Щапов совершенно по-новому трактовал политическую и социальную стороны старообрядческого движения. Старообрядческие общины (обратите внимание на словосочетание «старообрядческие общины», в которое уже вводился дорогой славянофилам-народникам термин «община») явились объединяющим центром «всех тех, кто одержим был еще старым противогосударственным духом противления гражданской власти, личного произвола и необузданной свободы. А таких людей было в XVII в. и первой половине XVIII в. много»1714; «Развитию раскола особенно содействовал дух противогосударственной вольности и самоуправства, господствовавший в стрельцах и казаках»1715; «Они замышляли основать старообрядческое государство или раскольничью демократию»1716; «Реформы Петра I еще более способствовали усилению народно-демократической оппозиции – раскола»1717; «Как оппозиция чисто народная, демократическая, раскол восставал и против самого устройства и состояния государственного управления» и его злоупотреблений1718. Во введении к книге Щапов резюмировал свои взгляды: «Церковно-гражданский демократизм раскола под покровом мистико-апокалиптического символизма – отрицание реформ Петра Великого... вопль против империи и правительства…; проявление недовольства низших классов населения»1719.

Работа Щапова не только вызвала большое число откликов, в том числе С.М. Соловьева, Бестужева-Рюмина и Добролюбова1720, но и впервые раскрыла глаза русскому обществу на роль раскола в русской истории. Поворот установок левых кругов был особенно радикален: в глазах радикальной интеллигенции раскольники из реакционеров-аршинников почти в одну ночь превратились в борцов за демократию. Вождь радикалов того времени Добролюбов в «Современнике»1721 подчеркивал всю важность щаповского исторического открытия, но нападал на него за монархизм и клерикализм. Несмотря на критику Щапова, статья Добролюбова широко разрекламировала его книгу, приведя к необходимости немедленного второго издания, и еще больше способствовала интересу радикальной интеллигенции к расколу как союзнику по борьбе с царизмом. Некоторые контакты между старообрядцами и интеллигенцией намечались уже и раньше. Создание белокриницкой иерархии, гонения на раскол и мужественное сопротивление старообрядцев еще при Николае I способствовали симпатиям к старообрядцам.

Бакунин был первым представителем левой радикальной интеллигенции, который заинтересовался расколом. Во время своего пребывания в Праге в мае-июне 1818 г. на Первом славянском съезде Бакунин встретил старообрядческого инока Алимпия, одного из наиболее деятельных участников создания белокриницкой иерархии, который своим видом и страстной речью против тирании произвел на участников съезда колоссальное впечатление. Появление этого старообрядца было действительно эффектно: «Камилавочка с венчиком, ряска, манатейка на плечах...» были невиданной еще на Западе реминисценцией старого допетровского наряда русского духовенства1722. Громовая речь Алимпия, направленная против австрийского и русского императоров и уснащенная «выразительными русскими выражениями», не могла не привлечь внимания участников съезда. Когда же пражские бюргеры начали строить баррикады, чтобы оказать сопротивление габсбургским войскам, то Алимпий оказался даже одним из наиболее рьяных организаторов сопротивления1723.

Бакунин еще и через пятнадцать лет, бежав из Сибири в Америку и затем в Англию, вспоминал Алимпия как бойца за народное правое дело1724. Вскоре после Пражского съезда увлечение Бакунина старообрядцами как революционной силой сказалось в его работе «Русские дела», вышедшей отдельной брошюрой в июле 1849 г. «Русский народ, пашущий землю или занятый в промыслах, крепостной, так называемый черный народ расколот более чем на 200 сект, которые все носят политический характер и все сходятся на отрицании существующего порядка вещей и на признании царской власти властью Антихриста. Эти секты, из коих некоторые являются даже коммунистическими с общностью имущества и жен, распространены по всей империи вплоть до Урала, и сильно преследуются, но от этого становятся еще более фанатичными... Первым крупным протестом сельского населения против угнетателей было в 1773–1775 году восстание простого казака Пугачева, который под маскою Петра III трижды собирал пятидесятитысячное войско, взял Казань и продвинулся от Урала до Тамбова. Сектанты составляли его главную силу...»1725

Развитие же оппозиционных настроений среди раскольников, в свою очередь, вело их к установлению контактов с интеллигентами. Молодые старообрядцы во главе с И.И. Шибаевым, вл. Пафнутием, А. Боголеповым говаривали, что Николаю I повезло, что революция 1848 г. не распространилась на Россию, так как «мы все тогда поднялись бы как один человек». Они были готовы бороться за право создания религиозных общин, своей школы и свободу церковной службы1726. В 1856 г., когда рогожские старшины должны были приносить присягу Александру II, произошли даже задержки и трения в связи с нежеланием старообрядцев давать присягу православным священникам1727. Даже такой осторожный человек, как миллионщик, промышленник и книгоиздатель К.Т. Солдатенков, начал налаживать связи с либеральной интеллигенцией и в 1856 г. опубликовал первые сборники стихов Н.П. Огарева и Н.А. Некрасова. Рост оппозиционных настроений среди старообрядцев не ограничивался Москвой, и один из вождей нижневолжского старообрядчества, крупный дубовский купец П.Ф. Макаров говорил о 1848 г. в тех же выражениях, что и «шибаевцы» в Москве: «Если бы у нас открылось то же, что и на Западе, я бы первый поднял меч на дворян и попов»1728. Агентурные сведения сообщали, что после отнятия у старообрядцев Иргиза, их недовольство перешло в «лютую ненависть» к режиму1729. В 1855 г. даже были случаи трудностей с принятием старообрядцами-ополченцами присяги на верность новому государю Александру II, а в Бронницах один ополченец заявил даже, что «не хочет служить государю», и назвал его антихристом1730.

Рост взаимных симпатий старообрядцев и интеллигенции усилился после опубликования щаповской работы и, прежде всего, выразился в сближении старообрядческих купцов Москвы и Петербурга с либеральными оппозиционерами из разночинцев1731 и в обширных публикациях материалов о старообрядчестве. Д.Е. Кожанчиков, Н.С. Тихонравов, С.В. Максимов, Н.И. Попов в 1860–1862 гг. опубликовали богатейшие и до сих пор не утратившие свою ценность материалы по расколу, среди которых впервые увидевшие свет «Повесть о Белом Клобуке», «Житие» Аввакума, «Повесть об отцех и страдальцех соловецких» и многие другие ценнейшие литературные и исторические источники1732. Уже сами факты передачи раскольниками своих старинных книг и документов для публикации интеллигентами-радикалами свидетельствовали о растущем сближении и взаимном доверии. Особенно важную роль в контактах старообрядцев с левой интеллигенцией играли Д.Е. Кожанчиков и С.В. Максимов, которые были близки как с петербургскими и московскими старообрядцами (с одной стороны), так и с кругами, возглавляемыми Чернышевским, Добролюбовым, Серно-Соловьевичем – с другой1733.

Растущие взаимные симпатии старообрядцев и левых кругов выразились и в регулярной пересылке интеллигентским и либеральным чиновничеством материалов о старообрядчестве Герцену в Лондон, и в росте простарообрядческих настроений в самой лондонской группе Герцена1734.