В.К. Петросян (Вадимир). Гармоническая социалистическая индустриализация 1917-1941 гг. Альтернативный взгляд. В 5-ти тт. Том 1
Аннотация
Настоящее пятитомное исследование посвящено одному из главных вопросов российской истории XX века: существовал ли после 1917 года иной путь ускоренной индустриализации России — без хозяйственного разгрома первых послереволюционных лет, массового уничтожения и изгнания человеческого капитала, насильственной коллективизации, голода, систематического подавления экономической инициативы и чрезвычайно высокой социальной цены сталинской мобилизационной модели?
Авторская гипотеза состоит в том, что такой путь существовал.
Россия обладала огромными природными ресурсами, многочисленным населением, крупным внутренним рынком, сложившимися инженерными, научными и предпринимательскими школами, значительным промышленным потенциалом, развитой транспортной системой и исключительно выгодным географическим положением между крупнейшими рынками Европы и Азии. Главной проблемой была не абсолютная нехватка ресурсов, а неэффективная система их соединения, воспроизводства и ускоренного превращения в человеческий, технологический и производственный капитал.
В работе предлагается альтернативная модель — гармоническая социалистическая индустриализация, основанная не на противопоставлении государства и рынка, плана и прибыли, социальной политики и экономической эффективности, гражданского производства и оборонной промышленности, а на их целенаправленном соединении в единую саморазвивающуюся систему.
Государство в этой модели не пытается административно определить миллионы хозяйственных решений. Оно задаёт стратегическое направление развития, создаёт финансовые и институциональные механизмы, при которых наиболее выгодными становятся именно те решения предприятий, которые одновременно повышают производительность труда, технологический уровень страны, экспортную конкурентоспособность, реальные доходы населения и обороноспособность.
Одним из центральных принципов предлагаемой системы является сохранение и расширенное воспроизводство человеческого капитала. Инженер, учёный, квалифицированный рабочий, врач, преподаватель, предприниматель, агроном, офицер, конструктор и организатор производства рассматриваются не как представители враждебных классов, а как важнейший производительный ресурс государства. Вместо политики социального уничтожения предлагается национальный договор развития, основанный на профессионализме, социальной мобильности, достойной оплате труда, образовании, защите личности и возможности участвовать в строительстве новой страны независимо от происхождения и прежней политической принадлежности.
Особое место занимает проблема сельского хозяйства. Работа рассматривает возможность индустриализации, при которой деревня не превращается в объект принудительного изъятия ресурсов. Рост товарного производства обеспечивается сочетанием налогообложения, свободного обмена, кооперации, доступного кредита, массового производства сельскохозяйственных машин, инструментов и потребительских товаров. Вместо разрушения стимулов крестьянина государство стремится сделать увеличение производства экономически выгодным самому производителю.
Ключевой альтернативой сырьевой и зерновой мобилизации становится масштабная экспортная индустриализация.
Россия могла экспортировать не только хлеб, лес, нефть, руду и золото, но последовательно подниматься по лестнице добавленной стоимости:
лес ; пиломатериалы ; фанера ; мебель и строительные конструкции;
металл ; проволока ; метизы ; инструмент ; сельскохозяйственные машины;
двигатели ; генераторы ; насосы ; автомобили ; самолёты;
тиски и дрели ; токарные и фрезерные станки ; автоматические машины ; производственные линии;
простые измерительные приборы ; промышленная метрология ; датчики ; контроллеры ; автоматизация;
сырьевая добыча ; буровое оборудование ; комплексные нефтегазовые и промышленные системы.
Высшей формой такого экспорта становится уже не продажа отдельного товара, а экспорт самой индустриализации: типовых фабрик, лесопильных комплексов, метизных предприятий, энергетических установок, производственных линий и заводов «под ключ».
В работе вводится концепция «экспорта внутри экспорта»: создание за рубежом совместных предприятий, использующих советское оборудование и технологии. Советская машина в такой системе перестаёт приносить валюту только в момент продажи. Она превращается в производительный зарубежный актив, генерирующий прибыль, спрос на запасные части, новые станки, модернизацию, инженерные услуги и следующие поколения оборудования.
Важнейшим элементом модели становится широкое привлечение иностранного капитала. Вместо экономической изоляции предполагается конкуренция американских, немецких, французских, итальянских, британских и других компаний за доступ к российскому рынку, сырью, рабочей силе и совместным производствам. Иностранный партнёр должен приносить не только деньги, но и технологии, производственный менеджмент, патенты, инженерные школы, стандарты качества, маркетинговые знания и международные каналы сбыта.
Одновременно государство создаёт Глобальную систему технологического опережения — постоянно действующую сеть изучения мировых рынков, технологий и конкурентов.
Её задача состоит не только в том, чтобы выяснять, что сегодня производят Ford, General Motors, Zeiss, ведущие американские станкостроители или немецкие химические компании. Она должна определять недостатки существующих изделий, выявлять ещё не удовлетворённый спрос и заранее формулировать задания советским конструкторским бюро:
не скопировать лучший мировой продукт, а создать его следующее поколение — более дешёвое, надёжное, технологичное и удобное для массового производства.
Покупка технологий, лицензирование, совместные предприятия, изучение патентов, международные выставки, приглашение иностранных инженеров, приобретение образцов и обратный инжиниринг объединяются с собственной фундаментальной наукой и сетью опережающих конструкторских бюро.
Тем самым догоняющая индустриализация должна постепенно превращаться в опережающую.
Не менее важной частью системы является новая финансовая архитектура: государственный Банк развития, специальный инвестиционный контур, проектное финансирование, валютно-технологический фонд и система приоритетов, при которой предприятие получает тем более благоприятные условия, чем выше внутренняя добавленная стоимость, технологическая сложность и экспортная конкурентоспособность его продукции.
Вводится принцип технологического эскалатора: государственная поддержка постоянно перемещается вверх по производственной цепочке. Экспорт круглого леса постепенно уступает место фанере и готовым изделиям; экспорт металла — инструменту и машинам; экспорт нефти — оборудованию для её добычи и переработки; экспорт отдельных машин — целым производственным системам.
Особое внимание уделяется развитию массового автомобилестроения, моторостроения и гражданской авиации. Рассматриваются возможности совместных автомобильных предприятий с крупнейшими зарубежными производителями, создание массового семейства автомобилей, грузовиков и тракторов, а также превращение простого учебного самолёта типа У-2 в исходную платформу целого семейства гражданских машин — учебных, сельскохозяйственных, санитарных, почтовых, транспортных и экономичных лёгких монопланов.
Массовая гражданская авиация рассматривается одновременно как коммерческий экспортный сектор, средство территориальной связности страны, школа пилотов и механиков и экономическая база будущего авиационного военно-промышленного комплекса.
Такой же принцип распространяется на всё оборонное производство.
В предлагаемой модели ВПК не возникает в конце индустриализации как отдельная сверхдорогая надстройка над гражданской экономикой. Он развивается с первых лет как параллельный инновационный и технологический контур, тесно связанный с автомобилестроением, двигателестроением, приборостроением, станочным производством, оптикой, радиотехникой, электротехникой, химией, металлургией и другими отраслями двойного назначения.
Массовый гражданский рынок обеспечивает огромные серии, снижает себестоимость, поддерживает производственные мощности и выращивает кадры. Военный сектор, в свою очередь, создаёт спрос на предельные характеристики и ускоряет технологическое развитие гражданской промышленности.
Исследование принципиально не строится на предположении о существовании неизвестных эпохе технологий или идеальных руководителей.
Для каждой крупной контрфактической гипотезы ставятся вопросы:
существовала ли соответствующая технология; кто её уже применял; какие предприятия являлись мировыми лидерами; сколько стоила продукция; каков был объём рынка; какими компетенциями располагала Россия; какие иностранные компании реально сотрудничали с СССР; какую именно институциональную развилку необходимо было изменить, чтобы реализовать альтернативный сценарий?
Исторические аналоги, реальные конкуренты и количественные сопоставления используются одновременно и как доказательство возможности предлагаемой стратегии, и как средство ограничения чрезмерно оптимистических предположений.
Первые два тома исследуют реальную историческую траекторию — разрушительный экономический разрыв 1917–1924 годов и последующую форсированную индустриализацию 1920–1930-х годов, её достижения, внутренние противоречия и человеческую цену.
Третий том формулирует институциональную и экономическую теорию гармонической социалистической индустриализации.
Четвёртый представляет её как конкретную историческую программу 1917–1941 годов: поэтапно, по отраслям и ключевым технологическим платформам.
Пятый том содержит статистическую и расчётную базу исследования: международные сопоставления, отраслевые модели, исторические аналоги, карты технологий и рынков, перечни потенциальной экспортной продукции и альтернативные сценарии роста населения, ВВП, производительности, экспорта, технологического и военного потенциала.
Главный вопрос всего исследования поэтому звучит шире, чем вопрос об индустриализации:
могла ли Россия построить систему, в которой сохранение людей, повышение благосостояния, предпринимательская инициатива, мировой рынок, иностранный капитал, научно-техническое заимствование, собственные инновации и обороноспособность не противоречат друг другу, а образуют единый механизм ускоренного развития?
Предлагаемый в книге ответ состоит в том, что именно создание такого механизма могло стать главной альтернативой исторической мобилизационной модели.
Не изъятие ради развития, а воспроизводство ради развития.
Не закрытие от мирового рынка, а использование мирового рынка как двигателя индустриализации.
Не догоняющее копирование, а ускоренное обучение и опережающий инжиниринг.
Не человек как расходный материал индустриализации, а человек как её главный капитал.
В конечном счёте книга исследует возможность принципиально иной России к 1941 году — более населённой, более образованной, более производительной, технологически развитой, экспортно ориентированной и одновременно значительно лучше подготовленной к большой войне.
********
© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].
При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны
Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи).
*********
В.К. Петросян (Вадимир). Гармоническая социалистическая индустриализация 1917-1941 гг. Альтернативный взгляд. В 5-ти тт. Том 1
Оглавление пятитомника
ТОМ I
РЕВОЛЮЦИЯ РАЗРУШЕНИЯ
Россия и СССР, 1917–1924 гг.: экономическая катастрофа, человеческие потери и упущенная альтернатива
Введение. Что именно мы исследуем
Великая историческая развилка 1917 года
Можно ли моделировать альтернативную историю экономически
Принцип минимального контрфактического изменения
Исторический аналог как способ проверки альтернативы
Что считать успехом индустриализации
Человеческий капитал как главный производительный ресурс
Россия 1917 года: стартовая точка исследования
Часть I. Россия, полученная большевиками
Население и демографический потенциал Российской империи
Национальный доход и структура экономики
Российская промышленность к 1917 году
Металлургия и машиностроение
Электроэнергетика
Железные дороги и транспортная система
Морские порты и внешняя торговля
Сельское хозяйство
Земельный вопрос
Банковская и финансовая система
Частный капитал и предпринимательство
Кооперативное движение
Военная промышленность Первой мировой войны
Наука и высшая школа
Инженерный корпус
Врачи, преподаватели и специалисты
Офицерский корпус как носитель организационного капитала
Что Россия реально могла взять с собой в XX век
Часть II. Октябрьская экономическая революция
Ленинская экономическая доктрина
От политической революции к революции собственности
Национализация банков
Национализация промышленности
Ликвидация предпринимательского класса
Разрушение контрактных отношений
Государство против рынка
Государство против профессиональной автономии
Классовый подход к специалисту
Экономика чрезвычайных мер
Разрушение доверия как экономического института
Часть III. Военный коммунизм
Продразвёрстка
Запрет нормального товарообмена
Натурализация хозяйства
Денежный распад
Милитаризация труда
Централизация распределения
Разрушение стимулов крестьянского производства
Разрушение стимулов промышленного труда
Транспортный коллапс
Топливный кризис
Промышленный спад
Город без продовольствия
Деревня против государства
Экономическая логика крестьянских восстаний
Часть IV. Гражданская война и цена распада
Причины и участники Гражданской войны
Ответственность сторон: как избежать упрощения
Территориальный распад хозяйственного пространства
Военные разрушения
Разрушение транспорта
Срыв снабжения
Голод и эпидемии
Красный террор и его экономические последствия
Белый террор и военное насилие
Массовая смертность
Демографическая яма
Утрата трудоспособного населения
Потерянные рождения
Цена одного погибшего человека в будущих человеко-годах
Часть V. Утраченная Россия людей
Эмиграция после революции
Инженеры
Учёные
Врачи
Университетская профессура
Предприниматели
Банкиры и коммерсанты
Управленцы
Офицеры
Технические специалисты
Эффект разрыва инженерных школ
Потеря наставников и межпоколенческой передачи знаний
Человек как невосполнимый основной капитал
Сколько будущего производства могла потерять Россия вместе с людьми
Часть VI. НЭП: вынужденное возвращение экономики
Кризис военного коммунизма
Поворот 1921 года
Налог вместо продразвёрстки
Возвращение торговли
Возвращение денежного обращения
Частный предприниматель эпохи НЭПа
Кооперация
Восстановление сельского хозяйства
Восстановление промышленности
Денежная стабилизация
Иностранные концессии
Смешанные общества
Первые попытки технологического сотрудничества с Западом
Что доказал НЭП
Что к этому времени уже было потеряно
Часть VII. Несостоявшийся альтернативный Октябрь
Национальный контракт развития
Земля крестьянам без экономической войны с деревней
Восьмичасовой рабочий день и социальное государство
Свобода торговли при стратегическом государственном регулировании
Сохранение банковской системы
Сохранение инженеров и предпринимателей
Государственная защита профессионала
Патриотическая мобилизация старых специалистов
Конверсия военных заводов
Товары для деревни вместо реквизиций у деревни
Топоры, пилы, плуги, гвозди и сельскохозяйственный инструмент
Первые экспортные производства
Иностранный капитал как союзник развития
Могла ли Гражданская война быть менее масштабной
Альтернативная Россия к 1924 году
Заключение. Цена Великого разрыва
ТОМ II
ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ
Форсированная индустриализация 1924–1941 гг.: достижения, диспропорции и цена мобилизационной модели
Введение. Почему СССР действительно нуждался в индустриализации
Военная угроза
Технологическое отставание
Машины, которых не было
Валюта, которой не хватало
Ограниченность внутреннего накопления
Почему нельзя просто отрицать необходимость ускорения
Часть I. Формирование сталинской модели
Борьба экономических стратегий после Ленина
НЭП и пределы политической терпимости к рынку
Индустриализация как политический проект
Первая пятилетка
Государственная концентрация инвестиций
План как директива
Административное распределение ресурсов
Приоритет группы «А»
Тяжёлая промышленность как центр системы
Часть II. Великая стройка
Электрификация
Металлургия
Уголь
Нефть
Химическая промышленность
Тракторостроение
Автомобильная промышленность
Станкостроение
Авиационная промышленность
Железнодорожное машиностроение
Новые промышленные районы
Новые города
Часть III. Запад строит советскую индустрию
Советская технологическая зависимость начала индустриализации
Amtorg
Американские инженеры
Ford
General Motors и конкурирующие предложения
Американские архитектурно-инженерные фирмы
Германская технологическая кооперация
Итальянские, французские и другие технологии
Лицензии
Патенты
Импорт станков
Импорт целых производственных систем
Советские инженеры за рубежом
Как СССР учился у капиталистической промышленности
Часть IV. Коллективизация как механизм изъятия
Великий перелом в деревне
Ликвидация индивидуального хозяйства
Раскулачивание
Колхозная система
Заготовительные кампании
Принудительное изъятие продовольствия
Крестьянское сопротивление
Подавление восстаний
Уничтожение хозяйственной мотивации
Скот и основные фонды деревни
Миграционные ограничения
Часть V. Голод и демографическая цена
Причины голода начала 1930-х
Государственная политика и природные факторы
Заготовки и продовольственная доступность
Экспорт и валютные потребности
Массовая смертность
Потерянные рождения
Потеря рабочей силы
Потеря будущего внутреннего рынка
Долгосрочная цена демографического провала
Часть VI. Валюта индустриализации
Зерновой экспорт
Нефть
Лес
Руды и сырьё
Золото
Продажа культурных ценностей
Валютные ограничения
Что именно приобреталось за границей
Доллар как невидимый ресурс пятилетки
Сколько стоил технологический импорт
Часть VII. Что сталинская индустриализация действительно создала
Рост промышленного производства
Рост энергетики
Машиностроительная база
Советское станкостроение
Автомобилизация
Тракторный парк
Авиационная промышленность
Химия
Новые инженерные кадры
Массовое техническое образование
Формирование ВПК
Мобилизационный потенциал к 1941 году
Часть VIII. Системные издержки
Вал вместо качества
Производительность капитала
Производительность труда
Дефицит
Низкое качество гражданской продукции
Штурмовщина
Брак
Неритмичность производства
Сверхцентрализация
Информационный кризис плановой экономики
Мягкие бюджетные ограничения
Отсутствие полноценного потребительского сигнала
Цена гигантомании
Часть IX. Репрессии как экономический фактор
Репрессии инженеров
Репрессии военных специалистов
Репрессии управленцев
Большой террор
Уничтожение институциональной памяти
Страх как стимул
Страх как тормоз инноваций
Экономическая цена управленческой покорности
Часть X. Сильнейшие аргументы в защиту сталинской модели
«Другого времени не было»
«Другого источника капитала не было»
«Без коллективизации не было бы тяжёлой промышленности»
«Только принуждение позволяло концентрировать ресурсы»
«Только план мог подготовить страну к большой войне»
«Рынок привёл бы к зависимости от Запада»
Что в этих аргументах действительно сильно
Что можно проверить количественно
Часть XI. Экспорт вместо голода
Можно ли было получить ту же валюту иначе
Сырьё и добавленная стоимость
Лес как первый экспортный индустриальный кластер
Фанера вместо кругляка
Мебель и строительные элементы
Метизы вместо металла
Инструмент вместо полуфабриката
Машины вместо сырья
Человек как экспортный капитал
Сохранённый крестьянин как будущий рабочий и покупатель
Экспортный рубль и его развивающий эффект
Сколько валюты можно было получить без разрушения деревни
Заключение. Был ли сталинский путь единственно возможным?
ТОМ III
МАШИНА ОПЕРЕЖАЮЩЕГО РАЗВИТИЯ
Теория гармонической социалистической индустриализации
Введение. Не «добрый сталинизм», а другая экономическая архитектура
Что означает гармоничность
Человек, рынок, государство и технология
Государство развития
Почему тотальное директивное планирование не требуется
Основные суперинституты системы
Часть I. Национальный контракт развития
Социализм без классового уничтожения
Право на труд и право на инициативу
Защита собственности и контрактов
Государственный сектор
Кооперативный сектор
Частный сектор
Совместные предприятия
Профессиональная автономия
Социальная мобильность
Доверие как производительный капитал
Часть II. Параметрическое планирование
Государство управляет правилами, а не каждым заводом
Цена как информационный сигнал
Прибыль как инструмент отбора
Государственные технологические приоритеты
Как сделать выгодным то, что нужно стране
Налоговые коэффициенты
Кредитные коэффициенты
Инвестиционные приоритеты
Транспортные тарифы
Валютные стимулы
Конкуренция за государственную поддержку
Часть III. Двухконтурная финансовая система
Потребительский рубль
Инвестиционный рубль
Государственный банк развития
Дешёвый долгосрочный кредит
Почему нулевой процент не означает бесплатные ресурсы
Реальные ограничения: металл, цемент, энергия, люди и станки
Совет производительных инвестиций
Экспертиза проектов
Ответственность за провал
Банкротство и реструктуризация
Финансовая дисциплина социалистической экономики
Часть IV. Национальная экспортно-инвестиционная машина
Экспорт как мотор развития
Центральный экспортный концерн
Частно-государственные экспортные компании
Валютно-технологический фонд
Почему валютная выручка не должна сразу растворяться в бюджете
Самофинансирование экспортного сектора
Реинвестиция валюты
Экспортное кредитование
Страхование экспортных рисков
Международная торговая разведка
Часть V. Технологический эскалатор
Почему экспорт сырья не должен быть вечным
Внутренняя добавленная стоимость
Технологическая сложность
Маржа
Производительность труда
Обучающий эффект
Военный мультипликатор
Премии за сложность
Постепенное снижение льгот для простого экспорта
Почему нельзя преждевременно запрещать сырьевой экспорт
Динамическое изменение приоритетов
Мировой покупатель как контролёр качества
Часть VI. Глобальный супермаркетинг
Изучать не только рынок, но и неудовлетворённый спрос
Международная сеть торгово-технологических представительств
Анализ цен
Анализ конкурентов
Анализ жалоб покупателей
Поиск будущих рынков
Прогнозирование новых товарных категорий
Международные выставки
Каталоги и техническая пресса
Формирование задания конструктору из потребности рынка
Часть VII. Глобальная система технологического опережения
Кто лучший в мире сегодня
Что можно купить
Что можно лицензировать
Что можно получить через совместное предприятие
Покупка лучших образцов
Патентная разведка
Научно-техническая разведка
Закрытая технологическая разведка
Обратный инжиниринг
Центры сравнительных испытаний
Почему копирование является только первой ступенью
Часть VIII. Опережающий инжиниринг
Конструкторское бюро нового типа
Конструктор и технолог в одной команде
Проектирование сразу под массовое производство
Принцип простоты
Минимизация деталей
Унификация
Модульность
Ремонтопригодность
Быстрое прототипирование эпохи 1920–1930-х
Опытные заводы
Параллельное проектирование следующего поколения
Принцип «мировой лидер — локализация — опережение»
Метод Грабина как один из исторических ориентиров
Часть IX. Иностранный капитал как производительный союзник
Почему капиталисту выгодна индустриализация СССР
Концессия нового типа
Совместное предприятие
50/50 и альтернативные модели собственности
Иностранный партнёр как маркетинговая сеть
Иностранный партнёр как носитель технологии
Иностранный партнёр как школа менеджмента
Локализация
Подготовка советских специалистов
Ограниченная эксклюзивность
Конкуренция Ford, GM, Fiat и других компаний за советский рынок
Часть X. Экспорт внутри экспорта
Экспорт оборудования
Экспорт типового предприятия
Советское оборудование как доля зарубежной компании
Совместные заводы за рубежом
Зарубежная прибыль
Запчасти и сервис как постоянный экспорт
Лицензирование
Франшиза технологической платформы
Советская промышленная экосистема за границей
«Завод в ящиках»
Часть XI. От сырья к экспорту индустриализации
Лесной кластер
Глубокая деревообработка
Фанера и клеёные конструкции
Бумага и целлюлоза
Метизы
Проволока и ограждения
Инструмент
Сельскохозяйственные машины
Станки
Производственные линии
Буровое оборудование
Насосы и компрессоры
Генераторы
Автомобили и тракторы
Приборы
Экспорт предприятий под ключ
Часть XII. Массовая моторизация
Универсальный двигатель как промышленная платформа
Русско-американский автомобильный концерн
Массовый автомобиль
Лёгкий грузовик
Средний грузовик
Тяжёлый грузовик
Трактор
Стационарный двигатель
Сеть поставщиков
Подшипники
Электрооборудование
Шины
Ремонтная экономика
Моторизация как мобилизационный резерв
Часть XIII. Воздушный автомобиль
У-2 как исходная технологическая платформа
Почему нужен не только исторический У-2
Учебная серия
Сельскохозяйственная серия
Санитарная серия
Почтовая серия
Грузовая серия
Экономичный моноплан
Самолётокомплекты
Лицензионная сборка
Авиационный сервис
Воздушное такси
Массовое обучение пилотов
Экспорт гражданской авиации
Моторостроение как главный скрытый результат
Часть XIV. Станкостроительная революция
Тиски как первая школа точности
Дрели
Сверлильные станки
Простые токарные станки
Фрезерные станки
Шлифование
Прессы
Револьверные станки
Автоматы
Специализированные станки
Комплектные линии
Станок как мультипликативный экспортный товар
СССР как экспортёр производительности
Часть XV. Приборная революция
Приборостроение как нервная система индустрии
Российское наследие Однера
Арифмометры
Логарифмические линейки
Микрометры и измерительный инструмент
Манометры
Термометры
Тахометры
Электроизмерительные приборы
Лабораторное оборудование
Научные приборы
Датчики
Регистраторы
Контроллеры
Промышленная автоматика
Электромеханическая вычислительная техника
Метрология и стандарты
Часть XVI. Энергетика малой мощности
Электричество там, где нет сети
Переносной генератор
Универсальная моторная платформа
Насосы
Компрессоры
Фермерская электростанция
Строительная электростанция
Геологическая электростанция
Мобильная промышленная энергетика
Экспорт «электричества в ящике»
Часть XVII. Буровой и нефтесервисный кластер
Нефть как рынок оборудования
Советско-американское буровое СП
Буровые установки
Насосное оборудование
Компрессорное оборудование
Трубная промышленность
Приборы для добычи
Геологоразведка
Экспорт нефтесервиса
От экспорта нефти к экспорту технологий добычи
Часть XVIII. Человеческий капитал
Старая инженерная школа
Возвращение эмигрантов
Массовое техническое образование
Профессиональные училища
Инженерные университеты
Научные центры
Зарубежная стажировка
Мастер и квалифицированный рабочий
Предприниматель как поисковый механизм экономики
Оплата за квалификацию
Социальный лифт индустриальной державы
Часть XIX. Самофинансирующийся экспортно-инновационный ВПК
Почему ВПК развивается с самого начала
Dual-use промышленность
Военная научно-техническая разведка
Специализированные КБ
Экспериментальные производства
Гражданская серия как школа военной серии
Военный экспорт как источник масштаба
Экспорт и снижение себестоимости
Автомобильная промышленность и армия
Гражданская авиация и ВВС
Приборостроение и системы управления
Станкостроение и производство вооружений
Мобилизационная промышленная сеть
Заключение. Государство, которое учится быстрее мира
ТОМ IV
РОССИЯ-1941
Практическая программа гармонической социалистической индустриализации
Введение. От экономической теории к исторической программе
Часть I. 1917–1918 гг. Сохранить страну
Экономическая программа первых ста дней
Земля и крестьянство
Рабочее законодательство
Сохранение специалистов
Сохранение предпринимателей
Сохранение банков
Денежное обращение
Налоговая система
Государственный заказ
Конверсия военной промышленности
Товары первой необходимости
Экспортный штаб
Международная экономическая политика
Часть II. 1919–1921 гг. Индустриализация в условиях войны
Экономика военного времени без военного коммунизма
Транспорт
Продовольствие
Налог вместо реквизиции
Кооперативная торговля
Северный лесной кластер
Архангельский экспортный узел
Петроградский промышленный узел
Метизы
Инструмент
Конверсия оружейных и военных производств
Первые экспортные валютные потоки
Часть III. 1922–1924 гг. Запуск институтов
Денежная реформа
Государственный банк развития
Инвестиционный контур
Экспортная корпорация
Валютно-технологический фонд
Глобальный супермаркетинг
Первые совместные предприятия
Система привлечения иностранных специалистов
Государственная техническая разведка
Первые опытные КБ
Часть IV. 1925–1928 гг. Первая волна массовой индустриализации
Электроэнергетика
Массовое строительство
Цемент
Сталь
Проволока и метизы
Инструмент
Малые двигатели
Генераторы
Насосы
Сельскохозяйственные машины
Автомобили
Тракторы
Начальное станкостроение
Приборостроение
У-2 и гражданская авиационная программа
Часть V. Международная производственная сеть
Советско-американские предприятия
Ford и альтернативный автоконцерн
Другие автомобильные партнёры
Буровой концерн
Зарубежные лесопилки
Зарубежные метизные предприятия
Советские генераторы за рубежом
Производственные линии на экспорт
Экспорт оборудования как вклад в капитал СП
Советская сервисная сеть
Часть VI. 1929–1932 гг. Великая депрессия как исторический подарок
Что произошло на мировом рынке капитала
Покупка дешёвого оборудования
Покупка патентов и лицензий
Переманивание инженеров
Финансирование западных партнёров
Покупка долей в технологических компаниях
Импорт целых конструкторских школ
Расширение автомобильной промышленности
Расширение станкостроения
Расширение приборостроения
Экспорт вместо хлебозаготовительного насилия
Сохранение деревенского рынка
Часть VII. 1933–1936 гг. От освоения к опережению
Второе поколение советских станков
Второе поколение автомобилей
Второе поколение тракторов
Новая серия двигателей
Экономичный гражданский моноплан
Международная сеть авиационного сервиса
Приборные комплексы
Промышленная автоматика
Советские заводы «под ключ»
Экспорт технологических систем
Рост производительности труда
Рост реальных доходов
Часть VIII. 1937–1940 гг. Машина ускоренного опережения
Мировая технологическая карта
Сравнение с США
Сравнение с Германией
Выбор отраслей для мирового лидерства
Передовое станкостроение
Передовое приборостроение
Электротехника
Радиотехника
Оптика
Химия
Новые материалы
Авиационное моторостроение
Автомобильное моторостроение
Автоматизированные производственные линии
Производительность капитала
Экспорт высокотехнологичной продукции
Часть IX. Параллельное развитие оборонной мощи
ВПК без разрушения гражданской экономики
Мобилизационные стандарты
Гражданские заводы двойного назначения
Массовая автомобильная база армии
Массовая авиационная база
Радио и связь
Приборы
Оптика
Металлургия специальных материалов
Станочный резерв
Военный экспорт
Кадровый резерв
Часть X. 1941 год: исторический эксперимент
Население альтернативного СССР
Человеческий капитал
ВВП
ВВП на душу населения
Промышленное производство
Производительность труда
Электроэнергетика
Сельскохозяйственная производительность
Автомобильный парк
Тракторный парк
Гражданская авиация
Станочный парк
Приборная промышленность
Экспорт
Валютные резервы
Реальные доходы населения
Образование и наука
Военно-промышленный потенциал
Часть XI. Две модели перед большой войной
Исторический СССР
СССР гармонической индустриализации
Население против потерь населения
Моторизация
Связь
Авиация
Промышленная мобильность
Ремонтные возможности
Качество офицерского и инженерного корпуса
Мобилизационная устойчивость
Какой СССР был бы сильнее в 1941 году
Заключение. Альтернативная цена русского XX века
ТОМ V
АТЛАС И ДОКАЗАТЕЛЬНАЯ БАЗА ГАРМОНИЧЕСКОЙ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ
Статистика, модели, исторические аналоги, конкуренты и расчёты
Часть I. Методология доказательства
Правила контрфактического анализа
Историческая реализуемость
Классы доказательности A–D
Принцип исторического benchmark
Метод международного аналога
Метод технологического аналога
Анализ цен
Сопоставление валют
Сопоставление производительности
Диапазоны неопределённости
Часть II. Статистический атлас России и СССР
Население
Демография
Занятость
ВВП и национальный доход
Сельское хозяйство
Промышленность
Энергетика
Металлургия
Машиностроение
Транспорт
Экспорт
Импорт
Инвестиции
Доходы населения
Образование
Наука
Военная промышленность
Часть III. Потери человеческого капитала
Погибшие
Эмигрировавшие
Репрессированные
Потерянные рождения
Потерянные человеко-годы
Потерянные специалисты
Потерянная квалификация
Потерянный внутренний спрос
Демографические сценарии до 1941 года
Часть IV. Международный атлас
США
Германия
Великобритания
Франция
Италия
Чехословакия
Швеция
Япония
Китай как рынок
Латинская Америка как рынок
Ближний Восток как рынок
Часть V. Атлас исторических аналогов и конкурентов
Ford
General Motors
Fordson
Fiat
Piper
Aeronca
Heath
Поликарпов и У-2
Odhner
Brunsviga
Zeiss
Foxboro
Американское станкостроение
Европейское станкостроение
Производители генераторов
Производители бурового оборудования
Лесопильные системы
Метизные производства
Часть VI. Паспорта контрфактических отраслей
Для каждой отрасли:
исходная российская база;
мировой лидер;
основные конкуренты;
уровень технологии;
размер рынка;
международные цены;
капиталоёмкость;
трудоёмкость;
сырьевая база;
транспортные издержки;
возможное советское преимущество;
необходимый технологический импорт;
срок освоения;
экспортный потенциал;
технологический мультипликатор;
значение для ВПК;
класс исторической реализуемости.
Часть VII. 300 экспортных товаров гармонической индустриализации
Лес и деревообработка
Бумага и упаковка
Метизы
Проволока
Инструмент
Сельскохозяйственные машины
Потребительские товары
Электротехника
Генераторы
Насосы
Компрессоры
Автомобили
Тракторы
Авиация
Приборы
Станки
Производственные линии
Буровое оборудование
Нефтесервис
Химическое оборудование
Часть VIII. Технологические лестницы
Лесная
Метизная
Инструментальная
Машиностроительная
Автомобильная
Авиационная
Станкостроительная
Приборная
Электротехническая
Нефтегазовая
Химическая
Вычислительная
Часть IX. Модели совместных предприятий
Россия—США
Россия—Германия
Россия—Италия
Россия—Франция
Производство внутри СССР
Производство за рубежом
Оборудование в обмен на долю капитала
Лицензионная модель
Франчайзинговая модель
Международная сервисная сеть
Часть X. Экономико-математическая модель альтернативного СССР
Исходный сценарий 1917 года
Консервативный сценарий
Базовый сценарий
Ускоренный сценарий
Население
Капитал
Производительность
Экспорт
Валютная выручка
Импорт оборудования
Инвестиции
Потребление
Реальные доходы
ВВП
ВВП на душу населения
Часть XI. Модель технологического опережения
Скорость освоения импортной технологии
Эффект масштаба
Кривая обучения
Изменение себестоимости
Доля экспортного рынка
Реинвестиционный цикл
Эффект совместных предприятий
Эффект глобального супермаркетинга
Опережающий инжиниринг
Время смены поколений продукции
Часть XII. Военно-экономическая модель 1941 года
Моторизация
Авиационная промышленность
Станочный потенциал
Приборы и связь
Ремонтная база
Производство двигателей
Транспорт
Мобилизационные резервы
Возможности быстрого наращивания выпуска
Сравнение с Германией
Часть XIII. Проверка модели на разрушение
Если иностранный капитал приходит медленно
Если США вводят барьеры
Если Германия перестаёт сотрудничать
Если мировой экспорт падает
Если Великая депрессия сильнее бьёт по СССР
Если рост производительности ниже ожидаемого
Если часть технологических проектов проваливается
Если военная угроза возникает раньше
Минимально достижимый результат
Максимально достижимый результат
Где заканчивается доказуемая контрфактика
Справочный аппарат
Хронология 1913–1941 гг.
Указатель предприятий
Указатель технологий
Указатель конструкторов и инженеров
Указатель иностранных компаний
Каталог патентов и лицензий
Каталог советских и иностранных промышленных выставок
Таблицы цен
Таблицы валютных курсов
Таблицы производственных серий
Библиография
Архивные источники
Статистические источники
Именной указатель
Предметный указатель
Вся конструкция пятитомника — одной строкой
Том I — что Россия разрушила и потеряла.
Том II — что СССР всё-таки построил и какой ценой.
Том III — как могла быть устроена принципиально иная машина развития.
Том IV — как эта машина могла работать год за годом с 1917-го по 1941-й.
Том V — чем мы доказываем, что предложенная альтернатива находится в пределах исторической и технологической реальности.
********
ТОМ I
РЕВОЛЮЦИЯ РАЗРУШЕНИЯ
Россия и СССР, 1917–1924 гг.: экономическая катастрофа, человеческие потери и упущенная альтернатива
Введение. Что именно мы исследуем
Эта книга начинается с вопроса, который значительно труднее, чем привычный спор о том, «хорошей» или «плохой» была русская революция.
Вопрос заключается в другом:
что именно произошло с производительным потенциалом России между 1917 и 1924 годами и какая часть понесённых потерь была исторически неизбежной, а какая стала следствием конкретного выбора экономических и политических институтов?
Из этого возникает второй вопрос:
существовала ли в пределах технологий, ресурсов, человеческого капитала и международной обстановки того времени другая экономическая траектория, позволявшая России перейти к ускоренной индустриализации без предварительного разрушения значительной части собственного производительного потенциала?
И наконец, третий:
если такая траектория существовала, к каким экономическим, демографическим, технологическим и военно-промышленным результатам она могла привести страну к 1941 году?
Именно этим вопросам посвящены все пять томов исследования.
Перед нами не попытка доказать, что история «обязана была» пойти иначе. История ничего никому не должна. В ней действуют миллионы людей, сталкиваются интересы и идеи, происходят войны, революции, эпидемии, неурожаи, финансовые кризисы и технологические прорывы.
Контрфактический анализ не позволяет установить, что обязательно произошло бы.
Он позволяет поставить другой, более скромный и научно содержательный вопрос:
что могло произойти при ином наборе решений, если остальные ограничения эпохи сохранялись?
Это различие принципиально.
Мы не собираемся создавать утопическую Россию, где руководители никогда не ошибаются, иностранные государства всегда дружественны, урожаи всегда хороши, гражданские конфликты исчезают по приказу автора, а необходимые технологии чудесным образом возникают за двадцать лет до своего изобретения.
Напротив.
Первая мировая война остаётся.
Глубочайший политический конфликт остаётся.
Распад империи остаётся реальной угрозой.
Вооружённое сопротивление новой власти остаётся возможным.
Неурожаи остаются.
Мировые кризисы остаются.
Технологические ограничения 1920-х годов остаются.
География России остаётся.
Международные конкуренты остаются.
Изменяется прежде всего система экономических решений.
Именно поэтому наша альтернатива должна быть проверяема.
Если предлагается производить автомобиль — необходимо показать автомобиль той эпохи, его цену, технологию и производителя.
Если предлагается экспортировать самолёт — необходимо установить, существовал ли соответствующий мировой рынок и какие самолёты с ним конкурировали.
Если предлагается привлечь американского промышленника — необходимо проверить, соглашались ли американские компании вообще работать с Советской Россией.
Если предполагается иной финансовый механизм — необходимо показать, какие реальные ресурсы он мобилизует и почему не превращается просто в печатание денег.
Если утверждается возможность ускоренного экономического роста — этот рост должен быть разложен на население, производительность, капитал, экспорт, импорт технологий, энергетику, транспорт и человеческий капитал.
И если расчёт показывает, что красивая гипотеза не работает, от неё необходимо отказаться.
Именно в этом смысле перед нами не роман об альтернативной истории.
Перед нами — экономический эксперимент над историей, который невозможно провести в действительности, но можно попытаться реконструировать аналитически.
1. Великая историческая развилка 1917 года
1917 год принято описывать прежде всего как политическую катастрофу или политическое освобождение — в зависимости от позиции автора.
Для нашего исследования он интересен прежде всего как момент смены экономической системы.
Россия вступила в революцию не процветающей страной, внезапно разрушенной несколькими декретами, но и не безнадёжным аграрным пустырём, который только революция могла вывести в современность.
Обе крайности плохо согласуются с историческими данными.
Последние десятилетия Российской империи были периодом интенсивной индустриализации. Экономические историки характеризуют период приблизительно с конца 1880-х до Первой мировой войны как время серьёзных структурных изменений; реконструкция Пола Грегори также показывает более сильные результаты дореволюционной экономики, чем предполагала значительная часть ранней литературы.
Россия к 1913 году обладала крупной промышленностью, банковской системой, международными торговыми связями и огромной транспортной инфраструктурой. Только сеть железных дорог Российской империи без Финляндии составляла к концу 1913 года около 71 тыс. км, причём ещё примерно 13 тыс. км линий находились в строительстве; значительную часть новых линий сооружали частные компании.
Но эта Россия одновременно оставалась сравнительно бедной страной в расчёте на одного жителя, с огромным аграрным сектором, высокой долей сельского населения, недостаточной грамотностью, серьёзными региональными различиями и отставанием от ведущих индустриальных государств по производительности труда и технической оснащённости. Грегори специально подчёркивал двойственность положения: Российская империя занимала высокое место в мировой экономической и военной иерархии во многом благодаря своим размерам, тогда как её показатели на душу населения существенно уступали ведущим западным экономикам.
Следовательно, исходная Россия была одновременно сильной и слабой.
Сильной — масштабом.
Слабой — производительностью.
Сильной — отдельными инженерными, научными и промышленными школами.
Слабой — распространённостью этих достижений на всю экономику.
Сильной — ресурсами и потенциальным внутренним рынком.
Слабой — способностью превращать их в высокий доход на человека.
Именно поэтому вопрос индустриализации действительно стоял перед Россией независимо от того, кто победил бы в революционной борьбе.
Но 1917 год нельзя отделять и от войны.
К моменту Октября экономика уже была серьёзно повреждена Первой мировой войной. Расчёты Андрея Маркевича и Марка Харрисона показывают, что на территории будущего межвоенного СССР реальный национальный доход на душу населения в 1917 году составлял около 76,8% уровня 1913 года, а объём гражданских товаров и невоенных услуг на человека — около 70,9%.
Это чрезвычайно важно для всей дальнейшей книги.
Мы не можем взять Россию 1913 года, сравнить её с Россией 1921 года и всю разницу автоматически записать на счёт большевиков.
Такой приём был бы исторически несостоятелен.
Часть катастрофы уже произошла до Октября.
Первая мировая война поглощала людей, транспорт, металл, продовольствие, государственные финансы и организационные ресурсы. Экономические связи нарушались. Продовольственное снабжение городов ухудшалось. Монархия рухнула в стране, которая уже несколько лет находилась под колоссальным военным напряжением. Маркевич и Харрисон прямо отмечают, что к 1917 году выпуск на человека относительно 1913 года сократился примерно на пятую часть.
Но отсюда начинается вторая часть вопроса.
Что произошло после 1917 года?
По той же реконструкции, национальный доход на душу населения на территории будущего СССР снизился с индекса 76,8 в 1917 году до 47,0 в 1918-м, 40,5 в 1919-м и всего 37,2 в 1921 году при 1913 годе, принятом за 100. Иными словами, экономический спад не просто продолжился: во время Гражданской войны он приобрёл масштаб, существенно превышавший предшествовавшее военное сокращение.
Авторы этой реконструкции называют сочетание Первой мировой и Гражданской войн глубочайшей экономической травмой российского XX века. Национальный доход на человека между 1913 и 1921 годами снизился более чем на три пятых.
Именно здесь находится первая большая развилка нашего исследования.
Не:
могла ли Россия избежать всех последствий мировой войны?
Очевидно, нет.
Не:
могла ли революция пройти совершенно мирно?
Это требует отдельного доказательства и не будет исходной предпосылкой.
А:
должна ли была политическая революция сопровождаться именно такой глубокой хозяйственной дезорганизацией и именно такой системой отношений между государством, крестьянином, предпринимателем, инженером, офицером, торговцем и собственником?
Вот это уже вопрос об институтах.
Именно поэтому 1917 год мы рассматриваем как Великую историческую развилку.
2. Можно ли моделировать альтернативную историю экономически
На первый взгляд вопрос «что было бы, если…» противоречит самой природе истории.
Произошло только одно прошлое.
У нас нет второй России 1917 года, которую можно поместить в лабораторию, провести иной набор реформ и через двадцать четыре года сравнить с реальным СССР.
Но проблема в том, что практически любое причинное историческое утверждение уже содержит скрытую контрфактику.
Если историк пишет:
«железные дороги ускорили экономический рост»,
он фактически утверждает:
«без железных дорог рост был бы ниже».
Если он говорит:
«эта война привела к экономическому кризису»,
это означает:
«без войны экономика развивалась бы иначе».
Если утверждается:
«индустриализация позволила СССР выдержать войну»,
внутри утверждения уже скрывается вопрос:
«что произошло бы без индустриализации?»
Джеймс Фирон показывал, что контрфактические рассуждения являются фундаментальной частью причинного анализа именно там, где исследователь не располагает экспериментом и большим числом непосредственно сопоставимых наблюдений. Реальное сравнение случаев и контрфактическое сравнение являются двумя связанными способами проверки причинных гипотез.
Экономическая история давно использует подобный инструментарий. Классическим примером стала работа Роберта Фогеля о железных дорогах США: вопрос состоял не в том, были ли железные дороги важны, а в том, насколько ниже оказался бы национальный продукт при их отсутствии и использовании следующей доступной транспортной альтернативы. Позднейшие исследования продолжали именно эту традицию количественного моделирования альтернативной инфраструктурной траектории.
В нашем исследовании будет применяться тот же принцип.
Мы не спрашиваем:
был бы другой СССР «лучше»?
Понятие «лучше» без измерителей ничего не означает.
Мы спрашиваем:
сколько людей?
какая производительность?
какой национальный доход?
сколько электроэнергии?
сколько станков?
какой парк автомобилей?
какие экспортные поступления?
какой объём инвестиций?
какая обеспеченность продовольствием?
сколько инженеров и квалифицированных рабочих?
какова мобилизационная способность промышленности?
То есть историческая альтернатива постепенно переводится из языка пожеланий в язык измеряемых ограничений и результатов.
Разумеется, точного значения альтернативного ВВП СССР в 1937 году мы никогда не узнаем.
Но нам и не потребуется ложная точность.
Гораздо честнее построить несколько диапазонов.
Консервативный сценарий.
Базовый сценарий.
Ускоренный сценарий.
А затем спросить:
работает ли предлагаемая система даже при неблагоприятных допущениях?
Если для успеха альтернативы необходимо предположить двадцать пять лет непрерывного роста ВВП по 20–30% ежегодно, без мировых кризисов, без неудачных инвестиций и без военных угроз, такую альтернативу следует отвергнуть.
Если же заметно лучший результат получается при умеренных предположениях, сопоставимых с реальными историческими аналогами, перед нами уже серьёзная исследовательская гипотеза.
Таким будет основной критерий этой книги:
не возможность придумать лучший мир, а устойчивость альтернативной модели к реалистическим ограничениям.
3. Принцип минимального контрфактического изменения
Для борьбы с главной болезнью альтернативной истории — произвольностью — мы вводим принцип минимального контрфактического изменения.
Это не означает, что меняется только один декрет.
Экономические институты связаны между собой, поэтому изменение политики собственности неизбежно воздействует на банковскую систему, торговлю, инвестиции и рынок труда.
Принцип означает другое:
мы изменяем только те элементы истории, изменение которых необходимо для проверки исследуемой гипотезы, и не переписываем остальной мир без необходимости.
Например, если мы хотим исследовать альтернативную экономическую политику большевиков после Октября, нам не требуется предполагать исчезновение германской армии, отмену мировой войны или внезапную дружбу Антанты с Советской Россией.
Если нам нужно проверить эффективность налоговой системы вместо продразвёрстки, мы не должны одновременно предполагать идеальные урожаи.
Если исследуется возможность сохранения инженеров и предпринимателей, нельзя автоматически считать, что весь образованный слой общества немедленно станет политически лоялен новой власти.
Если рассматривается иностранный капитал, нельзя исходить из того, что американские и европейские предприниматели готовы вложить любые суммы просто из симпатии к России.
Каждое их решение должно иметь экономическую мотивацию.
Именно здесь наша модель принципиально отличается от утопии.
Американский капиталист входит в российское предприятие не потому, что внезапно уверовал в социализм.
Он входит туда, если видит:
дешёвое сырьё;
большой рынок;
дешёвую энергию;
приемлемый риск;
юридически защищённую прибыль;
экспортные возможности;
государственные гарантии;
возможность расширить собственный бизнес.
Крестьянин увеличивает товарность производства не потому, что автор объявил его сознательным строителем индустриальной державы.
Он делает это, если дополнительный пуд зерна можно выгодно продать и обменять на плуг, сеялку, ткань, инструмент, строительные материалы или предметы потребления.
Инженер остаётся работать не потому, что обязан разделять политическую идеологию государства.
Он остаётся, если ему предоставляют безопасность, профессиональный статус, ресурсы, достойное вознаграждение и интересную инженерную задачу.
Так строится вся альтернативная модель.
Мы не заменяем насилие моральным чудом.
Мы пытаемся заменить его системой стимулов.
Наиболее серьёзным изменением становится поэтому не появление великого пророка-реформатора.
Им становится изменение самой логики государства.
Вместо вопроса:
«что государство может изъять у общества для достижения своей цели?»
ставится другой:
«как организовать общество так, чтобы достижение государственной цели одновременно становилось выгодным миллионам самостоятельных участников экономики?»
Это и будет главным институциональным отличием гармонической индустриализации от исторической мобилизационной модели.
4. Исторический аналог как способ проверки альтернативы
Второе правило книги ещё жёстче.
Почти каждая крупная альтернативная идея должна иметь исторический аналог.
Если утверждается, что Россия могла создать массовый дешёвый автомобиль, мы ищем Ford.
Если рассматривается дешёвый гражданский самолёт, сравниваем его с реально существовавшими Heath, Aeronca, Piper и другими машинами.
Если предполагается массовое приборостроение — исследуем Odhner, Zeiss, Brunsviga, Foxboro и десятки других производителей.
Если речь идёт о станкостроении — смотрим, какие токарные, фрезерные и автоматические станки уже производились в Соединённых Штатах, Германии, Британии, Чехословакии или Швейцарии.
Если проектируется совместное предприятие — ищем реальные концессии, лицензии, технологические соглашения и иностранные инвестиции.
Это решает сразу несколько задач.
Во-первых, аналог устанавливает технологическую возможность.
Если в 1927 году определённый двигатель уже серийно производится в другой стране, нам не нужно доказывать возможность существования двигателя как такового.
Нужно доказать возможность его покупки, лицензирования, освоения или самостоятельного воспроизведения.
Во-вторых, исторический аналог устанавливает ценовой benchmark.
Можно сколько угодно рассуждать о дешёвом советском самолёте, но без сравнения с ценой американского самолёта и автомобиля слово «дешёвый» бессодержательно.
В-третьих, аналог показывает масштаб рынка.
Если самый успешный реальный производитель продал десять тысяч единиц, предположение о немедленной продаже миллиона требует исключительно сильных дополнительных аргументов.
В-четвёртых, конкурент показывает не только возможность, но и сложность задачи.
Наличие фирмы Zeiss подтверждает существование международного рынка точной оптики, но одновременно показывает, насколько сильным конкурентом пришлось бы столкнуться советской промышленности.
Именно поэтому реальные исторические аналоги будут использоваться в книге не как украшение.
Они являются контрольной группой нашего исторического эксперимента.
Отсюда возникает ещё один принцип:
чем меньше наша альтернативная технология отличается от того, что уже реально существовало в мире в соответствующий год, тем выше её историческая реализуемость.
Есть огромная разница между двумя утверждениями.
Первое:
«СССР в 1925 году мог начать производить современный реактивный пассажирский самолёт».
Это технологический анахронизм.
Второе:
«СССР в 1925–1930 годах мог приобрести лицензию, пригласить иностранных специалистов и организовать массовое производство существующего двигателя или станка».
Это уже требует проверки конкретных финансовых, политических и кадровых условий, но само предположение находится внутри технологического пространства эпохи.
Именно таким образом мы будем последовательно отделять альтернативную историю от технической фантастики.
5. Что считать успехом индустриализации
Одна из самых серьёзных проблем исторических дискуссий об СССР заключается в неопределённости самого слова «успех».
Допустим, производство стали выросло в несколько раз.
Это успех?
Безусловно.
Но если одновременно резко сократилось потребление населения, погибло значительное число людей, сельское хозяйство было дезорганизовано, а произведённый металл использовался с низкой эффективностью — достаточно ли показателя стали для окончательного вывода?
Нет.
И обратная ошибка столь же очевидна.
Если увеличилось потребление хлеба и тканей, но государство осталось без современной металлургии, моторостроения, станков, энергетики и оборонной промышленности, нельзя объявить такую систему успешной только потому, что население в конкретный момент живёт несколько лучше.
Поэтому индустриализация должна оцениваться многомерно.
В нашем исследовании успех означает способность экономической системы одновременно решать несколько задач:
создавать современную промышленную базу;
повышать производительность труда;
увеличивать выпуск на человека;
развивать технологически сложные отрасли;
создавать инфраструктуру;
расширять экспорт;
накапливать капитал;
повышать квалификацию населения;
сохранять демографический потенциал;
увеличивать реальные возможности потребления;
и создавать необходимую стране оборонную мощь.
Это важно ещё и потому, что валовой выпуск сам по себе может вводить в заблуждение.
Маркевич и Харрисон специально различают общий национальный доход и ресурсы, остающиеся для гражданского использования: в военной экономике рост военного производства может происходить при ухудшении материального положения населения. Они показывают, что в 1914–1921 годах ресурсы для гражданского потребления сокращались даже сильнее общего выпуска.
Следовательно, у нашей индустриализации должен появиться не один показатель, а панель результатов.
В дальнейшем мы будем сравнивать исторический и альтернативный СССР по населению, национальному доходу, выпуску на человека, продолжительности и качеству человеческого капитала, сельскохозяйственной производительности, энергетике, машиностроению, станочному парку, моторизации, экспортной структуре, валютным доходам, научно-техническим кадрам и военно-промышленному потенциалу.
Особое значение будет иметь структура роста.
Пусть две страны увеличили промышленный выпуск на одинаковые 10%.
Но одна добилась этого за счёт ещё одного миллиона тонн сырья.
Другая — за счёт станков, приборов, двигателей и производственных линий.
Формально темп может быть одинаков.
Экономическое будущее — совершенно различно.
Поэтому мы введём в дальнейшем понятие технологического мультипликатора.
Продукт ценен для индустриализации не только своей продажной стоимостью.
Он ценен тем, какие новые компетенции остаются после его производства.
Тонна необработанного леса оставляет сравнительно мало.
Фанера требует более сложного производства.
Мебель добавляет конструкцию, фурнитуру и отделку.
Авиационная фанера требует качества и стандартизации.
Самолёт требует уже целой системы двигателестроения, приборов, расчётов, испытаний и технического обслуживания.
Именно поэтому конечной целью гармонической индустриализации является не максимизация выплавки металла.
Ею становится:
максимизация способности общества превращать ресурсы и человеческий труд во всё более сложную, производительную и ценную деятельность.
6. Человеческий капитал как главный производительный ресурс
Традиционная картина индустриализации XX века легко превращает развитие страны в набор материальных величин.
Уголь.
Сталь.
Цемент.
Турбины.
Станки.
Заводы.
Но машину нужно придумать.
Завод — спроектировать.
Станок — настроить.
Производственный процесс — организовать.
Рабочего — обучить.
Новый двигатель — испытать.
Ошибку — обнаружить.
Следующее поколение изделия — создать.
Следовательно, основной капитал индустриальной цивилизации находится не только в заводских зданиях.
Он находится в людях.
Современная экономическая история давно рассматривает связь человеческого капитала и технологического развития как один из ключевых механизмов индустриализации и технологического догоняющего роста. Исследования европейской индустриализации показывают взаимное усиление образования, квалификации и освоения новых технологий; например, работа Беккера, Хорнунга и Вёссмана связывает образование с возможностью технологического catch-up в индустриализирующейся Пруссии.
Для России 1917 года этот принцип особенно важен.
Потеря инженера — это не просто минус один человек в статистике населения.
Это потеря двадцати или тридцати лет будущей инженерной работы.
Потеря преподавателя — это ещё и те инженеры, которых он не подготовит.
Потеря мастера — рабочие, которым он не передаст квалификацию.
Потеря предпринимателя — не только его личное имущество, но деловые связи, знание рынка, способность организовать снабжение, кредит, сбыт и риск.
Потеря врача влияет на здоровье других людей.
Потеря офицера — на систему военной подготовки и управления.
Потеря учёного — на исследования, учеников и новые инженерные решения.
Таким образом, человеческий капитал обладает свойством, которого нет у большей части сырья.
Он воспроизводит другой человеческий капитал.
Поэтому массовая эмиграция, репрессии, голод, эпидемии или уничтожение профессиональных групп оказывают не только непосредственный, но и мультипликативный экономический эффект.
В следующих главах мы попытаемся перевести этот эффект в измеряемые величины.
Не только:
сколько человек погибло или покинуло страну?
Но и:
какого возраста были эти люди?
какова была их квалификация?
сколько лет они потенциально могли работать?
сколько учеников подготовить?
какую добавленную стоимость создавать?
сколько детей могло родиться в семьях, которые исчезли?
Это особенно важно из-за масштаба демографической катастрофы 1914–1923 годов.
Маркевич и Харрисон оценивают «избыточные» преждевременные смерти, связанные с периодом Первой мировой и Гражданской войны, примерно в 13 млн человек, подчёркивая при этом, что точное разделение потерь между войной, голодом, эпидемиями и иными причинами чрезвычайно сложно. В их оценке лишь меньшая часть этих преждевременных смертей непосредственно приходилась на поля сражений; огромную роль играли голод и болезни.
И здесь опять требуется методологическая осторожность.
Мы не можем взять все эти миллионы и объявить их «жертвами экономической политики большевиков».
Это было бы неправильно.
Перед нами период двух войн, государственного распада, эпидемий, миграций, неурожаев, продовольственного кризиса и насилия многих участников конфликта.
Но столь же неправильно рассматривать демографическую катастрофу как природное бедствие, не имеющее отношения к устройству экономики.
Например, анализ голода 1921 года у Маркевича и Харрисона указывает одновременно на несколько факторов: серию крайне плохих урожаев, военную дезорганизацию, неблагоприятную погоду и конфискационные стимулы, уменьшавшие заинтересованность производителей в посеве.
Именно такой многопричинный подход мы будем использовать дальше.
Задача книги — не найти одного демона, на которого можно списать всё случившееся.
Задача — определить предельный вклад конкретных институтов и решений в совокупную катастрофу.
Для нашей альтернативной модели отсюда следует фундаментальный принцип:
первым объектом индустриальных инвестиций является человек.
Завод можно построить за два года.
Сильного инженера нельзя изготовить за два года.
Профессиональную школу нельзя мгновенно восстановить после уничтожения её носителей.
Именно поэтому сохранение квалифицированных людей будет рассматриваться в нашей модели не как гуманитарное дополнение к экономической политике.
Это и есть экономическая политика.
7. Россия 1917 года: стартовая точка исследования
Теперь мы можем точнее сформулировать исходное положение.
Наш альтернативный СССР не начинает развитие в 1913 году.
Это было бы слишком удобно.
Он начинает его в 1917 году, то есть получает страну, уже травмированную мировой войной.
Она получает нарушенное снабжение.
Инфляцию.
Политический кризис.
Серьёзные проблемы транспорта.
Сельскохозяйственную экономику, в которой обострён земельный вопрос.
Уставшее от войны население.
Армию, переживающую распад дисциплины.
Национальные движения.
Конфликт вокруг собственности.
Разрушенную прежнюю политическую легитимность.
И реальный риск большой внутренней войны.
Это тяжелейшая стартовая позиция.
Именно поэтому не будет предпринято попытки доказать, что при «правильной политике» Россия просто продолжила бы дореволюционную линию роста как будто мировой войны не существовало.
Но вторая сторона исходного положения не менее важна.
Россия получает не пустыню.
Она получает десятки тысяч километров железных дорог, крупные города, металлургические и машиностроительные предприятия, военные заводы, нефтяную промышленность, шахты, банковские и торговые компетенции, университеты и технические школы, научные учреждения, квалифицированных инженеров и рабочих, огромный аграрный сектор, лес, нефть, уголь, руды, водные ресурсы и гигантский потенциальный внутренний рынок. Дореволюционный период уже представлял собой эпоху интенсивной индустриализации, а исследования национального дохода показывают, что траектория царской экономики была динамичнее, чем это изображалось в старой упрощённой схеме о полной хозяйственной неподвижности империи.
Иными словами:
Россия 1917 года была недостаточно индустриальной для великой войны XX века, но достаточно развитой, чтобы не начинать индустриализацию с нуля.
Именно здесь находится центральная гипотеза настоящего исследования.
Возможно, крупнейшая ошибка последующих лет состояла не в стремлении построить новую экономическую систему и не в стремлении к ускоренной индустриализации как таковой.
Возможно, ошибка заключалась в том, что значительная часть уже существовавших элементов будущей индустриализации была сначала разрушена, изгнана, демотивирована или дезорганизована, а затем через несколько лет государству пришлось с огромными затратами создавать их заново.
Этот тезис пока не доказан.
Первый том и должен его проверить.
В 1921 году национальный доход на человека на территории будущего СССР, согласно реконструкции Маркевича и Харрисона, составлял лишь около 37% уровня 1913 года. Восстановление заметно началось после возврата рыночных отношений в рамках НЭПа; к 1923/24 хозяйственному году показатель поднялся примерно до 63%, к 1924/25 — до 79%, но даже в 1927/28 национальный доход на человека оставался примерно на 3% ниже довоенного уровня. Авторы также отмечают, что если вместо простого возвращения к 1913 году учитывать дореволюционную тенденцию роста, то разрыв между фактическим и потенциальным уровнем к концу 1920-х был значительно больше — порядка четверти.
Это одна из важнейших отправных цифр всей книги.
Пятнадцать лет между 1913 и 1928 годами нельзя оценивать лишь вопросом:
«вернулась ли экономика к довоенному объёму?»
Нужно спросить:
«где могла бы находиться экономика, если бы не потеряла значительную часть этих пятнадцати лет?»
Разница между двумя вопросами огромна.
Если человек за пятнадцать лет разрушил дом и затем восстановил его до первоначального состояния, формально к концу периода у него снова есть дом.
Но его нельзя считать столь же богатым, как соседа, который все пятнадцать лет строил новые этажи.
Именно эта утраченная траектория развития станет главным объектом исследования первого тома.
Мы будем последовательно разбирать её составляющие.
Что произошло с промышленностью?
Что произошло с транспортом?
Что произошло с сельским хозяйством?
Что произошло с денежной и банковской системой?
Что произошло с предпринимательством?
Что произошло со специалистами?
Что произошло с демографией?
Что произошло с доверием между государством и обществом?
А затем для каждого разрушенного или ослабленного механизма мы зададим второй вопрос:
какова была ближайшая исторически доступная альтернатива?
Не идеальная.
Не современная.
Не придуманная задним числом.
А та, которую технически и институционально можно было реализовать человеку 1917, 1918 или 1920 года, располагающему знаниями своего времени.
Так возникает основное правило всей работы:
Альтернативная Россия не имеет права знать будущее. Но она имеет право не уничтожать настоящее.
Именно с этой позиции мы начинаем исследование революции разрушения.
*******
Часть I. Россия, полученная большевиками
Чтобы понять масштаб последующего разрушения, необходимо прежде всего отказаться от двух противоположных мифов.
Первый изображает Российскую империю образца 1913 года почти готовой индустриальной сверхдержавой, которой оставалось лишь несколько спокойных десятилетий до превращения в мирового экономического лидера.
Второй, унаследованный от советской историографии, рисует практически неподвижную аграрную страну — экономическое полу-средневековье, из которого лишь революция и государственное принуждение могли вытащить Россию в индустриальный XX век.
Реальная картина намного интереснее.
Россия действительно отставала от США, Великобритании и Германии по доходу на душу населения, производительности труда, степени урбанизации, мощности промышленности в расчёте на одного жителя и обеспеченности современным оборудованием. В сельском хозяйстве сохранялись огромные массивы малопроизводительного ручного труда. Смертность, особенно младенческая, оставалась чрезвычайно высокой. Высшее и техническое образование охватывало лишь небольшую часть населения. Железнодорожная сеть была огромна в абсолютном выражении, но недостаточна для территории империи. Электрификация только начиналась.
Но одновременно Россия уже переживала серьёзную индустриальную трансформацию. В 1908–1913 годах выпуск крупной промышленности рос более чем на 7% ежегодно в постоянных ценах; в стране действовали предприятия европейского масштаба, сложилась банковская система, росли акционерные компании, иностранный капитал участвовал в передаче технологий, а крупные кооперативные сети охватывали миллионы людей.
Поэтому исходный вопрос надо поставить предельно точно.
Большевики получили не готовую индустриальную державу. Но они получили страну, в которой уже существовала значительная часть зародышей будущей индустриальной державы.
И экономический смысл последующих событий во многом определяется тем, что произошло именно с этими зародышами.
8. Население и демографический потенциал Российской империи
Первым богатством России были не нефть, лес, уголь или железная руда.
Первым богатством были люди.
По переписи 1897 года население Российской империи составляло около 125,6 млн человек. Полной новой переписи до революции провести уже не успели, поэтому цифры для 1913–1914 годов являются расчётными и несколько различаются в зависимости от территории и методики. Официальная статистика на январь 1913 года давала около 170,9 млн жителей без Финляндии и около 174,1 млн с Финляндией.
Это была колоссальная масса потенциальных работников, потребителей, солдат, инженеров, предпринимателей и будущих учеников.
Но слово «потенциальных» здесь принципиально.
Большая численность населения сама по себе ещё не означает высокий человеческий капитал.
Россия оставалась преимущественно сельской страной. По переписи 1897 года в городах проживало лишь около 13% населения. Даже учитывая быстрое развитие Петербурга, Москвы, Варшавы, Риги, Баку, Киева, Одессы, Харькова и других крупных центров, Россия вступала в мировую войну несравнимо менее урбанизированной, чем Великобритания или Германия.
Одновременно страна находилась ещё в ранней стадии демографического перехода.
Рождаемость была чрезвычайно высокой — и столь же высокой оставалась смертность.
Особенно страшным показателем была младенческая смертность. Исследования демографической истории показывают, что в европейской части Российской империи в конце XIX века она достигала примерно 260 умерших младенцев на тысячу родившихся — существенно больше, чем в Германии, Франции, Италии или Англии того же периода.
Для нашего исследования эта цифра имеет огромное значение.
Она означает, что даже без каких-либо революционных потрясений Россия обладала гигантским резервом демографического роста, который можно было получить не завоеванием новых территорий и даже не повышением рождаемости, а простым снижением предотвратимой смертности.
Чистая вода.
Канализация.
Вакцинация.
Земская медицина.
Акушерская помощь.
Санитарное просвещение.
Улучшение питания.
Транспортная доступность врача.
Каждый из этих seemingly «неиндустриальных» расходов в действительности был инвестицией в будущую индустриальную державу.
Ребёнок, не умерший в 1918 году от инфекции, в 1938-м мог быть двадцатилетним рабочим, студентом, пилотом, инженером или солдатом.
Отсюда возникает одно из фундаментальных расхождений нашей модели с традиционной мобилизационной индустриализацией.
Мобилизационная модель легко воспринимает население как почти неограниченный ресурс: людей много, значит несколько миллионов потерь могут казаться трагическими морально, но терпимыми экономически.
В действительности всё наоборот.
В быстро индустриализирующейся стране дополнительный молодой человек имеет возрастающую, а не падающую ценность.
Потому что чем сложнее становится экономика, тем дороже образование, опыт и квалификация каждого следующего работника.
Россия обладала и ещё одним демографическим преимуществом — огромным внутренним рынком.
Сто семьдесят миллионов относительно бедных покупателей могли казаться менее привлекательными, чем сорок миллионов обеспеченных.
Но индустриализация меняет арифметику.
Если доходы огромной массы крестьян увеличиваются хотя бы умеренно, спрос на:
ткань;
обувь;
посуду;
инструмент;
металлические изделия;
строительные материалы;
мебель;
велосипеды;
сельскохозяйственные машины;
электрические приборы
начинает расти на миллионы единиц.
То есть крестьянство для индустриализации было не только возможным источником накопления.
Оно было потенциально её крупнейшим покупателем.
Это различие окажется фундаментальным.
Историческая система 1930-х годов во многом строила накопление посредством ограничения возможностей сельского населения распоряжаться собственным продуктом.
Альтернативная система могла строить значительную часть индустриализации на обратном механизме:
сделать крестьянина богаче, чтобы он начал массово покупать продукцию промышленности.
Именно поэтому демографический потенциал Российской империи следует понимать не как строку в статистической таблице.
Это была одна из крупнейших экономических возможностей страны.
9. Национальный доход и структура экономики
Второе принципиальное обстоятельство: Российская империя была одновременно крупной экономикой и бедной экономикой.
Противоречия здесь нет.
Большое население и огромная территория обеспечивали значительный совокупный продукт, но производительность на одного жителя оставалась существенно ниже, чем в ведущих индустриальных странах.
Расчёты Пола Грегори показывают, что в 1885–1913 годах российский чистый национальный продукт рос в среднем приблизительно на 3,25% ежегодно, а на душу населения — примерно на 1,7% в год. По меркам эпохи это были вполне заметные темпы, хотя они и не позволили России ликвидировать огромный разрыв с наиболее богатыми странами.
И это исключительно важный момент.
Дореволюционная экономика не находилась в состоянии вековой неподвижности.
Она росла.
Но росла с низкой исходной базы и с чрезвычайно неравномерной структурой.
В 1913 году промышленность обеспечивала приблизительно пятую часть чистого национального дохода, а крупная промышленность — около 15%. В ней была занята лишь сравнительно небольшая доля рабочей силы. Россия поэтому оставалась самой аграрной среди великих европейских держав.
Именно структура, а не отсутствие движения, была главным ограничением.
Можно представить экономику России как архипелаг.
На одном острове — гигантский металлургический завод.
На другом — нефтяной Баку.
На третьем — текстильный район вокруг Москвы и Иваново.
На четвёртом — Петербург с тяжёлым машиностроением и военными предприятиями.
Между ними — колоссальное море крестьянского хозяйства, ручного труда, низкой механизации и сравнительно слабой покупательной способности.
Экономические историки очень точно характеризовали российскую индустриализацию как возникновение своеобразных промышленных «островов» внутри преимущественно аграрной экономики.
Но именно отсюда следовал огромный потенциал роста.
Развитая экономика, где уже почти все работники заняты высокопроизводительно, должна искать всё более сложные способы повысить производительность ещё на несколько процентов.
Россия могла получить огромный эффект относительно простыми преобразованиями:
перевести человека с малопроизводительного ручного труда на механизированный;
дать крестьянину стальной плуг вместо деревянного;
соединить район железной дорогой с рынком;
дать мастерской электрический двигатель;
заменить ручную пилу механической;
поставить насос;
провести электричество;
дать рабочему более производительный станок.
Именно поэтому потенциальные темпы догоняющего роста России могли быть значительными.
Но это требовало одного условия:
нельзя было разрушать уже созданный капитал быстрее, чем создаётся новый.
Завод имеет значение не потому, что на его стене написано имя владельца.
Банк имеет значение не потому, что он принадлежит частнику.
Инженер имеет значение не потому, что политически лоялен старому режиму.
Экономический капитал идеологически нейтрален.
Если новое государство хочет строить принципиально иной общественный строй, рациональная стратегия заключается прежде всего в том, чтобы присвоить полезность старой системы, не присваивая её недостатки.
И здесь будет находиться один из главных критериев оценки Октября.
Не имели ли большевики право менять социальный строй?
Это политико-философский вопрос.
Наш вопрос другой:
какая доля существующего производительного капитала действительно должна была быть уничтожена для изменения общественного строя?
Ответ отнюдь не очевиден.
10. Российская промышленность к 1917 году
Индустриальный потенциал России накануне мировой войны принято оценивать либо по её отставанию от США и Германии, либо по впечатляющим темпам роста последнего предвоенного подъёма.
Обе оценки верны.
В предвоенные годы российская крупная промышленность росла очень быстро. По расчётам Питера Гатрелла, в 1908–1913 годах её выпуск увеличивался более чем на 9% ежегодно в текущих ценах и более чем на 7% — в постоянных ценах 1913 года.
По совокупному промышленному выпуску Российская империя находилась среди крупнейших индустриальных государств мира, хотя сильно уступала лидерам в расчёте на человека. В ряде отраслей — нефтяной, металлургической, текстильной — существовали предприятия мирового или европейского масштаба.
Особенно показательно исследование ста крупнейших работодателей империи около 1913 года.
На этих предприятиях работало примерно 1,69 млн человек. Чтобы попасть в первую сотню, предприятию требовалось иметь порядка пяти тысяч работников; медианное предприятие первой сотни насчитывало более двенадцати тысяч. По размеру крупнейшие российские работодатели уже были сопоставимы с крупными предприятиями Германии и Великобритании.
Это никак не похоже на экономику, в которой отсутствовало крупное машинное производство.
Но не менее важно другое.
Крупные предприятия были далеко не только частными.
Российская индустриальная система уже представляла собой смешанную модель.
Среди крупнейших работодателей существовали частные акционерные компании, предприятия с иностранным капиталом и огромный государственный сектор. В первой сотне крупнейших работодателей 28 предприятий принадлежали государству, причём восемь из десяти крупнейших были государственными.
Это обстоятельство чрезвычайно важно для нашей альтернативы.
Гармоническая социалистическая индустриализация вовсе не требовала бы начать с лозунга:
«Государство должно уйти из экономики».
Государство уже было крупным предпринимателем.
Оно владело железными дорогами, военными предприятиями, частью металлургии, почтой и другими инфраструктурными системами.
Следовательно, исторически возможной была совсем иная конструкция:
стратегические отрасли — государственные;
конкурентное производство — частное и кооперативное;
капиталоёмкие технологические проекты — смешанные;
иностранный капитал — партнёрский;
экспорт — государственно-частный.
То есть не требовалось выбирать только между дореволюционным капитализмом и полной национализацией экономики.
Институциональное пространство было намного шире.
И именно это пространство практически исчезнет в период военного коммунизма.
11. Металлургия и машиностроение
Для любой программы ускоренной индустриализации металлургия имеет фундаментальное значение.
Нельзя построить железную дорогу без рельсов.
Нельзя массово производить сельскохозяйственные машины без стали.
Нельзя создать автомобилестроение без проката, листа, труб, проволоки, подшипников и специальных сталей.
Нельзя создать современный ВПК без качественной металлургии.
Россия к 1913 году уже обладала крупной металлургической базой и входила в число ведущих мировых производителей стали. По международным сопоставлениям она занимала приблизительно четвёртое место среди крупнейших производителей стали, хотя по выпуску на одного жителя значительно уступала США и ведущим западноевропейским державам.
Главным промышленным прорывом последних десятилетий империи стал Юг.
Донбасс.
Кривой Рог.
Екатеринославский промышленный район.
Именно здесь соединялись уголь, железная руда, железнодорожная инфраструктура, крупный капитал и западноевропейские технологии.
Старый Урал сохранял огромное значение, но новая южная металлургия постепенно становилась одной из наиболее современных частей российской тяжёлой промышленности.
Это показательный пример механизма, который для нашей альтернативной индустриализации будет принципиален:
российское сырьё + иностранный капитал + иностранная технология + российская рабочая сила + растущий внутренний рынок.
Машиностроение было слабее относительно потребностей страны.
Россия всё ещё сильно зависела от ввоза значительной части сложных машин и оборудования. Структура импорта 1913 года хорошо это показывает: огромную долю составляли сырьё и полуфабрикаты для промышленности, а также готовые промышленные изделия.
Но зависимость от импорта не означает отсутствие собственного машиностроения.
Петербургские предприятия — Путиловский, Обуховский и другие — создавали сложную промышленную продукцию, железнодорожное оборудование, артиллерию, корабельные механизмы. В Москве, Харькове, Коломне, Сормове, Риге, Николаеве и других центрах существовали крупные машиностроительные производства.
Путиловский завод в начале 1910-х годов насчитывал более 13 тысяч работников — промышленный комплекс, который по численности персонала вполне соответствовал крупным европейским предприятиям.
Проблема состояла не в отсутствии машиностроения.
Проблема состояла в его недостаточной глубине и распространённости.
Россия могла построить сложное орудие и одновременно импортировать множество станков, на которых изготавливались его детали.
Могла иметь крупнейший завод и одновременно огромное количество мастерских с примитивным оборудованием.
Могла производить локомотивы, но не иметь достаточного выпуска целых классов прецизионного оборудования.
Это и определяло задачу следующего этапа индустриализации:
не просто построить ещё несколько гигантских заводов, а создать глубокую технологическую экосистему.
Станки.
Инструмент.
Подшипники.
Измерительные приборы.
Электродвигатели.
Специальные стали.
Стандартизация.
Массовая взаимозаменяемость деталей.
Именно эта глубина отличает зрелую индустриальную цивилизацию от государства, способного строить отдельные индустриальные гиганты.
12. Электроэнергетика
Особенно удобно видеть переходный характер России на примере электричества.
Россия не была электрифицированной страной.
Но электрическая революция в ней уже началась.
Реконструкции предреволюционной энергетики дают для 1913 года порядка нескольких миллиардов киловатт-часов производства электроэнергии; оценки различаются из-за неполноты статистики и большого числа локальных электростанций. Исследования также показывают очень быстрое увеличение числа станций и генерации в предвоенные годы и во время войны.
Главное, однако, не абсолютное число.
В Соединённых Штатах электроэнергия уже превращалась в массовый инфраструктурный ресурс.
В России она всё ещё была в значительной степени ресурсом города, фабрики, трамвая, шахты, железной дороги и обеспеченного потребителя.
Огромная деревня оставалась практически неэлектрифицированной.
Следовательно, здесь существовал гигантский потенциальный рынок.
Электрификация означает не просто лампочку.
Она означает:
электродвигатель в мастерской;
насос;
мельницу;
холодильную установку;
сварочное оборудование;
электрический инструмент;
станок;
связь;
радио;
медицинское оборудование;
лабораторию.
Поэтому знаменитая позднейшая большевистская идея соединить социалистическую модернизацию с электрификацией имела совершенно рациональное экономическое содержание.
Но сама необходимость электрификации никак не доказывала необходимость предварительного разрушения дореволюционных энергетических компаний, инженерных кадров и финансовых механизмов.
Напротив.
Для ускоренного распространения электричества логично использовать все доступные формы капитала одновременно:
государственные электростанции;
муниципальные;
частные;
кооперативные;
иностранные концессионные;
локальные генераторные системы.
В нашей альтернативной модели особенно важное место впоследствии займёт малая энергетика.
Если ждать, пока государство проведёт линию электропередачи в каждую удалённую деревню, шахту, лесопилку или геологическую экспедицию, индустриализация многих районов задерживается на годы.
Если же промышленность массово производит недорогие автономные генераторы, электричество приходит к производству раньше централизованной сети.
Таким образом, даже слабость дореволюционной электрификации была не только недостатком.
Она означала гигантский неосвоенный рынок, который мог стать одним из двигателей собственного электротехнического машиностроения.
13. Железные дороги и транспортная система
Если население было первым потенциальным капиталом России, то железные дороги были её кровеносной системой.
К началу Первой мировой войны железнодорожная сеть Российской империи составляла примерно 70–71 тысячу километров. По абсолютной протяжённости это была одна из крупнейших сетей мира.
Железная дорога преобразила российскую экономику ещё задолго до революции.
Она связала хлебные районы с портами.
Уголь Донбасса — с металлургией.
Нефть — с потребителями.
Промышленные города — с огромным рынком.
Экономическая историография связывает быстрое расширение российских железных дорог после реформ 1860-х годов с существенным развитием национального рынка и модернизацией хозяйства.
Но здесь вновь возникает двойственность.
Сеть была огромна — и одновременно недостаточна.
На территории России километр железной дороги обслуживал несравнимо большую площадь, чем в Германии или Великобритании.
Пропускная способность многих направлений была невысокой.
Транзитные узлы перегружались.
Недоставало второго пути.
Не хватало вагонов и локомотивов.
Война продемонстрировала эти ограничения с жестокой ясностью: российская железнодорожная система оказалась неспособна одновременно удовлетворять колоссальные военные перевозки и нормальные потребности гражданской экономики. Исследования военной логистики подчёркивают значительно меньшую транспортную плотность и пропускную способность России по сравнению с Центральными державами.
Это важный урок для нашей модели.
В инфраструктуре недостаточно считать километры.
Нужно считать:
тонно-километры;
скорость оборота вагона;
пропускную способность узлов;
локомотивы;
вагоны;
ремонтную базу;
портовые соединения;
стоимость перевозки тонны груза.
Именно здесь альтернативная Россия могла получить огромный прирост производительности без изобретения новых технологий.
Иногда второй путь между двумя промышленными центрами приносит больше экономической мощности, чем эффектный новый завод.
Иногда сортировочная станция важнее ещё одной доменной печи.
Иногда десятки тысяч грузовых вагонов полезнее грандиозного монумента индустриализации.
Эта логика — устранение узких мест вместо демонстрационного строительства — станет одним из принципов гармонической модели.
Важно и другое.
Российские железные дороги представляли собой уже сложившийся пример сочетания государственного предпринимательства и частного капитала. Государство планировало, финансировало, гарантировало и непосредственно владело значительной частью сети; рядом действовали частные железнодорожные общества.
То есть даже здесь институциональная альтернатива полной государственной монополии уже существовала в самой Российской империи.
14. Морские порты и внешняя торговля
Россия не была закрытой экономикой.
Она была глубоко включена в мировую торговлю.
В 1913 году российский экспорт составлял приблизительно 1,52 млрд рублей, импорт — около 1,37 млрд. Главным направлением торговли была Западная Европа. Особенно велика была роль Германии и Великобритании.
Но структура торговли прекрасно показывает одновременно силу и слабость российской экономики.
Из примерно 1,52 млрд рублей экспорта около 874 млн приходилось на продовольствие и порядка 561 млн — на сырьё и полуфабрикаты. На готовые изделия оставалось лишь около 85 млн рублей.
Вот одна из важнейших цифр для всей нашей пятитомной конструкции.
Россия уже умела экспортировать.
Проблема состояла в том, что именно она экспортировала.
Хлеб.
Лес.
Сырьё.
Полуфабрикаты.
То есть основу будущей экспортно-инвестиционной модели не требовалось создавать с нуля.
Необходимо было поднять страну по лестнице добавленной стоимости.
Не:
лес ; иностранная валюта.
А:
лес ; доска ; фанера ; мебель ; инженерная древесина ; готовая конструкция ; валюта.
Не:
металл ; экспорт.
А:
металл ; проволока ; гвозди ; крепёж ; инструмент ; машина ; производственная линия.
Не:
нефть ; экспорт.
А:
нефть + нефтепереработка + насосы + буровые + приборы + нефтесервис.
Именно существовавшая внешнеторговая структура показывает, насколько огромным был потенциальный выигрыш даже без фантастического роста физического объёма российского экспорта.
Порты были пространственными воротами этой экономики.
В 1913 году только через Ригу проходило более 18% российского экспорта, через Петербург — около 10%, через Одессу — около 7%. Южные черноморско-азовские порты связывали зернопроизводящие районы с мировым рынком.
Но география одновременно создавала уязвимость.
Балтика зависела от военно-политического положения в Европе.
Черноморские проливы — от Османской империи и международной политики.
Северные порты страдали от климата и недостаточной инфраструктуры.
Во время мировой войны значение Архангельска резко выросло именно потому, что многие обычные торговые пути оказались ограничены или закрыты.
Следовательно, экспортная индустриализация России должна была означать не только строительство заводов.
Она требовала:
портов;
складов;
элеваторов;
холодильников;
железнодорожных подходов;
погрузочной техники;
страхования;
экспортного кредита;
торгового флота;
зарубежных представительств.
Иными словами, экспорт сам является отдельной отраслью промышленности.
15. Сельское хозяйство
Россия была одним из крупнейших сельскохозяйственных производителей мира.
По реконструкциям национального хозяйства урожай основных зерновых в 1913 году составлял порядка 123 млн тонн — масштаб, сопоставимый с США и превосходивший многие европейские страны вместе взятые.
Но именно сельское хозяйство лучше всего демонстрирует опасность агрегатных показателей.
Много зерна производила прежде всего огромная страна с огромным крестьянским населением.
Производительность земли и особенно производительность труда оставались относительно низкими.
В сельском хозяйстве было занято огромное количество людей.
Механизация была слабой.
Многие работы выполнялись вручную или с использованием простейших орудий.
Именно здесь лежал один из крупнейших потенциальных резервов российской индустриализации.
Если один крестьянин после применения лучшего плуга, жатвенной машины, молотилки, удобрений, сортовых семян и более эффективной организации способен производить столько же, сколько прежде полтора или два, высвобождается человек.
Но этот человек не становится «лишним».
Он может стать:
строителем;
шахтёром;
механиком;
рабочим;
машинистом;
водителем;
электриком.
Так происходила индустриализация практически всех современных государств.
Поэтому ключевой ресурс индустриализации — рост производительности сельского хозяйства, а не просто изъятие сельскохозяйственного продукта.
Разница фундаментальна.
Можно получить дополнительное зерно двумя способами.
Первый:
забрать больше у крестьянина.
Второй:
помочь крестьянину произвести больше.
Первый метод позволяет относительно быстро переместить существующий продукт.
Второй создаёт новый продукт.
И в долгосрочном развитии только второй метод обладает положительным мультипликатором.
Если крестьянин получает хороший металлический плуг, производительность повышается.
Если он покупает молотилку — повышается ещё больше.
Если появляется кооперативный трактор — ещё больше.
Если вслед за этим растёт его собственный доход, он покупает:
ткань;
обувь;
кирпич;
кровельный металл;
мебель;
инструмент;
велосипед;
радио.
То есть сельскохозяйственная модернизация начинает сама генерировать рынок для промышленности.
Так возникает положительный цикл:
промышленность механизирует деревню ; деревня производит больше ; крестьянин становится богаче ; деревня покупает больше промышленной продукции ; промышленность расширяется.
Это принципиально иной механизм, чем превращение деревни в резервуар, из которого государство административно выкачивает ресурсы.
16. Земельный вопрос
При всём сказанном было бы глубоко ошибочно изображать российскую деревню 1917 года благополучной.
Земельный вопрос был одним из главных взрывчатых веществ революции.
После освобождения крестьян в 1861 году система собственности и землепользования оставалась сложной и противоречивой.
Сохранялись помещичьи владения.
Крестьянские общины.
Чересполосица.
Периодические переделы.
Резкая региональная неоднородность.
В густонаселённых чернозёмных губерниях ощущение земельного голода было гораздо сильнее, чем в районах с большим земельным резервом.
Наконец, демографический рост постоянно увеличивал давление на сельскохозяйственную землю.
Столыпинская реформа 1906 года была попыткой решить часть этой проблемы посредством укрепления индивидуальных прав собственности и консолидации разрозненных земельных полос. Современные исследования показывают положительное воздействие консолидации участков на производительность, хотя отдельные элементы реформы давали более сложные результаты.
То есть дореволюционная сельская система уже находилась в процессе институционального изменения.
Но к 1917 году процесс не был завершён.
Отсюда следует очень важный вывод для нашей альтернативы.
Сохранить производительный капитал России не означало сохранить дореволюционный земельный порядок.
Это были совершенно разные вопросы.
Можно было провести радикальную земельную реформу.
Передать значительную часть помещичьих земель крестьянам.
Гарантировать права землепользования.
Разрешить свободные формы кооперации.
Создать сельскохозяйственный кредит.
И одновременно не уничтожать рынок сельскохозяйственной продукции.
Это одно из центральных различий между социальной революцией и разрушением хозяйственного механизма.
Революция может перераспределить собственность.
Но после перераспределения новый собственник всё равно должен иметь стимул производить.
Если крестьянин получает землю, но государство затем забирает произведённый продукт по принудительным ценам, сама экономическая ценность земельной реформы быстро исчезает.
Земля становится твоей.
А результат труда — нет.
С точки зрения стимулов это внутренне противоречивая система.
Именно поэтому наша альтернативная аграрная политика будет строиться вокруг формулы:
земля — крестьянину, налог — государству, излишек — рынку.
Она не отменяет государственное перераспределение.
Она меняет механизм отношений между государством и производителем.
17. Банковская и финансовая система
Индустриализация невозможна без переноса ресурсов во времени.
Завод строится сегодня.
Продукцию начинает выпускать через два года.
Прибыль приносит через три.
Следовательно, кто-то должен сегодня предоставить ресурсы в обмен на будущий результат.
Это и есть одна из функций финансовой системы.
Российская империя к 1917 году обладала достаточно развитой, хотя и далёкой от идеала банковской системой.
Государственный банк играл намного более активную роль, чем центральные банки в классической либеральной модели. Государство кредитовало промышленность, железные дороги и стратегические проекты. Наряду с ним существовали крупные акционерные коммерческие банки, активно участвовавшие в финансировании промышленности. Исследования дореволюционной экономики показывают заметную роль банковского кредита и Государственного банка в индустриальном росте.
Это ещё один чрезвычайно важный исторический факт для нашей конструкции.
Идея банка развития не была бы для России институционально чуждой.
Государство уже использовало банковскую систему как инструмент промышленной политики.
Следовательно, вместо ликвидации банков и превращения кредита в административное распределение можно было провести их глубокую реформу.
Создать:
Государственный банк развития;
экспортный банк;
кооперативные кредитные институты;
сельскохозяйственный кредит;
специализированные инвестиционные фонды.
При этом частные банки могли продолжать выполнять другую функцию — оценивать коммерческий риск и финансировать проекты, которые государство не обязано выбирать само.
Российский финансовый рынок имел серьёзные слабости.
Корпоративное законодательство было ограничительным.
Защита инвесторов несовершенна.
Рынок долгосрочного капитала — относительно узким.
Во многих случаях государственное вмешательство было тяжёлым и бюрократическим.
Но слабость института — не аргумент за его физическое уничтожение.
Если система кредитования несовершенна, рациональный ответ:
улучшить кредитование.
А не:
уничтожить кредит.
Именно это станет одним из самых драматических противоречий первых послереволюционных лет.
Новому государству вскоре снова понадобятся:
инвестиции;
деньги;
расчёты;
банки;
профессиональные финансисты;
бухгалтерия;
экономическая оценка проектов.
Но значительную часть институциональной ткани, которая уже выполняла эти функции, оно сначала разрушит.
18. Частный капитал и предпринимательство
Предпринимательство легко спутать с собственностью.
Это ошибка.
Можно национализировать фабрику.
Но значительно труднее национализировать способность:
увидеть рынок;
найти покупателя;
организовать поставщиков;
добиться кредита;
подобрать руководителя;
понять себестоимость;
снизить издержки;
принять риск;
закрыть неудачный проект;
перенаправить капитал в более выгодный.
Это и есть предпринимательская компетенция.
Российская империя имела развитый слой предпринимателей — русских, еврейских, немецких, армянских, польских, прибалтийских, иностранных.
Акционерные общества играли существенную роль в промышленности, а иностранному капиталу принадлежала значительная доля капитала российских промышленных корпораций. В литературе встречается оценка приблизительно в треть совокупного капитала таких компаний к 1914 году.
Иностранный капитал принёс России не только деньги.
Он приносил:
технологии;
инженеров;
производственные стандарты;
коммерческие связи;
знание зарубежного рынка.
Исследования иностранных предприятий в России показывают постепенную «нативизацию» их кадров: русские специалисты обучались, получали технические и управленческие позиции, а иностранные предприятия становились каналами передачи компетенций.
То есть зависимость от иностранного капитала одновременно могла быть школой освобождения от технологической зависимости.
Если вы один раз купили станок — вы зависите от поставщика.
Если вместе со станком получили инженера, обучили десять своих инженеров и через пять лет производите собственный аналог — первоначальная зависимость превращается в технологический трансфер.
Именно такую систему альтернативная Россия могла бы осознанно масштабировать.
Ключевой вопрос тогда звучал бы не:
«допускать иностранный капитал или нет?»
А:
«какую долю знаний, производства и экспортных связей Россия получает за каждый рубль иностранной прибыли?»
Это совсем другая постановка.
При таком подходе предприниматель — российский или иностранный — становится не идеологическим союзником государства.
Он становится инструментом поиска эффективного решения.
И государство сохраняет право:
облагать его налогом;
регулировать;
ограничивать монополию;
требовать локализации;
защищать работников.
Но уничтожать сам механизм предпринимательского поиска означает добровольно отказаться от огромного количества информации, которую никакой центральный аппарат не способен собрать полностью.
19. Кооперативное движение
Особенно трудно вписывается в привычную схему дореволюционной России её кооперативное движение.
Потому что оно плохо подходит и либеральному мифу о неизбежности частнокапиталистического пути, и советскому мифу о том, что формы коллективного хозяйствования пришлось создавать практически с нуля.
На самом деле кооперация развивалась чрезвычайно быстро.
По данным Большой российской энциклопедии, к началу 1914 года в России существовало не менее 30,5 тысяч кооперативных организаций: около 13 тысяч кредитных, 11 тысяч потребительских, сельскохозяйственные товарищества, общества и другие формы. К концу 1917 года их число превысило 60 тысяч.
Это был огромный институциональный ресурс.
Кооператив позволяет получить часть преимуществ крупного предприятия, не уничтожая самостоятельность мелкого производителя.
Десять тысяч крестьян не обязаны передавать землю государству, чтобы совместно:
купить молотилку;
создать молочный завод;
хранить зерно;
получить кредит;
закупить удобрения;
продавать продукцию;
экспортировать масло;
организовать магазин.
Именно поэтому кооперация идеально вписывается в концепцию гармонической социалистической индустриализации.
Она находится между индивидуальным хозяйством и государственным гигантом.
Она позволяет социализировать инфраструктуру, не обязательно социализируя каждую единицу собственности.
Это особенно важно для деревни.
Вместо колхоза, куда крестьянин вступает под принуждением, возможна система, где он сам владеет хозяйством, но добровольно участвует в:
машинном кооперативе;
кредитном кооперативе;
сбытовом кооперативе;
перерабатывающем кооперативе;
страховом кооперативе.
Такая система способна давать эффект масштаба там, где он экономически оправдан, и сохранять индивидуальную ответственность там, где она полезна.
Нельзя утверждать, что дореволюционная кооперация автоматически решила бы все проблемы российской деревни.
Но её масштаб доказывает главное:
между частным крестьянским хозяйством и насильственной коллективизацией существовало огромное институциональное пространство.
И Россия уже начала его осваивать.
20. Военная промышленность Первой мировой войны
Мировая война нанесла экономике России огромный ущерб.
Но одновременно она вызвала форсированное развитие ряда промышленных производств.
Это ещё одна из великих и трагических двойственностей войны.
Кризис снабжения русской армии 1915 года обнаружил слабость довоенной системы мобилизации. Недоставало снарядов, винтовок, оборудования, транспортных мощностей.
Ответом стала массовая мобилизация промышленности.
Возникли военно-промышленные комитеты, объединявшие предпринимателей, инженеров, учёных и руководителей предприятий. Земские и городские организации также включались в решение задач снабжения армии.
Это означает, что к 1917 году Россия получила не только разрушения войны.
Она получила новые производственные мощности и новый организационный опыт.
Предприятия научились выпускать:
боеприпасы;
металлические изделия;
оптику;
средства связи;
медицинское оборудование;
обмундирование;
транспортные средства;
сложные военные механизмы.
Для нашей альтернативной модели это один из важнейших резервов.
После окончания крупной войны перед государством возникает выбор.
Первый вариант:
дать огромной части мобилизованной промышленности обрушиться из-за исчезновения военного заказа.
Второй:
провести систематическую конверсию.
Завод, который делает элементы военного снаряжения, может делать гражданский металлотовар.
Оружейный завод имеет компетенции точной металлообработки.
Предприятие, выпускающее металлические корпуса и крепёж, может перейти на инструмент и сельскохозяйственное оборудование.
Моторное производство — на гражданские двигатели.
Оптическое — на медицинские, геодезические и лабораторные приборы.
Химическое — на удобрения и гражданскую химию.
Именно поэтому мировая война в нашем контрфактическом сценарии не только проблема.
Она оставляет государству огромный конверсионный капитал.
Рациональная революционная власть должна была поставить перед собой вопрос:
как превратить завод, созданный для убийства человека, в завод, повышающий производительность его труда?
Топор.
Пила.
Плуг.
Молотилка.
Насос.
Дрель.
Тиски.
Генератор.
Локомобиль.
Вагон.
Это могли стать новые миллионы единиц массовой промышленной продукции.
Так военная мобилизация могла превратиться в первую волну гражданской индустриализации.
21. Наука и высшая школа
Россия 1917 года не была научной сверхдержавой масштаба Германии.
Но она обладала научными школами мирового класса.
И это различие принципиально.
Наука была узкой, но в отдельных областях очень сильной.
К началу революции российская система высшего образования пережила несколько десятилетий быстрого расширения. За два предшествующих десятилетия существенно выросло число университетов и профессиональных высших школ, появились частные образовательные учреждения, а численность студентов увеличилась многократно. Исследования российского высшего образования подчёркивают одновременно серьёзные научные достижения университетов и быстрое развитие системы накануне революции.
Это крайне важно.
Индустриализация не начинается в доменной печи.
Она начинается в голове.
Современная металлургия требует химика.
Энергетика — физика и электротехника.
Авиация — аэродинамики.
Моторостроение — термодинамики.
Приборостроение — физики, математики и точной механики.
Связь — электротехники.
Массовое промышленное производство — математической статистики и метрологии.
Поэтому университет является таким же элементом индустриальной инфраструктуры, как железная дорога.
Просто его продукт материализуется через десять или двадцать лет.
Самое губительное свойство уничтожения научной школы состоит именно в этом временном лаге.
Лабораторию можно разгромить за день.
Профессора можно изгнать за неделю.
Но восстановить школу, где профессор готовит учеников, ученики становятся самостоятельными исследователями, а затем создают собственные школы, иногда невозможно даже за поколение.
Следовательно, революционное государство, объявляющее целью технологический рывок, должно было относиться к профессору примерно так же, как к редкому станку.
Не спрашивать:
«какого он происхождения?»
А спрашивать:
«какую способность страны мы потеряем, если этого человека завтра не будет?»
Именно здесь принцип сохранения человеческого капитала становится совершенно практическим.
22. Инженерный корпус
Если учёный создаёт принципиально новое знание, инженер превращает знание в работающую машину.
Для России инженер был особенно дефицитным ресурсом.
Потому что страна росла быстрее, чем успевала создавать массовый корпус технических специалистов.
К 1913 году в промышленности уже существовали десятки тысяч инженерно-технических работников разных уровней квалификации; оценки различаются в зависимости от определения категории, но все они показывают один и тот же структурный факт: высококвалифицированных инженеров было мало относительно масштаба задач, стоявших перед страной.
Это означает, что экономическая цена каждого инженера была особенно высокой.
Инженер — это не просто специалист, который сам выполняет работу.
Хороший инженер способен повысить производительность тысячи других людей.
Если он улучшил технологический процесс на заводе с десятью тысячами рабочих на 5%, воздействие его решения многократно превосходит его личную производительность.
Именно поэтому инженер обладает одним из самых высоких мультипликаторов человеческого капитала.
В России уже существовали сильные инженерные школы:
железнодорожная;
горная;
военно-инженерная;
артиллерийская;
электротехническая;
кораблестроительная;
механическая.
Иностранные предприятия также становились каналами подготовки русских технических кадров и передачи производственных методов.
Задача новой власти поэтому должна была состоять в сохранении всех этих школ независимо от их происхождения.
Бывший инженер частной компании.
Инженер государственного завода.
Военный инженер.
Иностранный инженер.
Выпускник императорского института.
Для индустриализации их политические биографии имеют намного меньшее значение, чем способность:
спроектировать мост;
построить электростанцию;
наладить станок;
создать двигатель;
организовать производство.
Можно сформулировать это предельно жёстко:
государство, которому не хватает инженеров, не может позволить себе классовую роскошь сортировать инженеров по происхождению.
23. Врачи, преподаватели и специалисты
Человеческий капитал создают не только инженеры.
Чтобы рабочий дошёл до завода, он должен сначала выжить.
Чтобы стать инженером, он должен научиться читать.
Чтобы работать на современном станке, ему нужны элементарная математика, дисциплина, способность понимать инструкцию и культура точности.
Поэтому врач и учитель — такие же участники индустриализации, как металлург.
К 1913 году Россия уже располагала десятками тысяч врачей и несколькими тысячами сельских медицинских участков, но обеспеченность медицинской помощью оставалась недостаточной, особенно в деревне и удалённых районах. Исторические данные приводят примерно 4,4 тысячи сельских врачебных участков к 1913 году; другие реконструкции насчитывают около 29 тысяч врачей в стране.
Именно сочетание двух фактов является ключевым.
Система существовала.
Но она была недостаточна.
Следовательно, перед революционным государством находился не чистый лист, а готовый институциональный каркас, который можно было резко расширить.
То же относится к школе.
Россия всё ещё значительно уступала наиболее образованным европейским обществам по охвату обучением и грамотности.
Но сеть школ быстро росла, существовал многочисленный корпус учителей и система подготовки преподавателей.
Для гармонической индустриализации образование должно было стать, вероятно, одной из самых высокодоходных инвестиций государства.
Не потому, что образование «хорошо».
А потому, что массовая индустриализация без грамотного населения быстро упирается в потолок.
Можно поставить неграмотного рабочего на простейшую операцию.
Но трудно на его основе создать массовую культуру:
технического обслуживания;
стандартизации;
метрологии;
приборостроения;
электротехники;
авиации.
Поэтому наша альтернативная система будет оценивать школу почти так же, как капитальное строительство.
Построили станок — увеличили физический капитал.
Подготовили квалифицированного работника — увеличили человеческий.
Подготовили учителя, который обучит тысячу детей, — создали мультипликатор человеческого капитала.
Именно такой взгляд особенно важен для оценки последующего насилия.
Гибель человека — это не только исчезновение одного потребителя и одного работника.
Гибель специалиста может означать исчезновение способности создавать десятки и сотни новых специалистов.
24. Офицерский корпус как носитель организационного капитала
Особое место занимает офицерский корпус.
В политической истории революции офицер обычно рассматривается прежде всего как представитель старого государства, потенциальный противник большевиков или участник Белого движения.
Для экономической истории этого недостаточно.
Офицерский корпус — особенно Генеральный штаб, инженерные войска, артиллерия, железнодорожные части, связь и технические службы — представлял собой огромный массив организационного капитала.
Современная война требует не только храбрости.
Она требует:
планирования;
логистики;
картографии;
железнодорожных графиков;
мобилизационных расчётов;
инженерного строительства;
связи;
артиллерийской математики;
управления десятками тысяч людей;
складской системы;
снабжения.
Российская армия перед Первой мировой войной прошла длительную модернизацию, хотя война одновременно обнаружила крупные недостатки её командной, снабженческой и организационной системы. Исследования российского стратегического развития подчёркивают постепенный переход к массовой современной армии, связанной с промышленным потенциалом государства.
Во время мировой войны офицерский корпус резко вырос и социально изменился. К 1917 году это была уже не просто узкая дворянская каста старого типа: массовая война привела в офицерские ряды огромное количество новых людей.
Поэтому идея:
«старый офицер = естественный враг нового государства»
экономически чрезвычайно расточительна.
Рациональный вопрос другой:
может ли этот человек служить России при новом политическом строе?
История самой Красной армии впоследствии даст положительный ответ.
Множество бывших царских офицеров действительно служили советскому государству.
Следовательно, возможность их профессиональной интеграции — не контрфактическая фантазия.
Она была реализована даже в условиях крайне ожесточённой гражданской войны и взаимного недоверия.
Наша альтернатива лишь ставит вопрос:
сколько дополнительного организационного и военного капитала можно было сохранить, если бы служба государству не сопровождалась классовым подозрением к самой профессии?
Это особенно важно в перспективе 1941 года.
Военная школа создаётся десятилетиями.
Штабист учится не только в академии.
Он накапливает опыт учений, мобилизаций, войн, ошибок.
Артиллерийский специалист передаёт культуру расчёта.
Инженерный офицер — культуру фортификации и строительства.
Связист — организацию коммуникаций.
Уничтожение профессионального слоя нельзя полностью компенсировать тем, что через пятнадцать лет государство выпустит больше молодых лейтенантов.
Количество не мгновенно заменяет институциональную память.
25. Что Россия реально могла взять с собой в XX век
Теперь можно свести первоначальный баланс.
Что именно получила власть, пришедшая к управлению Россией в 1917 году?
Не процветающую страну.
Не спокойную страну.
Не зрелую индустриальную державу.
К октябрю 1917 года Россия уже пережила три тяжелейших года мировой войны и глубокий политический кризис. Национальный выпуск был существенно ниже довоенной траектории, транспорт находился под огромным напряжением, денежная система расшатывалась, снабжение городов ухудшалось, армия разрушалась как организованная сила. Исследования военной российской экономики показывают значительное снижение выпуска уже до большевистского переворота.
Поэтому нельзя говорить:
«большевики получили великолепно работающую экономику и уничтожили её».
Это исторически неверно.
Но столь же неверно противоположное утверждение:
«большевики получили хозяйственную пустыню».
Они получили огромное население.
Они получили одну из крупнейших железнодорожных сетей мира.
Получили крупную металлургию.
Нефтяную промышленность.
Уголь.
Текстиль.
Машиностроительные предприятия.
Военные заводы.
Энергетическую инфраструктуру.
Порты.
Банки.
Акционерные компании.
Кооперативы.
Торговые связи с Европой и США.
Предпринимателей.
Инженеров.
Учёных.
Врачей.
Учителей.
Офицеров.
Иностранные деловые связи.
Опыт привлечения иностранного капитала.
Опыт государственного предпринимательства.
Опыт промышленной мобилизации.
И огромный внутренний рынок.
Это был не готовый дом.
Но фундамент, значительная часть стен, строительные машины, инженеры и рабочие уже существовали.
Главный вопрос истории после 1917 года поэтому можно сформулировать иначе, чем это делалось традиционно.
Не:
«Как большевики смогли построить промышленность там, где её не было?»
А:
«Какой частью уже существовавшего российского производительного капитала можно было воспользоваться для построения новой индустриальной системы — и какой частью этого капитала государство пожертвовало?»
Вот здесь начинается настоящая история Революции разрушения.
Потому что каждый уничтоженный институт впоследствии пришлось чем-то заменить.
Уничтожили рынок — пришлось создавать административное распределение.
Разрушили нормальный кредит — пришлось создавать государственное финансирование.
Изгнали предпринимателя — его функцию попытался выполнять чиновник.
Ослабили старый инженерный корпус — пришлось в чрезвычайном порядке готовить новый.
Подорвали нормальный товарообмен с деревней — пришлось создавать систему изъятия.
Разрушили доверие к деньгам — понадобилась новая денежная стабилизация.
Уничтожили часть международных деловых связей — через несколько лет пришлось заново искать зарубежные технологии и специалистов.
Именно поэтому потери 1917–1924 годов нельзя измерять только количеством тонн чугуна, которое перестали выплавлять.
Самая крупная потеря могла заключаться в другом:
в разрушении связей между людьми, капиталом, знанием, рынком и производством.
Завод без снабжения перестаёт быть заводом.
Инженер без завода перестаёт реализовывать свою производительность.
Крестьянин без рынка сокращает товарное производство.
Город без продовольствия теряет рабочих.
Банк без доверия перестаёт превращать сбережения в инвестиции.
Железная дорога без топлива превращается в рельсы.
Так экономическая система способна разрушаться гораздо быстрее, чем физически разрушаются её здания.
И отсюда возникает центральный тезис первой части:
главным стартовым преимуществом России в 1917 году было не наличие какого-то одного великого ресурса. Оно заключалось в уже возникшей, пусть слабой и противоречивой, системе взаимосвязанных производительных институтов.
Именно её следовало сохранить, очистить от неэффективности, дополнить социальной революцией, резко расширить образование и здравоохранение, решить земельный вопрос, дать рабочему социальные права, крестьянину — экономический стимул, инженеру — статус, предпринимателю — правила игры, иностранному капиталу — выгодный и контролируемый доступ, а государству — стратегические инструменты развития.
То есть революция действительно могла быть радикальной.
Но радикальность не обязана означать разрушение производительного капитала.
Можно конфисковать дворец и сохранить лабораторию.
Можно передать помещичью землю и сохранить рынок зерна.
Можно национализировать стратегическую железную дорогу и сохранить профессиональное управление.
Можно ограничить крупный капитал и сохранить предпринимательскую функцию.
Можно создать рабочее государство и одновременно платить лучшему инженеру больше, чем партийному чиновнику.
Можно изменить социальный строй и не начинать экономическую историю страны заново.
И вот здесь находится, вероятно, одна из самых трагических развилок русского XX века.
Россия нуждалась в революции развития. Она получила революцию, значительная часть которой сначала превратилась в революцию разрушения.
Насколько велико было это разрушение, что именно его вызвало и какую часть катастрофы можно было предотвратить — предмет следующей части.
*******
Часть II. Октябрьская экономическая революция
Политическая революция октября 1917 года заняла считанные дни.
Экономическая революция растянулась на месяцы и годы — и оказалась, возможно, более глубокой.
Смена правительства сама по себе не уничтожает хозяйственную систему. Министры могут быть арестованы, парламент распущен, государственный флаг заменён — но наутро фабрике всё равно нужны уголь и сырьё, железной дороге — топливо, крестьянину — рынок, банку — расчёты, инженеру — чертёж, рабочему — заработок, городу — хлеб.
Экономика обладает огромной инерцией.
Чтобы действительно совершить экономическую революцию, необходимо изменить гораздо больше:
кому принадлежит предприятие; кто распоряжается капиталом; кто определяет цены; кто получает кредит; кто заключает контракт; кто несёт убыток; кто принимает инвестиционное решение; кто имеет право покупать и продавать; наконец — кто решает, что вообще следует производить.
Именно этот переворот и произошёл после Октября.
Важно сразу отказаться от примитивного объяснения, будто большевики с первого дня имели готовый детальный план будущей командной экономики и просто последовательно претворяли его в жизнь.
Такого плана не существовало.
Практическая политика постоянно менялась под воздействием идеологии, сопротивления общества, хозяйственного хаоса, войны, продовольственного кризиса и борьбы внутри самой большевистской партии. Весной 1918 года Ленин мог защищать использование «государственного капитализма», высокую оплату необходимых специалистов и даже внедрение американского тейлоризма; через несколько месяцев страна уже двигалась к чрезвычайно централизованной системе военного коммунизма. Историки поэтому продолжают спорить, какой компонент военного коммунизма был реализацией идеологической программы, а какой — вынужденным ответом на Гражданскую войну. Серьёзное исследование должно учитывать оба.
Но отсутствие заранее разработанного чертежа не означает отсутствия направления.
Направление существовало.
И оно было сформулировано ещё до захвата власти.
26. Ленинская экономическая доктрина
Для понимания последующих событий Ленин чрезвычайно удобен как источник — не потому, что каждое его предварительное предложение впоследствии было реализовано, а потому, что основную цель он формулировал открыто.
В «Государстве и революции», написанном непосредственно перед Октябрём, будущее хозяйство представлено как система, в которой практически всё общество постепенно превращается в единую организацию учёта, труда и распределения. Ленин использовал образ единого общегосударственного «синдиката», где граждане становятся работниками общей системы, а экономическое управление в значительной мере сводится к всеобщему учёту и контролю.
В этой конструкции содержалась чрезвычайно сильная идея — и одновременно чрезвычайно опасное упрощение.
Сильная идея состояла в том, что современная экономика действительно требует:
учёта;
стандартов;
контроля;
координации;
планирования инфраструктуры;
массовой грамотности;
организованности производства.
Слабость заключалась в предположении, что после устранения частной собственности значительную часть рыночной экономики можно будет заменить учётом и администрированием.
Но рынок выполняет не только бухгалтерскую функцию.
Цена сообщает, что дефицитно.
Прибыль сообщает, где возникла ценность.
Убыток сообщает, где ресурсы были использованы плохо.
Процент сообщает цену капитала и времени.
Предпринимательский доход вознаграждает обнаружение ещё не очевидной возможности.
Банк оценивает риск.
Покупатель голосует за товар собственными деньгами.
Конкурент доказывает, что тот же товар можно сделать иначе.
Уничтожив эти сигналы, государство не уничтожает сами экономические проблемы. Оно лишь обязуется теперь само собирать информацию, которую прежде собирали миллионы участников рынка.
Однако Ленин не был настолько догматичен, чтобы не видеть непосредственных хозяйственных трудностей.
Весной 1918 года произошёл чрезвычайно интересный поворот. Он резко спорил с левыми коммунистами, требовавшими ещё более быстрого уничтожения капиталистических форм, и утверждал, что в тогдашних российских условиях государственный капитализм был бы шагом вперёд. Одновременно он предлагал хорошо платить ценным специалистам, в том числе иностранным, внедрять сдельную оплату и использовать всё научно ценное в американской системе Тейлора. В одном из вариантов «Очередных задач Советской власти» он даже рассуждал о привлечении тысяч лучших российских и иностранных специалистов за очень высокое вознаграждение как об экономически оправданной инвестиции.
Это обстоятельство для нашей книги принципиально.
Оно означает, что даже внутри ленинской логики существовало окно для значительно более прагматической экономической модели.
Ленин понимал ценность:
американской производительности;
дорогого профессионала;
единоначалия;
материального стимулирования;
организационной дисциплины;
временного использования капиталистических форм.
Следовательно, историческая альтернатива не требует, чтобы Ленин внезапно превратился в либерального экономиста.
Достаточно задать другой вопрос:
что произошло бы, если бы прагматическая линия весны 1918 года была превращена не в короткий тактический эпизод, а в долгосрочную стратегию развития?
Здесь находится одна из важнейших развилок нашего исследования.
Потому что проблема ленинской доктрины заключалась, возможно, не в неспособности видеть полезность рынка и профессиональной компетенции.
Он её видел.
Проблема заключалась в том, что и рынок, и частный капитал, и высокооплачиваемый специалист воспринимались прежде всего как временные уступки, необходимые на пути к другой системе.
А если институт считается исторически обречённым, государство редко инвестирует в его совершенствование.
Оно терпит его до момента, когда считает возможным от него избавиться.
27. От политической революции к революции собственности
Первые месяцы после Октября показывают, насколько быстро политическое завоевание власти стало перерастать в преобразование самого механизма собственности.
В ноябре 1917 года был принят декрет о рабочем контроле. Он распространял контроль на производство, закупку и продажу продукции, финансовые операции и документацию предприятий. В декабре возник Высший совет народного хозяйства — ВСНХ, которому предстояло координировать экономическую деятельность государства. Затем последовала национализация банков, а летом 1918 года — широкомасштабная национализация крупнейшей промышленности.
Эти меры часто объединяют одним словом — «национализация».
Но экономически происходило нечто более глубокое.
Менялся ответ на вопрос:
кто имеет последнее право принимать хозяйственное решение?
До революции собственник предприятия мог ошибаться, обанкротиться, разбогатеть, привлечь партнёра, продать фирму, взять кредит, закрыть одно производство и открыть другое.
После революции конечное право на принятие решения всё быстрее перемещалось к государству.
Причём первое время существовало странное наложение разных центров власти:
директор;
бывший собственник;
фабричный комитет;
профсоюз;
местный Совет;
отраслевой главк;
ВСНХ;
партийный орган.
Это было не просто «больше демократии на заводе».
С точки зрения управления это могло означать множественность несовместимых центров ответственности.
Кто отвечает за убыток?
Кто имеет право отменить заказ?
Кто решает, куда направить сырьё?
Может ли директор уволить работника?
Может ли рабочий комитет отменить решение инженера?
Кто определяет заработную плату?
Кому принадлежит произведённый товар?
Постепенно советская система сама начала отвечать на этот хаос централизацией.
И это важный парадокс ранней революции.
Она начиналась лозунгами непосредственного рабочего контроля, но сравнительно быстро пришла к необходимости:
единоначалия; дисциплины; централизованных органов; профессиональных управляющих; вертикального распределения.
То есть реальная сложная промышленность довольно быстро продемонстрировала, что её невозможно управлять бесконечным собранием.
Ленин весной 1918 года уже прямо защищал возможность сочетать советскую власть с персональной управленческой ответственностью и единоначалием.
Но собственник к этому времени исчезал.
Возникала новая система:
не рабочий непосредственно управляет заводом и не собственник управляет заводом — заводом постепенно начинает управлять государственная административная иерархия от имени рабочих.
В этом и состояла настоящая экономическая революция.
28. Национализация банков
Одним из первых объектов этой революции стали банки.
Декрет от 14/27 декабря 1917 года объявлял банковское дело государственной монополией, объединял частные акционерные банки и банковские конторы с Государственным банком и передавал государству их активы и обязательства.
Политическая логика понятна.
Кто контролирует банк, тот контролирует деньги.
Кто контролирует деньги, тот способен воздействовать на промышленность гораздо быстрее, чем тот, кто пытается по одному захватывать тысячи предприятий.
Ленин предлагал объединение банков в единый государственный банк ещё до Октября, рассматривая такую концентрацию как важнейший инструмент хозяйственного контроля.
Но банк — это не сейф с деньгами.
Банк выполняет информационную функцию.
Он знает:
кто регулярно платит;
кто постоянно опаздывает;
какая компания перегружена долгами;
какой предприниматель успешен;
какая отрасль растёт;
куда направляются деньги;
у кого есть залог;
какое предприятие может обслуживать новый кредит.
Когда банковская система становится единой государственной структурой, государство получает колоссальную концентрацию финансовой информации.
Это преимущество.
Но оно одновременно уничтожает конкуренцию способов оценки риска.
Если пять банков рассматривают один проект, один может отказать, два предложить дорогой кредит, четвёртый — войти в капитал, пятый — поверить предпринимателю.
Если банк один, решение одно.
А если этот банк одновременно обязан выполнять политически утверждённый план, отказать «приоритетному» проекту становится гораздо труднее.
Для гармонической модели этот исторический эпизод чрезвычайно важен.
Наша альтернатива не состоит в лозунге:
«не трогать дореволюционные банки».
Финансовая система России действительно нуждалась в глубокой перестройке.
Но альтернативой полной монополизации могла быть двухуровневая система:
мощный государственный Банк развития для стратегических проектов;
плюс конкурирующие коммерческие, кооперативные и специализированные банки для отбора обычных предпринимательских рисков.
Тогда государство получает возможность дешёво финансировать электростанцию или станкостроительный завод, не беря на себя обязанность самостоятельно решать, заслуживает ли кредита каждая лесопилка или обувная фабрика.
Революция могла национализировать стратегию финансового развития.
Не обязательно национализировать всю способность общества оценивать риск.
29. Национализация промышленности
28 июня 1918 года Совет народных комиссаров принял один из ключевых документов экономической революции.
Декрет национализировал крупнейшие предприятия горной, металлургической, металлообрабатывающей, текстильной, электротехнической, лесопильной и деревообрабатывающей, табачной, резиновой, стекольной, керамической, кожевенной, цементной и ряда других отраслей, а также частные железные дороги и часть коммунальной инфраструктуры. В металлургии и машиностроении национализации подлежали крупные акционерные предприятия, включая производившие машины, двигатели, сельскохозяйственную технику, самолёты, автомобили, суда, локомотивы, вагоны и точные приборы.
Фактически перед государством оказалась значительная часть наиболее технологически сложного промышленного капитала страны.
Но здесь необходимо увидеть принципиальную разницу между собственностью и производительностью.
Если завод вчера принадлежал акционерам, а сегодня государству, его станки физически не исчезли.
Доменная печь продолжает стоять.
Турбина существует.
Чертежи существуют.
Но вокруг материального предприятия существует невидимая сеть:
поставщики;
кредиторы;
заказчики;
инженеры;
менеджеры;
контракты;
страхование;
транспорт;
сбыт;
бухгалтерия;
мотивация руководителей.
Можно юридически национализировать завод за один день.
Национализировать без потерь всю эту сеть значительно труднее.
Поэтому главный вопрос национализации звучит не:
«кому принадлежит завод?»
А:
«какая система после смены собственности обеспечивает ему сырьё, компетентное управление, инвестиции, техническое развитие и покупателя?»
Если новая система лучше прежней — национализация может повысить эффективность.
Если хуже — формально общественная собственность может сочетаться с реальным падением выпуска.
Именно это различие будет далее постоянно присутствовать в нашем анализе.
Материальная национализация была чрезвычайно быстрой.
Создание эффективной национальной системы управления промышленностью — неизмеримо более сложным процессом.
30. Ликвидация предпринимательского класса
Наиболее трудно измеряемой потерей стало исчезновение предпринимателя как легитимного самостоятельного экономического субъекта.
Марксистская логика видела в капиталисте прежде всего владельца средств производства и получателя прибыли.
Если его фабрика переходит обществу, может показаться, что общество просто устраняет посредника:
станок остаётся;
рабочий остаётся;
инженер остаётся;
сырьё остаётся.
Зачем тогда нужен капиталист?
Ответ обнаруживается только после его исчезновения.
Предприниматель выполняет функцию поиска.
Он пытается понять:
какой товар будет нужен;
где его продать;
какой импорт заменить;
где построить предприятие;
кого нанять;
чью технологию купить;
какой риск принять;
какой проект закрыть.
Большинство предпринимательских решений не являются великими изобретениями.
Именно поэтому их невозможно полностью занести в государственный план.
Миллион небольших решений:
открыть вторую мастерскую;
сменить поставщика;
изменить упаковку;
купить другой станок;
начать экспорт в новую страну;
снизить цену;
отказаться от неудачной модели
— в сумме формируют адаптивность экономики.
Ленинская система первоначально рассматривала богатый и предпринимательский слой прежде всего через призму классовой борьбы, контроля и экспроприации. В ранних текстах после Октября «учёт и контроль» прямо соединялись с жёсткими мерами против богатых и лиц, уклонявшихся от новых правил.
Однако функция предпринимателя никуда не исчезла.
Она просто начала мигрировать.
Часть взял на себя чиновник.
Часть — директор государственного предприятия.
Часть ушла в нелегальный рынок.
А после перехода к НЭПу государство было вынуждено вновь официально допустить частную торговлю и предпринимательство в значительной части экономики. Сам Ленин в 1921 году открыто характеризовал новую политику как возвращение к капиталистическим формам в существенной степени.
Это одна из важнейших эмпирических проверок.
Если функция действительно была ненужной, зачем понадобилось её возвращать?
31. Разрушение контрактных отношений
Современная экономика существует благодаря обещанию.
Сегодня поставляется станок.
Через месяц за него платят.
Сегодня выдается кредит.
Через пять лет он возвращается.
Сегодня предприниматель строит фабрику.
Прибыль ожидает в будущем.
Всё это возможно только тогда, когда участник верит, что завтра будут действовать хотя бы приблизительно те же правила, что сегодня.
Революция по определению нарушает такую уверенность.
Но существует большая разница между неизбежной политической неопределённостью и сознательным разрушением преемственности хозяйственных обязательств.
Национализация банков, предприятий и собственности, изменения режима торговли и стремительное расширение государственных монополий означали, что прежняя система договорных прав переставала быть надёжной основой долгосрочных решений.
К этому добавлялась инфляция, начавшаяся ещё во время мировой войны и резко усиливавшаяся в годы революции и Гражданской войны.
Что означает контракт «поставить товар через шесть месяцев за тысячу рублей», если через шесть месяцев покупательная способность тысячи рублей совершенно иная?
Контракт начинает сокращаться во времени.
Инвестиционный горизонт исчезает.
Люди предпочитают:
товар;
золото;
иностранную валюту;
продовольствие;
бартер.
Это не психологическая мелочь.
Это экономическое сокращение будущего.
В нормальной системе предприниматель может думать на десять лет вперёд.
В системе крайней неопределённости он думает до следующей недели.
А индустриализация по природе является долгосрочной деятельностью.
Нельзя построить металлургический завод с горизонтом планирования в десять дней.
И здесь обнаруживается принципиальное противоречие.
Большевистская власть стремилась создать общество беспрецедентно долгосрочного централизованного планирования.
Но первые годы её политики одновременно разрушали способность огромной части общества самостоятельно принимать долгосрочные решения.
32. Государство против рынка
Рынок большевики воспринимали не как нейтральный информационный механизм, а прежде всего как пространство капиталистических отношений, спекуляции и частного присвоения.
В условиях голода отношение к торговцу становилось особенно враждебным.
Если город голодает, а крестьянин или перекупщик требует за хлеб огромную цену, политически чрезвычайно легко сделать вывод:
товар есть — его просто скрывают спекулянты.
В мае 1918 года продовольственная диктатура именно в такой логике усиливала государственную зерновую монополию, требовала сдачи «излишков» по установленным ценам и допускала применение вооружённой силы к сопротивлявшимся.
Но высокая цена может означать не только жадность.
Она может означать:
зерна мало;
доставка опасна;
рубль обесценивается;
крестьянину нечего купить;
транспорт разрушен;
риск конфискации высок.
Если государство отвечает на высокую цену только её административным снижением, дефицит не исчезает.
Он часто исчезает из легального рынка.
И возникает чёрный рынок.
Чем ниже установленная цена относительно реальной ценности товара, тем сильнее стимул:
не продавать государству;
прятать;
обменивать напрямую;
вывозить нелегально.
Так появляется экономический парадокс военного коммунизма.
Государство стремится уничтожить «спекуляцию».
Но чем сильнее оно разрушает легальный рынок, тем выше ценность нелегальной торговли.
Рынок не исчезает.
Он становится криминализованным.
А вместе с ним криминализуется огромная часть нормальной хозяйственной деятельности.
Для нашей модели из этого следует фундаментальный принцип:
рынок можно регулировать. Его можно облагать налогом. Можно устанавливать стратегические ограничения. Но нельзя отменить дефицит декретом.
Если цена исчезает как информационный сигнал, государству приходится создавать другой механизм, который узнаёт:
где товар;
сколько его;
кому он нужнее;
кто способен произвести больше.
Военный коммунизм станет гигантским экспериментом по такой замене.
33. Государство против профессиональной автономии
Однако история первых месяцев советской власти обнаруживает интересный парадокс.
Большевики очень быстро убедились, что лозунг рабочего самоуправления не способен сам по себе управлять сложной промышленностью.
Ленин уже весной 1918 года открыто выступал за повышение дисциплины, персональную ответственность руководителя, сдельную оплату, использование дореволюционных и иностранных специалистов и применение передовых американских методов организации труда.
На первый взгляд это выглядит как признание профессиональной автономии.
Но автономии не было.
Предлагалось использовать специалиста под политическим контролем нового государства.
И это принципиальное различие.
В гармонической системе инженер получает пространство профессионального решения:
если мост упадёт — отвечает инженер;
если двигатель плох — отвечает конструктор;
если производство не работает — отвечает директор.
Политический аппарат определяет стратегическую цель, но не диктует профессиональный ответ.
В революционной системе постепенно складывалось другое отношение:
специалист необходим, но политически подозрителен.
Его знание требуется.
Его самостоятельность — потенциально опасна.
Отсюда рождается чрезвычайно затратная конструкция:
специалиста используют и одновременно контролируют.
Чем ниже доверие, тем больше проверяющих.
Чем больше проверяющих, тем медленнее решение.
Чем сильнее страх ошибки, тем меньше желание экспериментировать.
При этом было бы несправедливо утверждать, будто Ленин не понимал ценности профессионала.
Понимал — и именно поэтому допускал высокую оплату специалистов вопреки первоначальному эгалитарному идеалу. Ещё до Октября он писал, что при переходе специалисты, вероятно, должны получать повышенное вознаграждение.
Это лишь делает противоречие заметнее.
Экономика требовала профессиональной иерархии.
Идеология подозревала социальные группы, в которых эта компетенция была сосредоточена.
Россия заплатит за разрешение этого противоречия очень высокую цену.
34. Классовый подход к специалисту
Инженер — не класс.
Врач — не класс.
Агроном — не класс.
Бухгалтер — не класс.
Но революционная политика неизбежно стремится классифицировать людей политически.
Бывший управляющий может стать «буржуазным специалистом».
Офицер — «военспецом».
Инженер — представителем старой технической интеллигенции.
Сам термин содержит подозрение.
Он означает:
человек нужен, но он не свой.
Это особенно опасно для государства, которому отчаянно не хватает квалификации.
Представим предприятие, где имеется один инженер, способный наладить редкую импортную машину.
С точки зрения классовой политики он может быть неблагонадёжен.
С точки зрения экономики его предельная ценность колоссальна.
Без него машина простаивает.
Без машины простаивают сотни рабочих.
То есть политическая оценка человека и его экономическая ценность могут двигаться в противоположных направлениях.
Сам Ленин в 1918 году был вынужден призывать к привлечению именно таких специалистов и признавать необходимость высокой оплаты, потому что без старой технической школы новое государство просто не могло управлять сложной экономикой.
Для альтернативной индустриализации отсюда следует простое правило:
политическая лояльность и профессиональная пригодность должны оцениваться отдельно.
Человек может не любить правительство.
Но если он не участвует в вооружённой борьбе и способен строить турбины, лечить людей или проектировать мосты, государству выгоднее сделать так, чтобы он работал.
Не обязательно любил.
Не обязательно вступал в партию.
Работал.
Это принципиально иной общественный контракт между революционной властью и старой профессиональной Россией.
35. Экономика чрезвычайных мер
Однако было бы серьёзной исторической ошибкой объяснить всю последующую систему одной идеологией.
Летом 1918 года Советская Россия оказалась в условиях полномасштабной Гражданской войны.
Контролируемая большевиками территория резко сокращалась.
Страна теряла доступ к важнейшим зерновым районам, сырью, топливу и транспортным направлениям.
Армия требовала продовольствия.
Города голодали.
Железная дорога разрушалась.
В таких условиях практически любое государство усиливает централизацию.
Исследование Сильваны Малле о военном коммунизме подчёркивает именно смешанный характер системы: на её формирование воздействовали не только идеология, но и военные обстоятельства, классовый конфликт, социальное давление и необходимость снабжения армии.
Это разграничение необходимо сохранить во всей книге.
Мы не будем доказывать:
«если бы большевики любили рынок, Гражданская война не повлияла бы на экономику».
Это бессмысленно.
Повлияла бы.
Мобилизация всё равно понадобилась бы.
Военные заказы всё равно вытесняли бы гражданские.
Потребовалось бы регулирование продовольствия.
Государству пришлось бы контролировать железные дороги, топливо и стратегическую промышленность.
Вопрос другой:
какая доля чрезвычайных мер действительно была необходима для ведения войны, а какая превращала временную мобилизацию в проект уничтожения нормального товарно-денежного хозяйства?
Это и есть главный предмет следующей части.
Потому что чрезвычайная экономика может существовать по-разному.
Можно нормировать хлеб — и сохранять рынок остальных продуктов.
Можно установить военный заказ — и оставить частного производителя.
Можно ввести прогрессивный налог — и не конфисковывать весь обнаруженный «излишек».
Можно мобилизовать железные дороги — и сохранять денежный расчёт.
Можно создать государственный оборонный сектор — и не национализировать сапожную мастерскую.
Граница между военной мобилизацией и военным коммунизмом не задана природой войны.
Это политический выбор.
36. Разрушение доверия как экономического института
Есть капитал, который невозможно увидеть на фотографии завода.
Это доверие.
Крестьянин сеет больше, если верит, что урожаем сможет распорядиться.
Вкладчик несёт деньги в банк, если верит, что сможет их получить обратно.
Иностранец привозит оборудование, если верит, что контракт будет соблюдён.
Инженер остаётся в стране, если верит, что завтра его профессиональная биография не станет уголовным обвинением.
Рабочий соглашается получать деньги, если верит, что они что-то купят.
Предприниматель инвестирует, если верит, что предприятие через пять лет по-прежнему будет существовать.
Доверие — это способность экономики перемещать ресурсы в будущее.
После революции эта способность резко ослабла.
Не только из-за большевиков.
Мировая война уже подорвала рубль.
Февральская революция разрушила значительную часть административной вертикали.
Гражданская война разорвала страну территориально.
Различные правительства выпускали деньги и меняли правила.
Но политика новой власти усиливала неопределённость собственности, торговли, контрактов и социального статуса целых профессиональных групп.
В экономике с низким доверием побеждает краткосрочное поведение.
Не инвестировать — спрятать.
Не дать кредит — сохранить товар.
Не продавать урожай за обесценивающуюся бумагу — обменять его напрямую.
Не строить фабрику — попытаться уехать.
Не проявлять инициативу — выполнить приказ буквально.
Так общество теряет не только капитал.
Оно теряет скорость кооперации.
Каждая операция требует:
дополнительного контроля;
принуждения;
проверки;
охранника;
комиссара;
разрешения.
Именно поэтому доверие в нашей альтернативной модели будет рассматриваться как самостоятельный производительный капитал.
Не моральная категория.
Не призыв «быть добрее».
А очень конкретный механизм снижения транзакционных издержек.
Там, где существует доверие, государству дешевле управлять.
Там, где доверие уничтожено, его приходится заменять аппаратом принуждения.
И следующий этап советского эксперимента станет именно попыткой заменить всё больше добровольных хозяйственных связей административными.
Часть III. Военный коммунизм
Военный коммунизм оказался точкой, где несколько потоков соединились.
Идеологическое стремление к устранению капиталистического рынка.
Хозяйственный распад.
Гражданская война.
Продовольственный кризис.
Инфляция.
Утрата важнейших территорий.
Необходимость снабжать Красную армию.
Сопротивление крестьян.
Разрушение транспорта.
Каждый следующий кризис оправдывал новое чрезвычайное решение.
А каждое чрезвычайное решение меняло стимулы хозяйственных участников — и нередко усиливало следующий кризис.
Так возникает самоподдерживающаяся экономика чрезвычайного положения.
Особенно важно, что наиболее тяжёлые годы экономического спада действительно совпали с Гражданской войной. По реконструкции Маркевича и Харрисона национальный доход на территории будущего межвоенного СССР составлял около 82% уровня 1913 года в 1917-м, около 50% в 1918-м, 43% в 1919-м, 42% в 1920-м и лишь 38% в 1921 году. На душу населения в 1921 году оставалось примерно 37% уровня 1913-го.
Эти цифры не являются «оценкой эффективности коммунизма».
В них находятся:
война;
разрушение территории;
голод;
эпидемии;
падение урожая;
транспортный кризис;
и политика.
Наша задача — разложить механизм.
37. Продразвёрстка
Начнём с важнейшей методологической оговорки.
Большевики не изобрели государственные хлебные заготовки.
Продовольственный кризис возник ещё при царском и Временном правительствах. Государственное вмешательство в зерновой рынок, фиксированные цены и попытки распределения хлеба появились до Октября. Это важно, потому что иначе легко создать ложную картину: существовал прекрасно работавший свободный рынок зерна, а затем пришли большевики и внезапно придумали принуждение. Исторически это неверно.
Но большевистская система пошла значительно дальше.
В мае 1918 года режим «продовольственной диктатуры» расширил полномочия государства по выявлению и изъятию хлебных запасов, включая применение вооружённой силы против сопротивления. 11 января 1919 года продразвёрстка была формализована как общегосударственная система обязательной сдачи государству установленного количества сельскохозяйственной продукции по фиксированным условиям.
Слово «излишек» вводит в заблуждение.
Экономический излишек существует только после того, как известны:
урожай;
семенной фонд;
потребление семьи;
корм скоту;
потери;
будущая неопределённость.
Административная развёрстка действует иначе.
Центр определяет потребность государства.
Она распределяется по территориям.
Территория — по уездам.
Уезд — по волостям и хозяйствам.
То есть отправной точкой становится не реальный избыток конкретного крестьянина, а потребность государства.
В условиях войны это чрезвычайно соблазнительно.
Армии нужно X миллионов пудов.
Следовательно, страна обязана их дать.
Но экономическая проблема возникает на следующий год.
Если крестьянин знает, что значительная часть дополнительного урожая будет изъята, зачем производить дополнительный урожай?
Именно здесь начинается конфликт краткосрочной мобилизации и долгосрочного воспроизводства.
Продразвёрстка может увеличить долю уже произведённого хлеба, направленную государству.
Но одновременно способна уменьшить заинтересованность в производстве будущего хлеба.
Маркевич и Харрисон, обсуждая катастрофические урожаи к 1921 году, прямо указывают на сочетание военного разрушения, неблагоприятной погоды и конфискационных стимулов, снижавших желание сеять.
Вот главный экономический порок системы.
Государство решает проблему сегодняшнего хлеба способом, который способен ухудшить проблему завтрашнего.
38. Запрет нормального товарообмена
Продразвёрстка не могла существовать рядом с полноценным свободным рынком.
Представим:
государство предлагает крестьянину условно 10 рублей за пуд.
В городе частный покупатель готов дать 100.
Если частная торговля разрешена, государство либо должно поднять цену, либо проиграет конкуренцию.
Если денег нет, оно должно предложить крестьянину товары.
Но промышленность сама разрушена и не способна дать достаточный объём ткани, инструмента, керосина, соли и металлических изделий.
Остаётся третий вариант:
запретить конкурирующий рынок.
Так административные заготовки естественно тянут за собой государственную монополию торговли.
Но запрещённый обмен не прекращается, если обе стороны отчаянно нуждаются друг в друге.
Городскому рабочему нужен хлеб.
Крестьянину нужны промышленные товары.
Между ними появляется нелегальный посредник — мешочник.
Денежная и административная система может объявить его спекулянтом.
Экономическая система видит в нём человека, который восстанавливает разорванную цепочку обмена.
Исследования денежного хозяйства военного коммунизма фиксируют широкое распространение таких неофициальных каналов и натурального обмена по мере разрушения официального рынка и покупательной способности денег.
Это не означает, что вся частная торговля была благородной.
Дефицит рождает:
спекуляцию;
монопольные цены;
мошенничество;
коррупцию.
Но уничтожение легального рынка не уничтожает ни одно из этих явлений.
Оно часто делает их ещё прибыльнее.
А главное — государство теряет информацию.
Если цена на хлеб административно установлена и частная торговля запрещена, официальная цена перестаёт рассказывать, где хлеб особенно дефицитен.
Рынок продолжает это сообщать — только теперь через чёрную цену.
Государство объявляет эту цену преступной.
Но дефицит от этого не становится меньше.
39. Натурализация хозяйства
Следующим этапом стало постепенное исчезновение денег из значительной части реального обмена.
Рабочего всё больше интересовало не количество рублей в заработке, а:
сколько хлеба он получит по карточке;
получит ли дрова;
дадут ли обувь;
можно ли что-нибудь обменять.
Предприятия также начинали взаимодействовать посредством административного распределения и натуральных поставок.
Деньги ещё существовали.
Но всё хуже выполняли свои основные функции:
меры стоимости;
средства обмена;
средства сбережения;
средства расчёта во времени.
Исследования денежной системы 1917–1924 годов описывают период военного коммунизма как движение к натурально-распределительной экономике, на фоне которой распространялись многочисленные денежные суррогаты, прямой обмен и проекты дальнейшего вытеснения денег хозяйственным учётом.
Для некоторых большевистских теоретиков это выглядело не только бедствием, но и движением в желаемом направлении.
Если коммунистическая экономика будущего должна обходиться без денег, их фактическое ослабление можно интерпретировать как ускоренный переход к новой системе.
Вот здесь чрезвычайное положение и идеология особенно опасно совпали.
Экономическая катастрофа могла быть принята за признак исторического прогресса.
Деньги исчезают не потому, что уже создана сверхэффективная система планового распределения.
Они исчезают потому, что им перестают доверять.
Рынок сокращается не потому, что государство научилось распределять лучше.
Он сокращается потому, что торговля запрещена.
Заработная плата натурализуется не потому, что общество достигло коммунистического изобилия.
А потому, что денежная зарплата почти ничего не покупает.
Это принципиально разные процессы.
40. Денежный распад
Необходимо снова подчеркнуть:
инфляцию создали не большевики с нуля.
Военные расходы Российской империи уже разрушали устойчивость рубля.
Временное правительство продолжило эмиссионное финансирование огромного государственного дефицита.
Большевики получили тяжело больную денежную систему.
Но вместо быстрой стабилизации война и разрушение налоговой базы сделали денежную эмиссию одним из главных способов финансирования государства. Исследования ранней советской денежной системы указывают на огромные бюджетные дефициты и на переход в годы военного коммунизма к своеобразной «эмиссионной экономике».
Дальнейший масштаб обесценения трудно воспринимать интуитивно.
В ходе окончательной реформы 1924 года один золотой рубль обменивался на 50 тысяч совзнаков образца 1923 года, что соответствовало 50 миллиардам рублей образца 1922 года; исследование денежной реформы оценивает совокупный масштаб деноминационного обесценения старого бумажного рубля в десятки миллиардов к одному.
Такие числа имеют один простой экономический смысл:
долгосрочные денежные обещания перестают существовать.
Сбережение исчезает.
Договорная зарплата теряет смысл.
Цена становится краткосрочной.
Налоговая система разрушается.
Государство печатает ещё больше денег, потому что обычные доходы исчезают.
Получается обратная связь:
дефицит бюджета
; эмиссия
; инфляция
; бегство от денег
; сокращение реальных налоговых доходов
; ещё большая эмиссия.
В конечном счёте сама советская власть будет вынуждена провести чрезвычайно серьёзную денежную стабилизацию периода НЭПа.
И это один из самых сильных исторических аргументов всей первой книги.
То, что в 1918–1920 годах могло восприниматься как отмирание буржуазных денег, в 1922–1924 годах пришлось лечить созданием снова надёжных денег.
Экономика оказалась сильнее доктрины.
41. Милитаризация труда
Если рынок труда ослаблен, деньги теряют стимулирующую силу, а предприятия должны выполнять государственные задания независимо от коммерческого результата, возникает следующий вопрос:
как заставить человека находиться там, где государству требуется рабочая сила?
Одним из ответов стала трудовая повинность.
Декреты 1918 года вводили обязательный труд, а к 1920 году идеи милитаризации труда получили особенно широкое развитие. Троцкий открыто защищал всеобщую трудовую повинность и использование военной организационной формы в экономике; существовали трудовые армии, а рабочих могли мобилизовывать для выполнения определённых задач в квазивоенном режиме.
Логика была совершенно последовательной.
Если государство может мобилизовать гражданина для защиты страны с оружием, почему оно не может мобилизовать его для добычи угля или восстановления железной дороги?
В условиях непосредственной войны такой аргумент имеет силу.
Проблема начинается тогда, когда военная модель становится общей моделью производительности.
Солдат выполняет приказ независимо от того, считает ли его экономически разумным.
Предприятие так работать не может.
Рабочий может быть физически доставлен к шахте.
Но невозможно приказом создать:
квалификацию;
инициативу;
бережное отношение к оборудованию;
технологическое изобретательство.
Можно заставить человека находиться восемь часов у станка.
Значительно сложнее заставить его думать:
как сделать эту деталь быстрее и лучше?
Милитаризация особенно плохо сочетается с инновационной экономикой.
Армия требует исполнения.
Инновация требует возможности сказать начальнику:
«Ваш способ хуже. Я придумал другой».
И это ещё одно принципиальное различие между мобилизацией для выживания и индустриализацией для развития.
42. Централизация распределения
Военный коммунизм пытался решить фундаментальную хозяйственную проблему непосредственно.
Если рынок ненадёжен, государство само должно решить:
кому дать металл;
кому уголь;
кому хлеб;
кому ткань;
кому вагон.
Возникает система централизованного распределения.
В теории она имеет огромный плюс:
ресурс можно направить туда, где он стратегически важнее, а не туда, где за него готовы больше заплатить.
Во время войны это необходимо.
Если частная фабрика игрушек предлагает за сталь больше, чем оружейный завод, государство всё равно обязано отдать сталь оружейному.
Но когда этот принцип распространяется на всю экономику, появляется информационная проблема.
Чтобы правильно распределить миллион тонн металла, центр должен знать:
реальные запасы;
качество;
сроки;
транспорт;
потребность каждого предприятия;
заменяемость материалов;
состояние оборудования;
будущий спрос.
Причём эта информация постоянно меняется.
Чем больше система, тем больше возникает стимул у каждого нижестоящего предприятия завысить заявку.
Если директор просит десять вагонов и знает, что получит половину, он будет просить двадцать.
Если следующий директор делает то же самое, центральный орган уже не знает реальной потребности.
Так возникает характерная болезнь административного распределения:
дефицит порождает завышенную заявку, завышенная заявка создаёт картину ещё большего дефицита.
Военный коммунизм ещё не был зрелой советской плановой системой 1930-х.
Он был гораздо более хаотическим.
Но именно тогда появляется генетический код будущего хозяйственного механизма:
главк ; наряд ; фонд ; распределение ; административная ответственность.
В краткосрочной военной мобилизации такая система способна концентрировать ресурсы.
Для многолетнего технологического развития её информационные ограничения становятся всё более тяжёлыми.
43. Разрушение стимулов крестьянского производства
Крестьянин производит для двух целей.
Для себя.
И для обмена.
Если возможность обмена резко сокращается, рациональная структура производства меняется.
Зачем выращивать большой товарный урожай, если:
государство изымет его по низкой фиксированной цене;
рубль обесценивается;
купить промышленные товары почти невозможно?
Рациональный ответ хозяйства:
сократить товарность и приблизить производство к собственному потреблению.
Это не обязательно политическая забастовка.
Это обычная экономическая реакция.
Именно поэтому репрессия может решить только часть проблемы.
Можно найти спрятанный хлеб.
Можно изъять его.
Но нельзя вооружённым отрядом заставить землю в следующем году дать больше урожая.
Нужно, чтобы кто-то:
вспахал;
посеял;
обработал;
собрал.
Маркевич и Харрисон оценивают сельскохозяйственный выпуск на территории будущего СССР в 1921 году лишь примерно в 45% уровня 1913 года в сопоставимых ценах. При этом они подчёркивают множественность причин катастрофы: война, неблагоприятная погода и конфискационные стимулы действовали одновременно.
Это очень важно для нашего доказательства.
Мы не станем писать:
«продразвёрстка одна уничтожила сельское хозяйство».
Нет.
Но мы можем утверждать другое:
в момент, когда война и погода уже резко сокращали производство, государство дополнительно ослабило экономическую заинтересованность производителя в создании товарного излишка.
Это как лечить тяжёлого больного, одновременно уменьшая ему питание.
Организм и без того слаб.
Политика снижает способность восстановиться.
44. Разрушение стимулов промышленного труда
У рабочего ситуация была зеркальной.
Зарплата стремительно обесценивалась.
Продовольственный паёк становился важнее рублей.
Город испытывал голод.
Часть населения уходила обратно в деревню, где существовала хотя бы возможность добыть продовольствие непосредственно.
Маркевич и Харрисон приводят показатель, который почти физически позволяет почувствовать состояние города: весной 1919 года среднее ежедневное потребление рабочего в Петрограде было ниже 1600 килокалорий. К концу периода Гражданской войны реальная ценность денежной зарплаты, по приводимой ими оценке, упала примерно до 4% довоенного уровня; выживание зависело от пайков, запасов и натурального обмена.
Что происходит с производительностью голодного рабочего?
Она падает.
Что происходит с дисциплиной, если официальная зарплата почти ничего не стоит?
Она становится административной проблемой.
Что делает человек, если несколько дней незаконной торговли позволяют прокормить семью лучше, чем месяц у станка?
Он покидает станок.
Государство отвечает:
трудовой повинностью;
ограничением самовольного ухода;
пайковой дифференциацией;
мобилизацией.
Получается ещё одна отрицательная обратная связь:
падение производства
; меньше товаров
; хуже снабжение рабочего
; ниже производительность
; больше уходов с предприятий
; больше принуждения
; ещё слабее добровольная мотивация.
В гармонической системе должен был действовать противоположный цикл:
более высокая производительность ; более высокая зарплата ; больший спрос ; большая серия ; более низкая себестоимость ; ещё более высокая реальная зарплата.
Это различие не идеологическое.
Это различие между двумя механизмами воспроизводства труда.
45. Транспортный коллапс
Ни один экономический кризис этих лет невозможно понять без железных дорог.
Хлеб может существовать в Сибири.
Но если вагон не приходит в Москву, для Москвы хлеба нет.
Уголь может находиться в шахте.
Но если его невозможно доставить паровозному депо, железная дорога останавливается.
После этого ещё меньше угля доставляется другим железным дорогам.
Транспорт является отраслью с особенно сильными сетевыми эффектами.
Разрушение одного узла распространяется на всю систему.
К 1917 году российский транспорт уже испытывал серьёзнейшее военное перенапряжение. Гражданская война добавила:
раздел территории фронтами;
повреждение путей;
утрату подвижного состава;
дефицит ремонта;
разрыв поставок деталей;
острый недостаток топлива.
Экономическая реконструкция Маркевича и Харрисона показывает, что реальная добавленная стоимость транспорта на территории будущего СССР упала с 833 млн рублей в ценах 1913 года до 175 млн в 1918-м, 222 млн в 1919-м, 145 млн в 1920-м и 178 млн в 1921 году. То есть в наиболее тяжёлые годы транспорт функционировал лишь на малой доле довоенного экономического уровня.
Это чрезвычайно важно для причинности.
Когда город голодает, нельзя автоматически заключить:
«в стране физически нет продовольствия».
Может не быть транспортной способности доставить его.
И точно так же завод может простаивать не потому, что нет угля вообще.
А потому, что нет угля здесь и сейчас.
Поэтому наша альтернативная модель будет относить транспорт к числу ресурсов высшего приоритета.
Не после заводов.
До заводов.
Потому что завод без логистики — это дорогое здание.
46. Топливный кризис
Транспорт и топливо образовали классическую ловушку взаимного разрушения.
Паровозу нужен уголь.
Чтобы привезти уголь, нужен паровоз.
Шахте нужны крепёж, машины и рабочие.
Чтобы привезти оборудование шахте, снова нужен транспорт.
Если один элемент падает ниже критического уровня, вся система начинает схлопываться.
Российская экономика особенно зависела от региональной концентрации топлива.
Донбасс был важнейшим угольным центром.
Баку — нефтяным.
Гражданская война многократно нарушала доступ к этим районам.
Поэтому государство пыталось использовать:
дрова;
торф;
местное топливо;
чрезвычайные заготовки.
Но физическая замена одного топлива другим имеет пределы.
Теплотворность различается.
Транспортные издержки различаются.
Оборудование рассчитано на определённый тип топлива.
Топливный кризис показывает ещё одну важную особенность сложной экономики.
Ресурсы не полностью взаимозаменяемы.
Нельзя сказать:
у нас много леса, следовательно, проблема угля решена.
Так же как нельзя сказать:
у нас миллионы рабочих, значит недостатка инженеров нет.
Индустриальная система состоит из комплементарных элементов.
И эффективность определяется не суммой ресурсов, а наличием самого дефицитного звена.
Это станет одним из центральных принципов нашей будущей гармонической индустриализации:
планировать надо прежде всего устранение узких мест.
Не максимальный выпуск всего одновременно.
А тот ресурс, отсутствие которого останавливает десятки других отраслей.
47. Промышленный спад
К 1920 году итог стал очевиден.
По одной из наиболее распространённых реконструкций выпуск крупной промышленности составлял примерно 13% уровня 1913 года, а производство железа и стали — около 4%. Даже мелкая кустарная промышленность выпускала менее половины довоенного объёма.
Реконструкция национальных счетов Маркевича и Харрисона даёт сходную картину глубины обвала: добавленная стоимость крупной промышленности на территории будущего межвоенного СССР снизилась с 2,408 млрд рублей в ценах 1913 года до 421 млн в 1920-м и 384 млн в 1921 году.
Здесь особенно важно не совершить логическую ошибку.
После революции:
промышленность национализировали.
Промышленность рухнула.
Следовательно, национализация вызвала весь спад.
Такой вывод был бы столь же примитивен, как противоположное утверждение, будто вся катастрофа была вызвана исключительно Гражданской войной и экономическая политика вообще ни при чём.
В действительности работал комплекс:
утрата территорий;
война;
разрыв снабжения;
транспорт;
топливо;
гиперинфляция;
эмиграция кадров;
управленческий хаос;
национализация;
разрушение рынка;
снижение трудовых стимулов;
продовольственный кризис.
Именно поэтому мы будем говорить не о единственной причине, а о системе взаимного усиления.
Главный контрфактический вопрос звучит так:
какая часть этих факторов была неизбежным результатом Гражданской войны, а какие политические решения усилили первоначальный военный шок?
Если экономика падает на 20% из-за войны — это огромная трагедия.
Если неудачная хозяйственная система превращает этот шок в падение на 60 или 80%, разница и есть экономическая цена института.
Именно её нам предстоит искать.
48. Город без продовольствия
Индустриализация требует города.
Но город не производит собственный хлеб.
Чем успешнее индустриализация, тем больше людей покидают деревню и тем больше продовольствия сельское хозяйство должно доставить человеку, который сам его уже не выращивает.
Это означает:
аграрный рынок является инфраструктурой индустриального города.
В 1918–1920 годах эта связь почти разрушилась.
Город не мог предложить деревне достаточного количества полезных промышленных товаров.
Деньги обесценивались.
Государственные закупочные цены были непривлекательны.
Транспорт работал плохо.
Часть продукции изымалась административно.
Крестьянин уменьшал заинтересованность в поставках.
Город отвечал продотрядом.
Получался не обмен, а конфликт.
Маркевич и Харрисон характеризуют унаследованную большевиками к Октябрю систему продовольственного распределения как уже находившуюся в коллапсе, но отмечают, что последующие заготовительные меры дополнительно изымали продовольствие из производящих районов. В Петрограде и других крупных городах сформировался настоящий «кризисный режим потребления».
Именно это особенно опасно для индустриализации.
Голодный город теряет рабочих.
Рабочие уходят к родственникам в деревню.
Промышленные центры депопулируются.
Заводы теряют не только неквалифицированную, но и квалифицированную рабочую силу.
Человек, несколько лет работавший токарем, снова начинает выращивать картофель просто потому, что иначе его дети не выживут.
С точки зрения национальной экономики это чудовищная деквалификация производительных сил.
Индустриализация должна перемещать людей:
из малопроизводительного сельского труда
; в высокопроизводительный промышленный.
Военный коммунизм временно запустил обратный процесс:
город ; деревня.
Это одна из самых точных характеристик глубины хозяйственного отката.
49. Деревня против государства
Большевистская революция получила массовую поддержку значительной части крестьян прежде всего потому, что революция разрушила старый земельный порядок.
Но очень быстро возник фундаментальный конфликт.
Крестьянин понимал революционный лозунг:
земля — тем, кто её обрабатывает.
Государство всё сильнее исходило из другой логики:
продовольственный излишек принадлежит общегосударственной системе распределения.
Для крестьянина это выглядело парадоксально.
Он получил землю.
Но одновременно терял значительную часть свободы распоряжения продуктом этой земли.
Возникала новая линия политического конфликта, уже не обязательно связанная с реставрацией помещичьего строя.
Крестьянин мог ненавидеть белого помещика — и одновременно сопротивляться красному продотряду.
Именно поэтому крестьянские восстания периода военного коммунизма нельзя автоматически интерпретировать как проявление единой «контрреволюции».
Многие выступления возникали непосредственно из сопротивления продовольственным заготовкам и административному вмешательству. Исторические исследования крестьянского сопротивления отмечают крупные восстания в Тамбовской губернии, Западной Сибири, Поволжье, на Северном Кавказе и в других регионах; наиболее документированный Тамбовский кризис начался летом–осенью 1920 года именно на фоне конфликта вокруг хлебозаготовок.
Это означало страшную трансформацию революции.
Государство рабочих и крестьян оказалось вынуждено вести вооружённую борьбу с массовыми группами тех самых крестьян, от имени которых формально осуществлялась власть.
Здесь экономическая ошибка превратилась в военно-политическую.
Если налог слишком высок — возникает уклонение.
Если изъятие превращается в конфискацию — возникает сопротивление.
Если сопротивление подавляется вооружённо — государству требуются войска.
Войска нужно кормить.
Чтобы их кормить, требуется ещё больше хлеба.
Так экономический конфликт начинает сам создавать расходы, которые его усиливают.
50. Экономическая логика крестьянских восстаний
Крестьянское восстание часто описывается языком политической лояльности.
За советскую власть.
Против советской власти.
За белых.
За эсеров.
За анархистов.
Но для экономического исследования полезно задать более простой вопрос:
когда для обычного хозяйства вооружённое сопротивление начинает казаться рациональнее подчинения?
Разумеется, война — крайне дорогая стратегия.
Крестьянин рискует:
домом;
скотом;
урожаем;
свободой;
жизнью своей семьи.
Следовательно, для массового восстания необходим очень сильный конфликт.
Тамбовское восстание 1920–1921 годов выросло из столкновений вокруг заготовок и превратилось в широкую партизанскую войну. Одновременно в начале 1921 года протест охватил не только деревню: происходили рабочие волнения в Петрограде и Москве, а Кронштадтский мятеж возник внутри общего кризиса военного коммунизма. Исследования Кронштадта прямо связывают атмосферу кризиса с государственным вмешательством в хозяйство, реквизициями, безработицей и дефицитом.
Самое важное произошло в марте 1921 года.
Государство изменило экономическую политику.
Продразвёрстку заменили натуральным налогом.
После уплаты установленного налога крестьянин снова получал возможность распоряжаться остатком продукции и торговать им.
Это стало ядром НЭПа.
Экономический смысл решения невозможно переоценить.
До реформы:
если произведу больше, значительную часть дополнительного продукта могут забрать.
После реформы:
размер обязательства известен заранее; то, что произведено сверх него, имеет для меня ценность.
Одним решением государство изменило предельный стимул к производству.
И восстановление действительно началось.
Маркевич и Харрисон отмечают, что хозяйственное восстановление последовало с 1922 года после возврата рыночных отношений и допуска частного сектора в торговлю и мелкую промышленность. Национальный доход на территории будущего СССР вырос с 38,2% уровня 1913 года в 1921-м до 44,1% в 1922-м, 51,1% в 1922/23 хозяйственном году и 65,9% в 1923/24-м.
Это не доказывает, что рынок один создал восстановление.
Заканчивалась Гражданская война.
Восстанавливался транспорт.
Возвращались территории.
Улучшались условия хозяйственной деятельности.
Огромную роль играло использование простаивавших ранее мощностей.
Но последовательность событий чрезвычайно показательна.
Государство три года пыталось всё жёстче подчинить производство административному распределению.
Система дошла до глубочайшего хозяйственного и социального кризиса.
Затем власть возвращает:
налог вместо реквизиции;
торговлю;
деньги;
частное предпринимательство;
материальный интерес.
И хозяйство начинает оживать.
Для нашего исследования это, пожалуй, один из важнейших естественных исторических экспериментов.
Не потому, что он доказывает:
«социализм невозможен».
Он этого не доказывает.
Он доказывает гораздо более конкретную вещь:
даже государство, ставившее целью максимальное общественное управление экономикой, оказалось вынуждено восстановить рыночные стимулы, когда их разрушение стало угрожать самому существованию производственной системы.
И здесь возникает главный вопрос, который будет преследовать нас на протяжении всех пяти томов.
Если в 1921 году стало необходимо заменить продразвёрстку налогом;
если пришлось вернуть торговлю;
если пришлось стабилизировать деньги;
если пришлось снова допустить частного предпринимателя;
если пришлось платить квалифицированному специалисту больше;
если пришлось восстанавливать хозяйственный расчёт,
то почему значительная часть этого пути должна была быть пройдена через предварительную катастрофу?
Почему нельзя было сделать в 1917–1918 годах то, что оказалось необходимым в 1921–1924-м?
Можно было провести земельную революцию — и оставить крестьянину рынок.
Можно было создать государственный промышленный сектор — и оставить конкурентный частный.
Можно было национализировать стратегический кредит — и сохранить коммерческий банкинг.
Можно было установить рабочее законодательство — и сохранить предпринимательскую функцию.
Можно было создать ВСНХ как орган стратегического развития — а не как зародыш всеохватывающего административного распределения.
Можно было пригласить тысячи инженеров из США и Европы, как сам Ленин считал экономически разумным весной 1918 года.
Можно было использовать государственный капитализм не как краткую передышку перед новой атакой на рынок, а как мост к иной форме социалистической индустриализации.
Именно здесь становится видна цена военного коммунизма не только как совокупность произведённых и непроизведённых товаров.
Главная потеря — время.
1918 год.
1919 год.
1920 год.
1921 год.
В индустриальном XX веке четыре года — гигантский срок.
За четыре года можно:
построить электростанции;
освоить двигатель;
создать станкостроительный завод;
подготовить тысячи инженеров;
создать экспортную корпорацию;
запустить глубокую переработку леса;
начать массовое производство сельскохозяйственного инструмента;
привлечь иностранные технологии.
Вместо этого к 1921 году национальный доход на человека составлял примерно 37% довоенного уровня.
Это ещё не окончательный приговор экономической политике большевиков: впереди нам предстоит отдельно рассмотреть Гражданскую войну, территориальный распад, террор, эпидемии и демографическую катастрофу и попытаться распределить причинность максимально честно.
Но уже сейчас можно сформулировать первый промежуточный вывод.
Военный коммунизм не просто перераспределял произведённый продукт в пользу государства. Он повреждал сами механизмы воспроизводства продукта — рынок, деньги, стимул, контракт, профессиональную автономию и доверие.
И в этом заключается принципиальная разница между мобилизацией экономики и мобилизационным разрушением экономики.
Первая временно напрягает производительную систему ради чрезвычайной цели.
Вторая начинает расходовать саму систему как топливо.
К весне 1921 года советское руководство было вынуждено признать предел такого расходования.
Следующая часть покажет, какую цену к этому моменту уже заплатили страна и её население.
*******
Часть IV. Гражданская война и цена распада
Гражданская война была не просто продолжением революции с оружием в руках.
Она стала механизмом разрушения пространства, внутри которого до 1917 года существовала российская экономика.
Завод можно национализировать, передать другому владельцу или поставить под военное управление — и он физически останется на месте.
Но экономика существует не в заводе.
Она существует между заводами.
Шахта отправляет уголь железной дороге.
Железная дорога везёт его металлургическому заводу.
Металлургия поставляет сталь машиностроению.
Машиностроение ремонтирует железную дорогу.
Деревня кормит рабочих.
Банк финансирует оборотный капитал.
Порт принимает импортный станок.
Университет готовит инженера.
Когда единое хозяйственное пространство разрезается фронтами, каждая такая связь становится уязвимой.
Именно поэтому Гражданская война нанесла стране ущерб, несопоставимый с простой стоимостью сожжённых зданий и взорванных мостов.
Она разрушала связность производительной системы.
Масштаб общей катастрофы был чрезвычайным. Современная реконструкция Маркевича и Харрисона оценивает совокупные «избыточные смерти» на территории будущего СССР за кризис 1914–1923 годов примерно в 13 млн человек. Авторы специально предупреждают: это не число людей, которых можно непосредственно записать в «жертвы большевиков», «жертвы Гражданской войны» или даже просто «погибших от войны». Это демографическая оценка смертей сверх того количества, которое ожидалось бы при мирной нормальной смертности. Только примерно одна восьмая приходилась непосредственно на поля сражений Первой мировой; большая часть остального была связана с голодом, болезнями и насилием эпохи Гражданской войны.
Эта оговорка будет фундаментальной для нашего исследования.
Тринадцать миллионов — не обвинительный счёт одной политической силе.
Но это показатель масштаба человеческой катастрофы, внутри которой нам предстоит определить долю предотвратимого.
51. Причины и участники Гражданской войны
У Гражданской войны нет одной даты начала и одной причины.
Даже само выражение «Красные против Белых» чрезмерно упрощает картину.
Война выросла из нескольких конфликтов, наложившихся друг на друга.
Продолжалась мировая война.
Распадалась империя.
На окраинах возникали национальные государства и национальные армии.
После Октября возник конфликт вокруг легитимности новой власти и собственности.
Против большевиков выступали монархисты, республиканцы, либералы, эсеры, казацкие правительства, региональные силы и различные военные объединения.
Существовали украинские, финские, балтийские, польские, закавказские и другие национальные проекты.
Действовали крестьянские «зелёные».
Вмешивались иностранные государства.
Чехословацкий корпус превратился в самостоятельный военный фактор.
Позднее шла советско-польская война.
Историография поэтому рассматривает Российскую гражданскую войну не как простой двухсторонний конфликт, а как переплетение политических, социальных, национальных и международных войн, многие из которых были порождены или резко усилены Первой мировой.
Но из этого не следует, что ответственность за начало нового витка насилия растворяется вообще.
Октябрьский захват власти был крупнейшим изменением политических правил.
Разгон Учредительного собрания ликвидировал возможность разрешить конфликт между конкурирующими массовыми политическими силами через созданный для этого общенациональный представительный институт.
Начавшаяся передача собственности, формирование новой армии и репрессивного аппарата, Брестский мир, который резко перекроил положение России в продолжающейся мировой войне, и борьба новых властей с политическими противниками сделали вооружённое столкновение всё более вероятным.
Одновременно противники большевиков сами выбрали вооружённую борьбу и позднее неоднократно применяли собственные формы диктатуры и насилия.
Иностранная интервенция дополнительно расширила войну.
Поэтому научно сильная формула должна звучать не так:
«Ленин единолично начал Гражданскую войну».
И не так:
«Гражданская война была навязана невинной советской власти исключительно белогвардейцами и иностранными интервентами».
Обе формулы слишком просты.
Гораздо точнее:
Октябрьская революция создала новый радикальный конфликт вокруг власти, собственности и политического строя; различные российские и иностранные силы ответили собственными попытками решить этот конфликт военным путём; мировой военный кризис превратил борьбу за власть в многостороннюю гражданскую войну.
Для нашей контрфактики это чрезвычайно важно.
Мы не можем исходить из того, что более разумная экономическая политика автоматически уничтожила бы вооружённое сопротивление большевикам.
Часть противников новой власти не приняла бы её при любой экономической программе.
Но экономическая политика могла определить размер социальной коалиции, заинтересованной в борьбе против нового государства.
Если предпринимателю отказывают в праве существовать как социальному слою, сопротивление становится для него рациональнее.
Если офицер объявляется потенциальным классовым врагом — то же самое.
Если крестьянин получает землю и свободно продаёт урожай — его отношение к власти может быть одним.
Если вместе с землёй приходит продотряд — другим.
Если инженер понимает, что его профессиональный статус защищён, для него эмиграция менее привлекательна.
Следовательно, экономическая политика не отменяет Гражданскую войну.
Она способна менять число людей, для которых участие в войне против государства становится рациональной стратегией.
В этом и находится первая контрфактическая возможность.
52. Ответственность сторон: как избежать упрощения
История гражданских войн особенно плохо переносит нравственную бухгалтерию типа:
«наши преступления были вынужденными, их преступления — сущностью их режима».
Практически каждая сторона русской Гражданской войны использовала насилие против гражданского населения.
Красные.
Белые.
Национальные армии.
Атаманские формирования.
Партизаны.
Крестьянские повстанцы.
Иностранные интервенты.
Граница между военной операцией, реквизицией, местью, политическим террором, грабежом и этническим насилием часто исчезала.
Современная характеристика войны подчёркивает именно колоссальный ущерб мирному населению от расстрелов, голода и массовых эпидемий.
Поэтому книга должна использовать симметричный принцип причинности:
факт преступления не исчезает в зависимости от цвета знамени.
Но симметрия метода не означает ложного утверждения, будто все формы насилия были организационно одинаковыми.
Например, Красный террор получил официальное государственное оформление. 5 сентября 1918 года Совнарком принял постановление «О красном терроре», закреплявшее террор как сознательный инструмент государственной политики в условиях обострения войны и покушений на большевистских руководителей.
Белое насилие имело иную институциональную структуру: оно было более фрагментировано между различными армиями, атаманами, местными администрациями и командирами, но от этого не становилось менее реальным. Особенно разрушительными были грабежи, расправы и антисемитские погромы на территориях бывшей черты оседлости. Исследования гражданской войны документируют более тысячи эпизодов антиеврейского насилия в сотнях населённых пунктов между 1917 и 1921 годами; участниками были разные военные и политические силы, хотя их вклад был далеко не одинаков.
Историк должен различать:
централизованный государственный террор;
военно-полевые расправы;
этническое насилие;
грабёж распадающейся армии;
крестьянскую месть;
репрессии против реальных вооружённых противников;
репрессии по социальной принадлежности.
Экономически последствия также различаются.
Расстрел инженера — прямая потеря человеческого капитала.
Конфискация предприятия — изменение собственности.
Грабёж товарных запасов — потеря оборотного капитала.
Погром — одновременно гибель людей, разрушение торговой сети, бегство населения и уничтожение доверия.
Захват заложников — изменение поведения целой социальной группы.
Страх перед будущей властью — причина эмиграции ещё до того, как эта власть пришла.
Поэтому наша задача не определить победителя в соревновании:
«кто убил больше?»
Для экономической истории вопрос глубже:
как массовое политическое насилие изменило состав населения, структуру доверия, готовность к инвестициям, профессиональные сети и способность страны к последующей модернизации?
И здесь цена оказывается намного больше числа непосредственно погибших.
53. Территориальный распад хозяйственного пространства
Карта России после 1917 года начала двигаться.
Финляндия.
Польша.
Прибалтика.
Украина.
Белоруссия.
Кавказ.
Средняя Азия.
Сибирь.
Дальний Восток.
На одних территориях возникали новые государства.
Другие переходили из рук в руки.
Третьи контролировались иностранными армиями или самостоятельными военными правительствами.
Маркевич и Харрисон подсчитали, что территория будущего СССР сохранила около 97% площади имперского пространства, находившегося под Петербургом в 1913 году, но потери населения были существенно значительнее: отпавшие западные районы были густонаселёнными. К 1922 году Москва уже не контролировала территории, где проживала примерно пятая часть официального населения Российской империи 1913 года.
Однако экономический ущерб территориального распада определяется не только квадратными километрами и населением.
Нужно спросить:
какие именно территории потеряны?
Если у страны отрезан промышленный район, последствие отличается от потери равной площади тундры.
Если граница проходит через железную дорогу, появляется таможня, перегрузка, политический риск.
Если порт оказывается в другом государстве, перестраиваются торговые маршруты.
Если текстильная фабрика остаётся без прежнего поставщика сырья, физически она цела — экономически производительность падает.
Гражданская война довела этот эффект до крайности.
Сегодня город контролируют красные.
Через месяц — белые.
Потом — национальная армия.
Каждая власть:
вводит свои деньги;
мобилизует людей;
реквизирует товары;
меняет правила торговли;
выдаёт собственные разрешения.
Для предпринимателя горизонт планирования сокращается до нескольких недель.
Невозможно заключать нормальный долгосрочный контракт, если никто не знает, чья администрация будет контролировать железнодорожную станцию в следующем месяце.
Так распад пространства становится распадом времени.
Экономика перестаёт мыслить будущим.
Она начинает выживать настоящим.
54. Военные разрушения
Парадокс гражданской войны состоит в том, что материальные разрушения могут быть одновременно огромными и вторичными относительно разрушения системы.
Конечно, физический ущерб был реальным.
Взрывались мосты.
Разрушались пути.
Горели склады.
Реквизировались лошади.
Изнашивались без нормального ремонта локомотивы.
Военные части забирали автомобили, продовольствие, топливо.
Здания превращались в казармы и госпитали.
Производство перестраивалось под фронт.
Но гораздо опаснее было другое:
капитал переставал воспроизводиться.
Станок физически существует.
Но изношенный подшипник заменить нечем.
Паровоз стоит.
Но в депо нет детали.
Шахта цела.
Но рабочие ушли на войну.
Завод не разбомблен.
Но нет топлива.
Предприятие формально работает.
Но сырьё пришло с задержкой в три месяца.
Именно поэтому послевоенная стоимость восстановления существенно превышает сумму физически уничтоженного имущества.
Необходимо восстанавливать:
оборудование;
персонал;
запасы;
снабжение;
транспорт;
кредит;
коммерческие связи;
доверие.
В развитой экономике связь между объектами капитала сама является капиталом.
Гражданская война разрушает прежде всего её.
55. Разрушение транспорта
Железнодорожная система оказалась, пожалуй, самым наглядным примером.
Ещё Первая мировая довела её до крайнего напряжения.
После 1917 года началась территориальная фрагментация сети.
Затем добавились фронты, диверсии, износ, нехватка топлива, дефицит запчастей и квалифицированных ремонтников.
Реконструкция Маркевича и Харрисона показывает масштаб экономического сжатия отрасли: добавленная стоимость транспорта в сопоставимых ценах рухнула по отношению к 1913 году до небольшой доли прежнего уровня в наиболее тяжёлые годы 1918–1921.
Но железнодорожный кризис нельзя считать «одной отраслевой проблемой».
Железная дорога — это мультипликатор всех остальных отраслей.
Если выплавка стали упала на 20%, пострадала металлургия.
Если транспорт упал на 20%, потенциально страдают:
металлургия;
уголь;
нефть;
сельское хозяйство;
городское снабжение;
армия;
экспорт;
строительство.
Поэтому транспорт имеет особое место в нашей альтернативной модели.
Он должен быть одной из первых отраслей, которую защищают от политического разрушения.
Железнодорожник, машинист, инженер путей сообщения, диспетчер и ремонтник должны рассматриваться практически как персонал системы жизнеобеспечения страны.
И политическая принадлежность такого специалиста должна иметь значительно меньшее значение, чем его профессиональная пригодность.
56. Срыв снабжения
Из транспортного кризиса возникала следующая ловушка.
Для петроградского рабочего не имеет значения, что в тысяче километров существует зерно.
Для него оно экономически существует только тогда, когда хлеб лежит в магазине или выдаётся по карточке.
То же справедливо для завода.
Уголь в Донбассе не является топливом московской фабрики, пока он не доставлен.
Именно поэтому в условиях распада огромное количество ресурсов одновременно существовало физически и отсутствовало экономически.
Гражданская война добавляла сюда реквизиционный механизм.
Каждая армия стремилась взять ресурс сейчас.
Лошадь нужна кавалерии.
Вагон — военному эшелону.
Зерно — войскам.
Бензин — штабу.
Интерес будущего производства почти неизбежно уступает интересу сегодняшнего боя.
Но тогда возникает проблема:
если армия сегодня забирает семенной фонд, завтра хлеба будет меньше.
Если мобилизует железнодорожного инженера обычным пехотинцем, транспорт работает хуже.
Если реквизирует последний грузовик с завода, завод теряет логистику.
Так война начинает буквально есть собственную экономическую базу.
Это ещё один фундаментальный критерий гармонической мобилизации, который мы позже сформулируем для ВПК:
военное государство должно отличать ресурс, который можно потребить один раз, от ресурса, который производит новые ресурсы.
Нельзя обращаться с инженером так же, как с винтовкой.
Нельзя обращаться со станком так же, как со снарядом.
Нельзя обращаться с семенным зерном так же, как с хлебом сегодняшнего пайка.
Война, не понимающая этого различия, выигрывает настоящее за счёт разрушения будущего.
57. Голод и эпидемии
Самыми страшными убийцами эпохи оказались не пули.
Голод и болезнь.
Тиф особенно ярко показывает механизм.
Он существовал в России и до революции, но большие эпидемии вспыхивали именно тогда, когда война и голод создавали массовую бедность, скученность и перемещение людей. Исследование эпидемиологической истории России оценивает число смертей от сыпного тифа в 1918–1922 годах примерно в 2–3 млн человек.
Это число страшнее многих военных потерь.
Причём эпидемия сама является экономическим процессом.
Голодный человек слабее сопротивляется инфекции.
Беженцы живут скученно.
Одежда не меняется.
Топлива нет.
Мыла мало.
Врачи перегружены.
Железная дорога развозит не только людей, но и болезнь.
Армия становится идеальной средой распространения эпидемии.
И наоборот:
эпидемия убивает машиниста;
убивает врача;
убивает рабочего;
сокращает производство;
ухудшает снабжение;
усиливает голод.
Перед нами очередной отрицательный цикл.
К этому добавился голод 1921–1922 годов.
Его численная оценка остаётся предметом споров: различные современные исследования дают существенно различающиеся оценки — приблизительно от 1,5–2 млн непосредственных жертв до 5–7 млн при более широких определениях смертей от голода и связанных с ним заболеваний. Сам диапазон показывает сложность отделения смерти «от голода» от смерти от инфекции, которая стала смертельной из-за недоедания.
Причины также нельзя свести к одному фактору.
Плохие урожаи.
Засуха.
Предшествующие годы войны.
Сокращение посевов.
Разрушение транспорта.
Продразвёрстка и ухудшение стимулов производителя.
Международная изоляция.
Все эти факторы накладывались друг на друга.
Именно поэтому научно сильный тезис звучит не:
«голод был специально организован властью».
Для 1921–1922 годов такое утверждение было бы чрезмерным.
Но столь же неправильно сказать:
«это была просто засуха».
Голод — результат того, как природный шок взаимодействует с хозяйственной системой.
Хорошая система смягчает неурожай:
запасами;
торговлей;
импортом;
транспортом;
кредитом;
миграцией продовольствия между регионами.
Разрушенная система превращает неурожай в массовую смертность.
И это принципиально важно для нашего контрфактического анализа.
Мы не обязаны предполагать, что альтернативная власть могла сделать дождь.
Мы можем спросить:
могла ли она сделать так, чтобы засуха убила значительно меньше людей?
Вот это уже экономически проверяемый вопрос.
58. Красный террор и его экономические последствия
Красный террор необходимо рассматривать прежде всего как политическое явление.
Но у него существовала и экономическая цена.
В сентябре 1918 года террор получил официальное нормативное оформление. ВЧК, созданная ещё в декабре 1917 года, превратилась в центральный институт борьбы не только с вооружёнными противниками, но и с широкой категорией политической и социальной «контрреволюции».
Точное число жертв Красного террора чрезвычайно дискуссионно.
Для нашей книги нет необходимости выбирать максимальную или минимальную цифру и превращать её в политический лозунг.
Экономический эффект начинается задолго до расстрела.
Представим тысячу инженеров.
Расстреляли одного.
Арестовали десятерых.
Но остальные девятьсот восемьдесят девять получили новую информацию о собственном будущем.
Что они делают?
Часть замолкает.
Часть старается не принимать рискованных решений.
Часть ищет возможность эмигрировать.
Часть предпочитает не спорить с некомпетентным начальником.
Часть скрывает прежние связи.
Часть отказывается проявлять инициативу.
То есть террор работает не только через физическое уничтожение.
Он изменяет функцию поведения выживших.
Для экономики инноваций это особенно опасно.
Хороший конструктор регулярно ошибается.
Новая машина может оказаться неудачной.
Экспериментальный двигатель может разрушиться.
Технологический проект может не дать результата.
Если техническая ошибка рискует быть истолкована как политический саботаж, рациональный специалист начинает выбирать не лучшее решение, а самое безопасное для собственной биографии.
Это огромная скрытая цена страха.
Террор увеличивает вероятность выполнения приказа.
Но одновременно уменьшает вероятность того, что подчинённый скажет:
«Приказ неправильный».
В армии краткосрочно это может усиливать дисциплину.
В инженерном проектировании иногда катастрофично.
Поэтому в нашей системе существует принцип:
политическая репрессия и профессиональная оценка должны быть максимально институционально разделены.
Инженера можно наказать за преступление.
Нельзя превращать неудачный расчёт в доказательство враждебного класса.
Иначе государство само убивает механизм технологического опережения.
59. Белый террор и военное насилие
Для честности анализа тот же критерий необходимо применить к Белому движению.
Белые правительства часто заявляли целью восстановление законности, собственности и национального государства.
Но их армии и местные власти также использовали репрессии, заложничество, расстрелы, реквизиции и насилие.
На территориях гражданской войны происходили тяжёлые антисемитские погромы. Исследования показывают, что антисемитизм и погромное насилие существовали в разных вооружённых формированиях; особенно разрушительным оно стало на территории Украины, где власть многократно переходила из рук в руки.
Экономический результат был аналогичен:
люди бежали;
торговые сети разрушались;
капитал прятался;
население не знало, какая власть придёт завтра;
имущество становилось военной добычей.
Особенно важно понять, почему это ослабляло сами Белые движения.
Предприниматель может выступать против большевизма.
Но если армия, которая обещает вернуть законность, сама реквизирует его имущество без предсказуемых правил, её экономическое преимущество исчезает.
Крестьянин может быть недоволен продразвёрсткой.
Но если он опасается возвращения помещичьей собственности или белых реквизиций, поддержка Белой армии становится менее привлекательной.
Поэтому насилие Белых было не только нравственным преступлением.
Оно становилось стратегической экономической ошибкой.
Гражданская война вообще демонстрирует удивительно универсальную закономерность:
сторона может воевать за определённый общественный порядок такими средствами, которые уничтожают социальную поддержку этого порядка.
Красные могли провозглашать союз рабочих и крестьян и воевать с крестьянскими восстаниями.
Белые могли провозглашать законность и допускать произвол собственных сил.
Так обе стороны частично уничтожали тот политический капитал, который пытались мобилизовать.
60. Массовая смертность
Здесь необходимо вернуться к главной демографической цифре.
По реконструкции Маркевича и Харрисона, на территории будущего межвоенного СССР за период с начала 1914 до конца 1923 года произошло около 52,2 млн рождений и почти 50 млн смертей. Из них примерно 13 млн авторы классифицируют как избыточные относительно мирной нормы смертности.
Но эта цифра требует особенно осторожного чтения.
Она объединяет:
Первую мировую войну;
революцию;
Гражданскую войну;
эпидемии;
голод;
массовое перемещение населения.
Поэтому в пятом томе нам необходимо будет построить собственную разложенную демографическую модель.
Минимум четыре категории:
потери, уже понесённые к Октябрю 1917 года;
прямые боевые потери Гражданской войны;
косвенная смертность 1918–1923 годов от голода, эпидемий и хозяйственного разрушения;
миграционные и репродуктивные потери.
И только категории 2–4 могут входить в контрфактическое сравнение постоктябрьской политики.
Причём даже внутри них далеко не всё предотвратимо.
Если бы существовала альтернативная большевистская экономическая система, белые армии всё равно могли появиться.
Эпидемия всё равно могла произойти.
Засуха всё равно могла случиться.
Следовательно, мы должны оценивать не:
сколько людей было бы спасено в идеальном мире?
А:
сколько избыточной смертности можно было реалистично избежать при более устойчивой системе продовольствия, транспорта, здравоохранения, рынка и политического компромисса?
Так число превращается из эмоционального аргумента в модель.
61. Демографическая яма
Есть тонкое различие между населением и демографической траекторией.
Представим страну со 150 млн человек.
Она теряет 5 млн.
Через несколько лет рождаемость компенсирует потери, и население снова достигает 150 млн.
Можно сказать:
всё восстановлено.
Нет.
У страны теперь совершенно другая возрастная структура.
Пять миллионов погибших не родили детей.
Их дети не родили внуков.
Война отложила браки.
Разрушила семьи.
Разделила мужчин и женщин.
Увеличила вдовство и сиротство.
Подорвала здоровье выживших.
Маркевич и Харрисон показывают, что после начала Гражданской войны население территории будущего СССР несколько лет сокращалось из-за повышенной смертности от боёв, инфекций и голода, а устойчивый быстрый рост восстановился лишь после 1923 года.
Поэтому демографическая яма имеет длинный хвост.
Двадцатилетний мужчина, погибший в 1919 году, отсутствует не только в статистике 1919-го.
Его нет:
на стройке 1925-го;
на заводе 1930-го;
в инженерной школе 1935-го;
в мобилизационном резерве 1941-го.
И если он не успел создать семью, отсутствуют и его дети.
Это особенно важно для нашего конечного сравнения 1941 года.
Исторический СССР пришёл к большой войне не с тем населением, которое Россия могла бы иметь при меньших потерях 1914–1923 годов.
Следовательно, демографическая политика и гуманность раннего государства имеют прямую военно-экономическую стоимость через двадцать лет.
62. Утрата трудоспособного населения
Смерть ребёнка и смерть квалифицированного тридцатилетнего инженера одинаково трагичны морально.
Экономически структура потери различается.
Инженер уже содержит накопленные инвестиции:
детство;
школа;
институт;
практика;
опыт.
Он находится в наиболее производительном периоде жизни.
При этом гражданские войны и эпидемии непропорционально затрагивают людей трудоспособных возрастов:
солдат;
рабочих;
медиков;
железнодорожников;
беженцев;
участников мобилизаций.
Поэтому простой подсчёт населения недооценивает экономическую цену.
Нужно считать потерянные трудовые годы.
Для условного человека двадцати пяти лет, который при мирном сценарии мог бы работать до шестидесяти, непосредственная потеря может составлять до тридцати пяти потенциальных трудовых лет.
Разумеется, это не означает, что каждый погибший обязательно работал бы все эти годы.
Нужны поправки на:
обычную смертность;
болезни;
участие в рабочей силе;
безработицу;
старение.
Но методологически именно так следует считать.
Если погиб миллион людей среднего возраста, национальная экономика потеряла не миллион человек.
Она могла потерять десятки миллионов человеко-лет будущего труда.
Именно эту величину мы затем будем капитализировать в пятом томе.
63. Потерянные рождения
Ещё сложнее считать тех, кто вообще не появился на свет.
В годы войны падает рождаемость.
Мужчины находятся на фронте.
Семьи разлучены.
Женщины откладывают рождение детей.
Недоедание снижает фертильность.
Смертность потенциальных родителей исключает будущие рождения.
Маркевич и Харрисон прямо указывают, что демографический кризис включал не только скачок смертности, но и падение рождаемости; их реконструкция 1914–1923 годов учитывает как рождения, так и смерти на сопоставимой территории.
Потерянное рождение нельзя считать так же, как смерть уже существовавшего человека.
Но в контрфактической демографии это необходимая величина.
Представим, что из-за войны в 1920 году не родилось 500 тысяч детей, которые родились бы при альтернативной траектории.
В 1941 году это 500 тысяч двадцатиоднолетних.
Рабочих.
Студентов.
Механиков.
Врачей.
Солдат.
Матерей будущего поколения.
Поэтому между политикой 1918 года и мобилизационными возможностями 1941-го существует связь, которую невозможно увидеть, если смотреть только на количество заводов.
Человеческий капитал имеет очень длинный производственный цикл.
Будущий рабочий 1941 года начинает «строиться» не первой пятилеткой.
Он рождается около 1920-го.
64. Цена одного погибшего человека в будущих человеко-годах
Здесь мы можем сформулировать один из центральных расчётных методов всего пятитомника.
Обычная история считает:
погиб один человек.
Экономическая история должна спросить:
сколько будущего исчезло вместе с ним?
Условный пример.
Человеку 30 лет.
Без кризиса он имеет вероятную продолжительность экономически активной жизни ещё 25 лет.
Пусть средняя ожидаемая производительность его труда сегодня равна единице.
Но по мере индустриализации она растёт.
Через десять лет его труд может давать не единицу, а полторы.
Если это инженер или мастер, к его собственному продукту добавляется влияние на производительность других.
Если он обучает учеников — ещё один эффект.
Если содержит семью — существует потребительский спрос.
Если платит налоги — государственный доход.
Если имеет детей — демографическое продолжение.
Поэтому реальная стоимость жизни для экономики состоит минимум из пяти потоков:
личное производство;
создание человеческого капитала других;
будущее потребление;
налоговый вклад;
демографическое продолжение.
Разумеется, человеческая жизнь не может быть сведена к рублю.
Но государство, планирующее индустриализацию, обязано понимать материальную сторону собственной демографии.
И тогда язык «избыточного населения», «людей у нас много» или «лес рубят — щепки летят» становится не только нравственно страшным.
Он становится экономически безграмотным.
В стране ускоренной индустриализации нет дешёвого человека.
Каждый новый технологический уровень делает человека дороже.
Именно поэтому сохранение жизни должно стать одним из главных экономических преимуществ нашей альтернативной системы.
Часть V. Утраченная Россия людей
Если массовая смертность была количественным разрушением человеческого капитала, эмиграция стала его качественным отбором.
За границу уходили не только специалисты.
Эмиграция включала военных, казаков, крестьян, рабочих, семьи, чиновников, представителей национальных меньшинств и множество людей, которые просто пытались спастись от войны.
Однако первая большая послереволюционная эмиграция имела важную особенность:
среди неё была непропорционально велика доля образованных и профессиональных слоёв.
Современные исследования оценивают поток из бывшей Российской империи между 1917 и 1922 годами приблизительно в около двух миллионов человек, хотя точный подсчёт крайне труден из-за изменившихся границ, повторных миграций, репатриаций и неопределённости самого понятия «русский беженец». Уже в начале 1921 года международные организации насчитывали минимум 785 тысяч российских беженцев только в Европе; позднейшие исторические оценки общего числа первой волны колебались примерно от одного до нескольких миллионов.
Поэтому в книге мы не станем оперировать красивым, но ложным числом вроде:
«ровно два миллиона лучших людей России».
Ни «ровно», ни «лучших» доказать невозможно.
Но доказать можно другое:
страна потеряла огромную группу людей, среди которой высококвалифицированные кадры были представлены непропорционально сильно.
И экономическое значение этой потери было значительно выше её доли в населении.
65. Эмиграция после революции
Эмиграция проходила волнами.
Люди покидали страну после Октября.
После поражения отдельных белых армий.
После эвакуации Одессы, Крыма, Архангельска и других районов.
Уезжали через Финляндию и Прибалтику.
Через Польшу.
Через Чёрное море в Константинополь.
Через Сибирь в Китай.
Международное сообщество впервые столкнулось с проблемой массовой безгражданственности такого масштаба; именно российский беженский кризис стал одной из причин создания института Верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев и позднее знаменитого «нансеновского паспорта».
Экономически особенно важно различать бегство капитала и бегство человека.
Золото можно попытаться вернуть.
Завод можно национализировать.
Дом остаётся на территории государства.
Но если человек уехал, капитал переносится вместе с его головой.
Он оказывается в:
Берлине;
Праге;
Париже;
Белграде;
Харбине;
Нью-Йорке.
И с этого момента его производительность начинает работать на экономику другой страны.
Существует даже более неприятный эффект.
Часто эмигрант прибывает почти без материального имущества.
Принимающая страна получает профессионала без необходимости оплачивать его детство и образование.
Россия оплатила:
школу;
университет;
профессиональное становление.
Франция, США или Чехословакия получают уже готового специалиста.
С точки зрения национального баланса это своеобразный безвозмездный экспорт накопленного человеческого капитала.
66. Инженеры
Для индустриализирующейся России инженер был одним из наиболее дорогих видов капитала.
Его нельзя заменить простым увеличением количества рабочих.
Если на заводе пять тысяч рабочих и нет человека, способного правильно спроектировать производственный процесс, дополнительные пять тысяч рабочих могут дать очень небольшой эффект.
Хороший инженер воздействует на тысячи работников одновременно.
Поэтому эмиграция даже нескольких тысяч высококвалифицированных технических специалистов потенциально может быть важнее эмиграции значительно большего числа неквалифицированных людей.
И здесь у нас есть яркие индивидуальные примеры.
Игорь Сикорский до революции создал в России первые крупные многомоторные самолёты; Smithsonian отмечает, что российский «Илья Муромец» был первым серийно производившимся многомоторным самолётом. Сикорский покинул Россию в 1918–1919 годах, а затем в Соединённых Штатах основал собственную авиационную компанию, впоследствии ставшую одним из знаменитых центров американского авиастроения.
Это почти идеальная иллюстрация нашей концепции.
Россия потеряла не просто одного человека.
Она потеряла:
конструктора;
будущее КБ;
учеников;
компанию;
десятилетия последующих разработок.
Нельзя утверждать, что если бы Сикорский остался, все его американские достижения автоматически стали бы советскими.
Для этого требовалась бы соответствующая институциональная среда.
Но именно в этом и состоит наш вопрос:
какую среду следовало создать, чтобы такой человек хотел и мог работать в России?
Не обязательно сделать его большевиком.
Достаточно сделать Россию рациональным местом для реализации его инженерной амбиции.
67. Учёные
Наука пострадала одновременно от:
голода;
изоляции;
эмиграции;
репрессий;
разрушения нормальной университетской среды.
Современная периодика эпохи позволяет почувствовать масштаб почти непосредственно. В 1921 году Nature писала о тяжелейшем положении российских научных работников и необходимости зарубежной продовольственной помощи. В 1924 году журнал оценивал число русских научных работников, находившихся за границей после революции, примерно в 500 человек; часть эмигрировала, часть была выслана, часть погибла. Это современная событиям оценка, а не точная перепись, поэтому использовать её следует осторожно.
Пятьсот человек на фоне ста миллионов — статистически почти ничто.
Именно поэтому агрегатная демография способна скрывать катастрофу.
Представим пятьсот ведущих исследователей.
Каждый готовит десять сильных учеников.
Ученики создают лаборатории.
Лаборатории обучают следующие поколения.
Через двадцать лет первоначальные пятьсот превращаются уже в научную сеть из тысяч людей.
То есть потеря научного работника имеет геометрический характер.
Она обрывает ветвь дерева знаний.
Именно поэтому государство должно особенно тщательно отличать массовый трудовой ресурс от редкого носителя уникального знания.
Уголь можно добыть в следующем году.
Научную школу иногда нельзя купить вообще.
68. Врачи
Врач — один из самых недооценённых участников индустриализации.
Если врач спасает жизнь рабочему, он косвенно сохраняет его будущий выпуск.
Если лечит инженера — сохраняет инженерный капитал.
Если снижает младенческую смертность — создаёт будущую рабочую силу.
Если предотвращает эпидемию — защищает целый город.
Во время Гражданской войны врачи оказались внутри системы, испытывавшей катастрофическую перегрузку.
Тиф, холера, возвратный тиф, грипп, голодные болезни.
Одновременно разрушались поставки медикаментов, транспорт и нормальные профессиональные связи.
Мы уже видели, что только сыпной тиф мог унести 2–3 млн жизней в 1918–1922 годах.
Это означает, что хороший эпидемиолог или организатор санитарной службы потенциально обладал огромной предельной общественной производительностью.
Его нельзя оценивать только по зарплате.
Если одна санитарная программа спасает сто тысяч людей, её экономический эффект сравним с крупным промышленным проектом.
Поэтому гармоническая индустриализация должна ставить:
здравоохранение, санитарную инфраструктуру и эпидемиологию
в один ряд с электростанциями и железными дорогами.
Это инвестиции в один и тот же производительный капитал — человека.
69. Университетская профессура
Профессор — ещё более длинный капитал.
Его личная научная работа важна.
Но его главная производительность часто находится в учениках.
После революции университетская среда оказалась расколота.
Часть профессоров сотрудничала с новой властью.
Часть сопротивлялась.
Часть эмигрировала вместе с Белыми армиями.
Часть была выслана.
Исследования советского высшего образования фиксируют, например, уход десятков профессоров Казанского университета вместе с Чехословацким корпусом в 1918 году и эмиграцию значительной части преподавательского состава бывшего Варшавского университета, находившегося в Ростове, вместе с отступавшими Белыми в 1920 году.
В 1922 году произошла ещё одна символическая акция — высылка группы известных философов, профессоров и общественных интеллектуалов.
Но экономически важнее отдельных громких фамилий сам сигнал.
Университетский преподаватель должен понимать:
можно ли независимо мыслить;
можно ли спорить;
можно ли ошибаться;
можно ли преподавать теорию, которая политически неудобна.
И здесь существует тонкое различие между естественными науками и общественными дисциплинами.
Государство может полагать:
философская свобода не имеет отношения к станкам.
Но культура мышления плохо разделяется на отсеки.
Если человек привык искать правильный ответ, а не политически безопасный ответ, это свойство распространяется и на экономику, и на инженерию.
Система, которая обучает профессора угадывать желательный вывод, со временем получает инженера, который тоже учится угадывать.
А это уже промышленная проблема.
70. Предприниматели
Предпринимательская эмиграция особенно трудно измерима.
Потому что предприниматель может уехать без завода.
Физический капитал остаётся в России.
Но исчезает:
знание поставщиков;
понимание рынка;
кредитная репутация;
международные контакты;
опыт найма;
способность оценивать риск.
Можно представить фабриканта исключительно как человека, который получал прибыль от чужого труда.
Но если после его устранения государство вынуждено создать:
главк;
отдел снабжения;
отдел сбыта;
инвестиционную комиссию;
аппарат контроля;
систему планирования,
то становится очевидно: вместе с собственником исчезла функция, которую всё равно кто-то должен выполнять.
Мы уже видели, что в годы НЭПа советскому государству пришлось вновь легализовать частное предпринимательство в значительной части торговли и мелкого производства.
Это было косвенным признанием того, что распределённая предпринимательская функция необходима для восстановления хозяйства.
Гармоническая модель делает следующий шаг.
Не «терпеть» предпринимателя как временное зло.
А использовать его как поисковый алгоритм экономики.
Пусть он ищет новую экспортную нишу.
Пусть рискует собственным капиталом.
Если нашёл — государство масштабирует успех.
Если ошибся — убыток ограничен его предприятием, а не всем народным хозяйством.
Так частная инициатива превращается в инструмент социалистической стратегии развития, а не в её идеологического противника.
71. Банкиры и коммерсанты
Советская традиция особенно легко превращала торговца в символ паразитизма.
Он ничего не производит руками.
Купил дешевле.
Продал дороже.
Но международная торговля — чрезвычайно сложная компетенция.
Хороший коммерсант знает:
где покупатель;
какой сорт нужен;
какая упаковка требуется;
какая цена допустима;
когда сезон;
какие условия кредита;
кто надёжный посредник;
какой порт дешевле;
какая страна завтра введёт пошлину.
Именно эта компетенция нам жизненно необходима для будущей системы глобального супермаркетинга.
Если Россия выгоняет опытного экспортёра древесины, она теряет не только «капиталиста».
Она теряет человека, который знает в Голландии двадцать покупателей и понимает, почему один сорт доски продаётся там на 15% дороже другого.
Если уничтожается частный банк, исчезает не только собственность акционеров.
Исчезает сеть информации о тысячах клиентов.
Поэтому в альтернативной модели бывший коммерческий класс должен был быть не ликвидирован, а поставлен на службу экспортному рывку.
Хотите прибыль?
Получайте.
Но государство даёт наилучшие условия там, где вы:
открываете новый рынок;
продаёте товар более высокой переработки;
привозите технологию;
организуете совместное предприятие;
увеличиваете валютную выручку.
Тогда капиталистическая мотивация начинает работать на стратегическую задачу социалистического государства.
Это и есть гармонизация стимулов.
72. Управленцы
Управление — особый вид технологии.
Можно купить самый современный американский станок.
Но если производство плохо организовано, его производительность будет низкой.
Можно построить завод Ford.
Но без фордовской организации потоков, качества, снабжения, ремонта и управления получится только здание, похожее на завод Ford.
Именно поэтому дореволюционные директора, управляющие, бухгалтеры, инженеры организации производства и чиновники хозяйственных ведомств представляли собой капитал.
Не весь этот слой был эффективен.
Российская бюрократия имела тяжёлые недостатки.
Коррупция.
Медлительность.
Сословность.
Неэффективные процедуры.
Но рациональная революция должна использовать принцип:
сохранять функцию, меняя институт.
Плохого управляющего уволить.
Хорошего — сохранить.
Лучшего — поставить учить других.
Политическая революция часто действует противоположно:
оценивает биографию раньше компетенции.
Но именно сложная индустриальная система требует особенно точного отбора людей по способности, а не по происхождению.
Следовательно, одним из первых суперинститутов нашей альтернативы должен стать национальный кадровый аудит:
кто что умеет;
какие проекты вёл;
какие языки знает;
какие иностранные технологии освоил;
кого может обучить.
Вместо списка:
«бывшие».
Нужен список:
«способности страны».
73. Офицеры
Эмиграция офицерского корпуса имела особое значение.
Поражение Белых армий вывело за пределы России десятки тысяч профессиональных военных, а вместе с семьями и гражданскими беженцами эвакуации с Юга и из Крыма стали одним из крупнейших потоков русской эмиграции. Международные источники начала 1920-х фиксируют сотни тысяч беженцев на Балканах, в Константинополе, Центральной Европе и на Дальнем Востоке.
Разумеется, не каждый белый офицер согласился бы служить большевистскому государству даже при самой умеренной политике.
Но сам исторический опыт Красной армии показывает, что значительная часть бывших царских офицеров действительно пошла на службу Советской России.
Следовательно, профессиональная интеграция старого корпуса была возможна.
Для альтернативной модели нужен другой символический контракт:
вы служите не партии.
вы служите России.
Правительство может быть социалистическим.
Офицер может быть монархистом в личных убеждениях.
Но пока он соблюдает присягу государству и профессионально исполняет службу, политическая биография не должна автоматически лишать страну его знаний.
Особенно это относится к:
штабистам;
артиллеристам;
инженерам;
связистам;
военным железнодорожникам;
авиаторам;
специалистам снабжения.
Через двадцать лет — в 1941 году — именно накопленная профессиональная культура такого корпуса может иметь огромную стоимость.
74. Технические специалисты
Между инженером и рабочим существует огромный слой людей, без которых современная промышленность не работает.
Мастер.
Технолог.
Чертёжник.
Механик.
Лаборант.
Метролог.
Электрик.
Инструментальщик.
Машинист.
Наладчик.
Их легко потерять в статистике, потому что они не входят в биографические словари великих эмигрантов.
Но именно они делают возможной массовую индустрию.
Конструктор может создать прекрасный двигатель.
Если нет человека, способного правильно настроить станок для серийной детали, двигателя не будет.
Профессор может разработать новую технологию.
Если мастер не способен поддерживать режим процесса на производстве, лабораторный успех не превращается в миллион изделий.
Поэтому человеческий капитал имеет пирамиду:
учёный ; инженер ; технолог ; мастер ; квалифицированный рабочий.
Удалить один слой — и вся система теряет эффективность.
Гражданская война разрушала эту пирамиду всеми возможными способами:
смертью;
мобилизацией;
голодом;
эмиграцией;
уходом из города в деревню;
разрывом профессионального обучения.
И именно этот средний слой, вероятно, будет труднее всего реконструировать количественно.
Но его нельзя игнорировать.
75. Эффект разрыва инженерных школ
Представим инженерную школу как цепь:
учитель ; ученик ; проект ; опыт ; следующий ученик.
Если разрыв произошёл в одном месте, последствия распространяются на десятилетия.
Например, Россия имела перед Первой мировой войной авиационную школу.
Сикорский.
Григорович.
Жуковский.
Чаплыгин.
Заводы.
Военная авиация.
«Илья Муромец».
Не всё это исчезло после революции — напротив, значительная часть специалистов осталась и впоследствии создавала советскую авиацию.
И это особенно важно.
Советские достижения позднейших лет являются доказательством ценности сохранённых дореволюционных школ.
Следовательно, мы можем задать почти экспериментальный вопрос:
если сохранённая часть инженерной школы дала такой результат, что могла дать сохранённая школа целиком?
Это гораздо сильнее фантазии.
Мы сравниваем не СССР с вымышленным миром.
Мы сравниваем:
сохранённую ветвь человеческого капитала
с
утраченной ветвью того же дерева.
Так должен строиться большой раздел пятого тома.
76. Потеря наставников и межпоколенческой передачи знаний
Высшее образование часто считают фабрикой дипломов.
Но инженерная культура передаётся иначе.
Студент заканчивает институт.
Он ещё не выдающийся инженер.
Он приходит в КБ.
Садится рядом с человеком, который двадцать лет проектировал машины.
Учится видеть ошибку.
Учится понимать материал.
Учится чувствовать производство.
Через десять лет сам становится наставником.
Именно поэтому ускоренное создание университетов не полностью компенсирует потерю старых специалистов.
Можно за пять лет увеличить выпуск инженеров втрое.
Но невозможно приказом увеличить втрое число опытных наставников.
Это один из главных ограничителей ускоренной индустриализации.
И здесь гармоническая система получает огромное потенциальное преимущество перед системой разрушения.
Она не обязана выбирать:
старый инженер или молодой рабочий, выдвинутый революцией.
Ей нужны оба.
Старый инженер обучает молодого.
Молодой получает социальный лифт.
Система соединяет:
старую компетенцию + новую массовую мобильность.
Вот это и есть настоящая революция развития.
Не заменить один человеческий слой другим.
А умножить один на другой.
77. Человек как невосполнимый основной капитал
Теперь можно сформулировать центральное положение первого тома.
В обычной бухгалтерии человек не записан в основные фонды.
Завод — да.
Станок — да.
Локомотив — да.
Инженер — нет.
Но экономически это абсурд.
Станок без человека имеет стоимость металлолома.
Человек способен:
создать станок;
улучшить станок;
обучить другого человека;
спроектировать новый завод.
Следовательно, в индустриализирующейся экономике человеческий капитал является капиталом более высокого порядка, чем значительная часть физического капитала.
Особенно редкий квалифицированный человек.
Поэтому альтернативное советское государство должно было иметь почти буквальную доктрину сохранения человеческого капитала.
Во время голода — особые пайки для критически важных специалистов.
Не как привилегию класса.
А как защиту общественного капитала.
Во время мобилизации — бронирование инженеров, железнодорожников, врачей, технологов.
Во время политического конфликта — презумпцию профессиональной полезности, пока не доказано конкретное преступление.
Для эмигрантов — программы возвращения.
Для иностранных специалистов — высокие зарплаты.
Для учёных — связь с мировой литературой и лабораториями.
Для инженеров — возможность создавать собственные школы.
Для предпринимателя — возможность зарабатывать, если его прибыль возникает из роста национального производства.
Это не гуманизм вместо индустриализации.
Это гуманизм как индустриальная технология.
78. Сколько будущего производства могла потерять Россия вместе с людьми
На этом этапе мы ещё не можем дать окончательное число.
И не должны.
Фраза:
«революция лишила Россию X триллионов рублей будущего ВВП»
без полноценной модели была бы пропагандой, а не исследованием.
Но мы уже можем сформулировать, как это число будет получено.
Для каждого вида демографической потери в пятом томе будет рассчитан отдельный поток.
Первый поток — преждевременная смерть
Для каждой возрастной группы:
число избыточных смертей ; ожидаемые оставшиеся трудовые годы ; ожидаемая производительность.
Второй — потерянные рождения
дефицит рождений ; вероятность дожития до трудоспособного возраста ; ожидаемая будущая производительность.
Третий — эмиграция
число эмигрантов ; профессиональная структура ; оставшиеся трудовые годы.
Но здесь необходимо учитывать, что часть эмигрантов могла вернуться, часть была бы экономически неактивна и часть в любом случае находилась бы в оппозиции государству.
Четвёртый — потеря квалификации
Инженера нельзя оценивать средней производительностью рабочего.
Нужен коэффициент человеческого капитала.
Но его нельзя произвольно придумать.
Он должен быть выведен из исторических заработков, производительности предприятий, ценности инженерных решений и международных аналогов.
Пятый — межпоколенческий эффект
Наставник создаёт специалистов.
Предприниматель создаёт фирму.
Профессор — научную школу.
Эта часть будет оцениваться особенно консервативно, чтобы не получить фантастические числа.
Шестой — потерянный внутренний спрос
Погибший человек не только не производит.
Он не покупает:
еду;
ткань;
мебель;
автомобиль;
дом;
электроэнергию.
Следовательно, меньшая численность населения уменьшает масштаб внутреннего рынка.
А меньший рынок означает меньшую серию.
Меньшая серия — более высокую себестоимость.
То есть демографические потери бьют по индустриализации дважды:
сначала по предложению труда;
затем по спросу.
И наконец — военный эффект.
Человек, сохранённый в 1920 году, к 1941-му имеет на двадцать один год больше опыта.
Это может быть:
инженер высшей квалификации;
директор завода;
авиаконструктор;
полковник;
профессор;
мастер;
врач;
пилот.
Или его двадцатилетний сын.
Поэтому связь между Гражданской войной и войной 1941 года проходит не только через разрушенные рельсы и заводы.
Она проходит через отсутствующих людей.
И вот здесь становится особенно понятен смысл выражения:
Утраченная Россия людей
Речь не идёт о мифической «России, которую мы потеряли», где все эмигранты были гениями, все предприниматели — филантропами, а все офицеры — безупречными патриотами.
Такой России никогда не существовало.
Среди уехавших были:
посредственные;
реакционеры;
авантюристы;
люди, которые никогда не приняли бы новую власть.
Среди оставшихся было множество выдающихся специалистов, учёных и инженеров, без которых последующий советский рывок был бы невозможен.
И это принципиально важно признать.
Но именно успех оставшихся позволяет особенно остро поставить вопрос об уехавших и погибших.
Советская Россия сумела создать великие научные и инженерные школы, используя лишь ту часть человеческого капитала, которая пережила революцию, войну, голод и эмиграцию.
Следовательно, вопрос нашей книги звучит не:
«могла ли другая Россия создать талантливых людей?»
Таланты уже были.
Вопрос другой:
какую дополнительную мощь получила бы страна, если бы не уничтожала, не выталкивала и не теряла столь значительную часть уже накопленного человеческого капитала, а поставила его на службу собственному развитию?
Международная история даёт особенно наглядный ответ на индивидуальном уровне.
Сикорский уезжает и строит авиационную компанию в Соединённых Штатах.
Сотни российских научных работников оказываются за рубежом; уже Nature 1924 года фиксировала примерно пятьсот таких исследователей.
Первая эмиграционная волна имела непропорционально высокую концентрацию образованной культурной и профессиональной элиты.
К 1921 году проблема русских беженцев настолько велика, что становится международным вопросом Лиги Наций.
И одновременно сама советская власть в начале НЭПа обнаруживает, что для восстановления экономики ей снова необходимы:
бизнесмен;
врач;
чиновник;
офицер;
техническая интеллигенция.
Исследования русской эмиграции и раннего НЭПа прямо отмечают это противоречие: советскому государству пришлось искать способы привлечь профессиональные слои к сотрудничеству, потому что без них нормальное функционирование институтов было невозможно.
И в этом заключена одна из величайших ироний первых лет революции.
Людей сначала классифицировали как наследие старого мира.
А затем выяснилось, что без значительной части этого наследия невозможно построить новый мир.
Россия потеряла не только население.
Она потеряла время.
Потеряла связь поколений.
Потеряла часть школ.
Потеряла международные деловые сети.
Потеряла людей, способных учить других людей.
И, возможно, именно здесь находится наиболее крупная — и наименее видимая — экономическая цена революционной эпохи.
Разрушенный завод можно показать на фотографии.
Непостроенный завод сфотографировать невозможно.
Погибшего инженера можно внести в список.
Его несозданную машину — нет.
Эмигрировавшего профессора можно посчитать.
Его неродившуюся научную школу — значительно труднее.
Именно поэтому обычная статистика систематически недооценивает цену разрушения человеческого капитала.
В следующей части нам предстоит увидеть обратную сторону процесса.
После катастрофы государство начнёт возвращать:
рынок;
деньги;
торговлю;
частную инициативу;
материальный интерес;
и даже формы сотрудничества с иностранным капиталом.
То есть начнёт восстанавливать многие механизмы, которые несколькими годами ранее пыталось уничтожить.
И это станет одним из самых важных естественных экспериментов нашего исследования:
если восстановление рыночных и профессиональных институтов оживляет страну после 1921 года, насколько сильнее могла бы быть Россия, если бы значительную часть этих институтов не пришлось сначала разрушать?
******
Часть IV. Гражданская война и цена распада
Гражданская война была не просто продолжением революции с оружием в руках.
Она стала механизмом разрушения пространства, внутри которого до 1917 года существовала российская экономика.
Завод можно национализировать, передать другому владельцу или поставить под военное управление — и он физически останется на месте.
Но экономика существует не в заводе.
Она существует между заводами.
Шахта отправляет уголь железной дороге.
Железная дорога везёт его металлургическому заводу.
Металлургия поставляет сталь машиностроению.
Машиностроение ремонтирует железную дорогу.
Деревня кормит рабочих.
Банк финансирует оборотный капитал.
Порт принимает импортный станок.
Университет готовит инженера.
Когда единое хозяйственное пространство разрезается фронтами, каждая такая связь становится уязвимой.
Именно поэтому Гражданская война нанесла стране ущерб, несопоставимый с простой стоимостью сожжённых зданий и взорванных мостов.
Она разрушала связность производительной системы.
Масштаб общей катастрофы был чрезвычайным. Современная реконструкция Маркевича и Харрисона оценивает совокупные «избыточные смерти» на территории будущего СССР за кризис 1914–1923 годов примерно в 13 млн человек. Авторы специально предупреждают: это не число людей, которых можно непосредственно записать в «жертвы большевиков», «жертвы Гражданской войны» или даже просто «погибших от войны». Это демографическая оценка смертей сверх того количества, которое ожидалось бы при мирной нормальной смертности. Только примерно одна восьмая приходилась непосредственно на поля сражений Первой мировой; большая часть остального была связана с голодом, болезнями и насилием эпохи Гражданской войны.
Эта оговорка будет фундаментальной для нашего исследования.
Тринадцать миллионов — не обвинительный счёт одной политической силе.
Но это показатель масштаба человеческой катастрофы, внутри которой нам предстоит определить долю предотвратимого.
51. Причины и участники Гражданской войны
У Гражданской войны нет одной даты начала и одной причины.
Даже само выражение «Красные против Белых» чрезмерно упрощает картину.
Война выросла из нескольких конфликтов, наложившихся друг на друга.
Продолжалась мировая война.
Распадалась империя.
На окраинах возникали национальные государства и национальные армии.
После Октября возник конфликт вокруг легитимности новой власти и собственности.
Против большевиков выступали монархисты, республиканцы, либералы, эсеры, казацкие правительства, региональные силы и различные военные объединения.
Существовали украинские, финские, балтийские, польские, закавказские и другие национальные проекты.
Действовали крестьянские «зелёные».
Вмешивались иностранные государства.
Чехословацкий корпус превратился в самостоятельный военный фактор.
Позднее шла советско-польская война.
Историография поэтому рассматривает Российскую гражданскую войну не как простой двухсторонний конфликт, а как переплетение политических, социальных, национальных и международных войн, многие из которых были порождены или резко усилены Первой мировой.
Но из этого не следует, что ответственность за начало нового витка насилия растворяется вообще.
Октябрьский захват власти был крупнейшим изменением политических правил.
Разгон Учредительного собрания ликвидировал возможность разрешить конфликт между конкурирующими массовыми политическими силами через созданный для этого общенациональный представительный институт.
Начавшаяся передача собственности, формирование новой армии и репрессивного аппарата, Брестский мир, который резко перекроил положение России в продолжающейся мировой войне, и борьба новых властей с политическими противниками сделали вооружённое столкновение всё более вероятным.
Одновременно противники большевиков сами выбрали вооружённую борьбу и позднее неоднократно применяли собственные формы диктатуры и насилия.
Иностранная интервенция дополнительно расширила войну.
Поэтому научно сильная формула должна звучать не так:
«Ленин единолично начал Гражданскую войну».
И не так:
«Гражданская война была навязана невинной советской власти исключительно белогвардейцами и иностранными интервентами».
Обе формулы слишком просты.
Гораздо точнее:
Октябрьская революция создала новый радикальный конфликт вокруг власти, собственности и политического строя; различные российские и иностранные силы ответили собственными попытками решить этот конфликт военным путём; мировой военный кризис превратил борьбу за власть в многостороннюю гражданскую войну.
Для нашей контрфактики это чрезвычайно важно.
Мы не можем исходить из того, что более разумная экономическая политика автоматически уничтожила бы вооружённое сопротивление большевикам.
Часть противников новой власти не приняла бы её при любой экономической программе.
Но экономическая политика могла определить размер социальной коалиции, заинтересованной в борьбе против нового государства.
Если предпринимателю отказывают в праве существовать как социальному слою, сопротивление становится для него рациональнее.
Если офицер объявляется потенциальным классовым врагом — то же самое.
Если крестьянин получает землю и свободно продаёт урожай — его отношение к власти может быть одним.
Если вместе с землёй приходит продотряд — другим.
Если инженер понимает, что его профессиональный статус защищён, для него эмиграция менее привлекательна.
Следовательно, экономическая политика не отменяет Гражданскую войну.
Она способна менять число людей, для которых участие в войне против государства становится рациональной стратегией.
В этом и находится первая контрфактическая возможность.
52. Ответственность сторон: как избежать упрощения
История гражданских войн особенно плохо переносит нравственную бухгалтерию типа:
«наши преступления были вынужденными, их преступления — сущностью их режима».
Практически каждая сторона русской Гражданской войны использовала насилие против гражданского населения.
Красные.
Белые.
Национальные армии.
Атаманские формирования.
Партизаны.
Крестьянские повстанцы.
Иностранные интервенты.
Граница между военной операцией, реквизицией, местью, политическим террором, грабежом и этническим насилием часто исчезала.
Современная характеристика войны подчёркивает именно колоссальный ущерб мирному населению от расстрелов, голода и массовых эпидемий.
Поэтому книга должна использовать симметричный принцип причинности:
факт преступления не исчезает в зависимости от цвета знамени.
Но симметрия метода не означает ложного утверждения, будто все формы насилия были организационно одинаковыми.
Например, Красный террор получил официальное государственное оформление. 5 сентября 1918 года Совнарком принял постановление «О красном терроре», закреплявшее террор как сознательный инструмент государственной политики в условиях обострения войны и покушений на большевистских руководителей.
Белое насилие имело иную институциональную структуру: оно было более фрагментировано между различными армиями, атаманами, местными администрациями и командирами, но от этого не становилось менее реальным. Особенно разрушительными были грабежи, расправы и антисемитские погромы на территориях бывшей черты оседлости. Исследования гражданской войны документируют более тысячи эпизодов антиеврейского насилия в сотнях населённых пунктов между 1917 и 1921 годами; участниками были разные военные и политические силы, хотя их вклад был далеко не одинаков.
Историк должен различать:
централизованный государственный террор;
военно-полевые расправы;
этническое насилие;
грабёж распадающейся армии;
крестьянскую месть;
репрессии против реальных вооружённых противников;
репрессии по социальной принадлежности.
Экономически последствия также различаются.
Расстрел инженера — прямая потеря человеческого капитала.
Конфискация предприятия — изменение собственности.
Грабёж товарных запасов — потеря оборотного капитала.
Погром — одновременно гибель людей, разрушение торговой сети, бегство населения и уничтожение доверия.
Захват заложников — изменение поведения целой социальной группы.
Страх перед будущей властью — причина эмиграции ещё до того, как эта власть пришла.
Поэтому наша задача не определить победителя в соревновании:
«кто убил больше?»
Для экономической истории вопрос глубже:
как массовое политическое насилие изменило состав населения, структуру доверия, готовность к инвестициям, профессиональные сети и способность страны к последующей модернизации?
И здесь цена оказывается намного больше числа непосредственно погибших.
53. Территориальный распад хозяйственного пространства
Карта России после 1917 года начала двигаться.
Финляндия.
Польша.
Прибалтика.
Украина.
Белоруссия.
Кавказ.
Средняя Азия.
Сибирь.
Дальний Восток.
На одних территориях возникали новые государства.
Другие переходили из рук в руки.
Третьи контролировались иностранными армиями или самостоятельными военными правительствами.
Маркевич и Харрисон подсчитали, что территория будущего СССР сохранила около 97% площади имперского пространства, находившегося под Петербургом в 1913 году, но потери населения были существенно значительнее: отпавшие западные районы были густонаселёнными. К 1922 году Москва уже не контролировала территории, где проживала примерно пятая часть официального населения Российской империи 1913 года.
Однако экономический ущерб территориального распада определяется не только квадратными километрами и населением.
Нужно спросить:
какие именно территории потеряны?
Если у страны отрезан промышленный район, последствие отличается от потери равной площади тундры.
Если граница проходит через железную дорогу, появляется таможня, перегрузка, политический риск.
Если порт оказывается в другом государстве, перестраиваются торговые маршруты.
Если текстильная фабрика остаётся без прежнего поставщика сырья, физически она цела — экономически производительность падает.
Гражданская война довела этот эффект до крайности.
Сегодня город контролируют красные.
Через месяц — белые.
Потом — национальная армия.
Каждая власть:
вводит свои деньги;
мобилизует людей;
реквизирует товары;
меняет правила торговли;
выдаёт собственные разрешения.
Для предпринимателя горизонт планирования сокращается до нескольких недель.
Невозможно заключать нормальный долгосрочный контракт, если никто не знает, чья администрация будет контролировать железнодорожную станцию в следующем месяце.
Так распад пространства становится распадом времени.
Экономика перестаёт мыслить будущим.
Она начинает выживать настоящим.
54. Военные разрушения
Парадокс гражданской войны состоит в том, что материальные разрушения могут быть одновременно огромными и вторичными относительно разрушения системы.
Конечно, физический ущерб был реальным.
Взрывались мосты.
Разрушались пути.
Горели склады.
Реквизировались лошади.
Изнашивались без нормального ремонта локомотивы.
Военные части забирали автомобили, продовольствие, топливо.
Здания превращались в казармы и госпитали.
Производство перестраивалось под фронт.
Но гораздо опаснее было другое:
капитал переставал воспроизводиться.
Станок физически существует.
Но изношенный подшипник заменить нечем.
Паровоз стоит.
Но в депо нет детали.
Шахта цела.
Но рабочие ушли на войну.
Завод не разбомблен.
Но нет топлива.
Предприятие формально работает.
Но сырьё пришло с задержкой в три месяца.
Именно поэтому послевоенная стоимость восстановления существенно превышает сумму физически уничтоженного имущества.
Необходимо восстанавливать:
оборудование;
персонал;
запасы;
снабжение;
транспорт;
кредит;
коммерческие связи;
доверие.
В развитой экономике связь между объектами капитала сама является капиталом.
Гражданская война разрушает прежде всего её.
55. Разрушение транспорта
Железнодорожная система оказалась, пожалуй, самым наглядным примером.
Ещё Первая мировая довела её до крайнего напряжения.
После 1917 года началась территориальная фрагментация сети.
Затем добавились фронты, диверсии, износ, нехватка топлива, дефицит запчастей и квалифицированных ремонтников.
Реконструкция Маркевича и Харрисона показывает масштаб экономического сжатия отрасли: добавленная стоимость транспорта в сопоставимых ценах рухнула по отношению к 1913 году до небольшой доли прежнего уровня в наиболее тяжёлые годы 1918–1921.
Но железнодорожный кризис нельзя считать «одной отраслевой проблемой».
Железная дорога — это мультипликатор всех остальных отраслей.
Если выплавка стали упала на 20%, пострадала металлургия.
Если транспорт упал на 20%, потенциально страдают:
металлургия;
уголь;
нефть;
сельское хозяйство;
городское снабжение;
армия;
экспорт;
строительство.
Поэтому транспорт имеет особое место в нашей альтернативной модели.
Он должен быть одной из первых отраслей, которую защищают от политического разрушения.
Железнодорожник, машинист, инженер путей сообщения, диспетчер и ремонтник должны рассматриваться практически как персонал системы жизнеобеспечения страны.
И политическая принадлежность такого специалиста должна иметь значительно меньшее значение, чем его профессиональная пригодность.
56. Срыв снабжения
Из транспортного кризиса возникала следующая ловушка.
Для петроградского рабочего не имеет значения, что в тысяче километров существует зерно.
Для него оно экономически существует только тогда, когда хлеб лежит в магазине или выдаётся по карточке.
То же справедливо для завода.
Уголь в Донбассе не является топливом московской фабрики, пока он не доставлен.
Именно поэтому в условиях распада огромное количество ресурсов одновременно существовало физически и отсутствовало экономически.
Гражданская война добавляла сюда реквизиционный механизм.
Каждая армия стремилась взять ресурс сейчас.
Лошадь нужна кавалерии.
Вагон — военному эшелону.
Зерно — войскам.
Бензин — штабу.
Интерес будущего производства почти неизбежно уступает интересу сегодняшнего боя.
Но тогда возникает проблема:
если армия сегодня забирает семенной фонд, завтра хлеба будет меньше.
Если мобилизует железнодорожного инженера обычным пехотинцем, транспорт работает хуже.
Если реквизирует последний грузовик с завода, завод теряет логистику.
Так война начинает буквально есть собственную экономическую базу.
Это ещё один фундаментальный критерий гармонической мобилизации, который мы позже сформулируем для ВПК:
военное государство должно отличать ресурс, который можно потребить один раз, от ресурса, который производит новые ресурсы.
Нельзя обращаться с инженером так же, как с винтовкой.
Нельзя обращаться со станком так же, как со снарядом.
Нельзя обращаться с семенным зерном так же, как с хлебом сегодняшнего пайка.
Война, не понимающая этого различия, выигрывает настоящее за счёт разрушения будущего.
57. Голод и эпидемии
Самыми страшными убийцами эпохи оказались не пули.
Голод и болезнь.
Тиф особенно ярко показывает механизм.
Он существовал в России и до революции, но большие эпидемии вспыхивали именно тогда, когда война и голод создавали массовую бедность, скученность и перемещение людей. Исследование эпидемиологической истории России оценивает число смертей от сыпного тифа в 1918–1922 годах примерно в 2–3 млн человек.
Это число страшнее многих военных потерь.
Причём эпидемия сама является экономическим процессом.
Голодный человек слабее сопротивляется инфекции.
Беженцы живут скученно.
Одежда не меняется.
Топлива нет.
Мыла мало.
Врачи перегружены.
Железная дорога развозит не только людей, но и болезнь.
Армия становится идеальной средой распространения эпидемии.
И наоборот:
эпидемия убивает машиниста;
убивает врача;
убивает рабочего;
сокращает производство;
ухудшает снабжение;
усиливает голод.
Перед нами очередной отрицательный цикл.
К этому добавился голод 1921–1922 годов.
Его численная оценка остаётся предметом споров: различные современные исследования дают существенно различающиеся оценки — приблизительно от 1,5–2 млн непосредственных жертв до 5–7 млн при более широких определениях смертей от голода и связанных с ним заболеваний. Сам диапазон показывает сложность отделения смерти «от голода» от смерти от инфекции, которая стала смертельной из-за недоедания.
Причины также нельзя свести к одному фактору.
Плохие урожаи.
Засуха.
Предшествующие годы войны.
Сокращение посевов.
Разрушение транспорта.
Продразвёрстка и ухудшение стимулов производителя.
Международная изоляция.
Все эти факторы накладывались друг на друга.
Именно поэтому научно сильный тезис звучит не:
«голод был специально организован властью».
Для 1921–1922 годов такое утверждение было бы чрезмерным.
Но столь же неправильно сказать:
«это была просто засуха».
Голод — результат того, как природный шок взаимодействует с хозяйственной системой.
Хорошая система смягчает неурожай:
запасами;
торговлей;
импортом;
транспортом;
кредитом;
миграцией продовольствия между регионами.
Разрушенная система превращает неурожай в массовую смертность.
И это принципиально важно для нашего контрфактического анализа.
Мы не обязаны предполагать, что альтернативная власть могла сделать дождь.
Мы можем спросить:
могла ли она сделать так, чтобы засуха убила значительно меньше людей?
Вот это уже экономически проверяемый вопрос.
58. Красный террор и его экономические последствия
Красный террор необходимо рассматривать прежде всего как политическое явление.
Но у него существовала и экономическая цена.
В сентябре 1918 года террор получил официальное нормативное оформление. ВЧК, созданная ещё в декабре 1917 года, превратилась в центральный институт борьбы не только с вооружёнными противниками, но и с широкой категорией политической и социальной «контрреволюции».
Точное число жертв Красного террора чрезвычайно дискуссионно.
Для нашей книги нет необходимости выбирать максимальную или минимальную цифру и превращать её в политический лозунг.
Экономический эффект начинается задолго до расстрела.
Представим тысячу инженеров.
Расстреляли одного.
Арестовали десятерых.
Но остальные девятьсот восемьдесят девять получили новую информацию о собственном будущем.
Что они делают?
Часть замолкает.
Часть старается не принимать рискованных решений.
Часть ищет возможность эмигрировать.
Часть предпочитает не спорить с некомпетентным начальником.
Часть скрывает прежние связи.
Часть отказывается проявлять инициативу.
То есть террор работает не только через физическое уничтожение.
Он изменяет функцию поведения выживших.
Для экономики инноваций это особенно опасно.
Хороший конструктор регулярно ошибается.
Новая машина может оказаться неудачной.
Экспериментальный двигатель может разрушиться.
Технологический проект может не дать результата.
Если техническая ошибка рискует быть истолкована как политический саботаж, рациональный специалист начинает выбирать не лучшее решение, а самое безопасное для собственной биографии.
Это огромная скрытая цена страха.
Террор увеличивает вероятность выполнения приказа.
Но одновременно уменьшает вероятность того, что подчинённый скажет:
«Приказ неправильный».
В армии краткосрочно это может усиливать дисциплину.
В инженерном проектировании иногда катастрофично.
Поэтому в нашей системе существует принцип:
политическая репрессия и профессиональная оценка должны быть максимально институционально разделены.
Инженера можно наказать за преступление.
Нельзя превращать неудачный расчёт в доказательство враждебного класса.
Иначе государство само убивает механизм технологического опережения.
59. Белый террор и военное насилие
Для честности анализа тот же критерий необходимо применить к Белому движению.
Белые правительства часто заявляли целью восстановление законности, собственности и национального государства.
Но их армии и местные власти также использовали репрессии, заложничество, расстрелы, реквизиции и насилие.
На территориях гражданской войны происходили тяжёлые антисемитские погромы. Исследования показывают, что антисемитизм и погромное насилие существовали в разных вооружённых формированиях; особенно разрушительным оно стало на территории Украины, где власть многократно переходила из рук в руки.
Экономический результат был аналогичен:
люди бежали;
торговые сети разрушались;
капитал прятался;
население не знало, какая власть придёт завтра;
имущество становилось военной добычей.
Особенно важно понять, почему это ослабляло сами Белые движения.
Предприниматель может выступать против большевизма.
Но если армия, которая обещает вернуть законность, сама реквизирует его имущество без предсказуемых правил, её экономическое преимущество исчезает.
Крестьянин может быть недоволен продразвёрсткой.
Но если он опасается возвращения помещичьей собственности или белых реквизиций, поддержка Белой армии становится менее привлекательной.
Поэтому насилие Белых было не только нравственным преступлением.
Оно становилось стратегической экономической ошибкой.
Гражданская война вообще демонстрирует удивительно универсальную закономерность:
сторона может воевать за определённый общественный порядок такими средствами, которые уничтожают социальную поддержку этого порядка.
Красные могли провозглашать союз рабочих и крестьян и воевать с крестьянскими восстаниями.
Белые могли провозглашать законность и допускать произвол собственных сил.
Так обе стороны частично уничтожали тот политический капитал, который пытались мобилизовать.
60. Массовая смертность
Здесь необходимо вернуться к главной демографической цифре.
По реконструкции Маркевича и Харрисона, на территории будущего межвоенного СССР за период с начала 1914 до конца 1923 года произошло около 52,2 млн рождений и почти 50 млн смертей. Из них примерно 13 млн авторы классифицируют как избыточные относительно мирной нормы смертности.
Но эта цифра требует особенно осторожного чтения.
Она объединяет:
Первую мировую войну;
революцию;
Гражданскую войну;
эпидемии;
голод;
массовое перемещение населения.
Поэтому в пятом томе нам необходимо будет построить собственную разложенную демографическую модель.
Минимум четыре категории:
потери, уже понесённые к Октябрю 1917 года;
прямые боевые потери Гражданской войны;
косвенная смертность 1918–1923 годов от голода, эпидемий и хозяйственного разрушения;
миграционные и репродуктивные потери.
И только категории 2–4 могут входить в контрфактическое сравнение постоктябрьской политики.
Причём даже внутри них далеко не всё предотвратимо.
Если бы существовала альтернативная большевистская экономическая система, белые армии всё равно могли появиться.
Эпидемия всё равно могла произойти.
Засуха всё равно могла случиться.
Следовательно, мы должны оценивать не:
сколько людей было бы спасено в идеальном мире?
А:
сколько избыточной смертности можно было реалистично избежать при более устойчивой системе продовольствия, транспорта, здравоохранения, рынка и политического компромисса?
Так число превращается из эмоционального аргумента в модель.
61. Демографическая яма
Есть тонкое различие между населением и демографической траекторией.
Представим страну со 150 млн человек.
Она теряет 5 млн.
Через несколько лет рождаемость компенсирует потери, и население снова достигает 150 млн.
Можно сказать:
всё восстановлено.
Нет.
У страны теперь совершенно другая возрастная структура.
Пять миллионов погибших не родили детей.
Их дети не родили внуков.
Война отложила браки.
Разрушила семьи.
Разделила мужчин и женщин.
Увеличила вдовство и сиротство.
Подорвала здоровье выживших.
Маркевич и Харрисон показывают, что после начала Гражданской войны население территории будущего СССР несколько лет сокращалось из-за повышенной смертности от боёв, инфекций и голода, а устойчивый быстрый рост восстановился лишь после 1923 года.
Поэтому демографическая яма имеет длинный хвост.
Двадцатилетний мужчина, погибший в 1919 году, отсутствует не только в статистике 1919-го.
Его нет:
на стройке 1925-го;
на заводе 1930-го;
в инженерной школе 1935-го;
в мобилизационном резерве 1941-го.
И если он не успел создать семью, отсутствуют и его дети.
Это особенно важно для нашего конечного сравнения 1941 года.
Исторический СССР пришёл к большой войне не с тем населением, которое Россия могла бы иметь при меньших потерях 1914–1923 годов.
Следовательно, демографическая политика и гуманность раннего государства имеют прямую военно-экономическую стоимость через двадцать лет.
62. Утрата трудоспособного населения
Смерть ребёнка и смерть квалифицированного тридцатилетнего инженера одинаково трагичны морально.
Экономически структура потери различается.
Инженер уже содержит накопленные инвестиции:
детство;
школа;
институт;
практика;
опыт.
Он находится в наиболее производительном периоде жизни.
При этом гражданские войны и эпидемии непропорционально затрагивают людей трудоспособных возрастов:
солдат;
рабочих;
медиков;
железнодорожников;
беженцев;
участников мобилизаций.
Поэтому простой подсчёт населения недооценивает экономическую цену.
Нужно считать потерянные трудовые годы.
Для условного человека двадцати пяти лет, который при мирном сценарии мог бы работать до шестидесяти, непосредственная потеря может составлять до тридцати пяти потенциальных трудовых лет.
Разумеется, это не означает, что каждый погибший обязательно работал бы все эти годы.
Нужны поправки на:
обычную смертность;
болезни;
участие в рабочей силе;
безработицу;
старение.
Но методологически именно так следует считать.
Если погиб миллион людей среднего возраста, национальная экономика потеряла не миллион человек.
Она могла потерять десятки миллионов человеко-лет будущего труда.
Именно эту величину мы затем будем капитализировать в пятом томе.
63. Потерянные рождения
Ещё сложнее считать тех, кто вообще не появился на свет.
В годы войны падает рождаемость.
Мужчины находятся на фронте.
Семьи разлучены.
Женщины откладывают рождение детей.
Недоедание снижает фертильность.
Смертность потенциальных родителей исключает будущие рождения.
Маркевич и Харрисон прямо указывают, что демографический кризис включал не только скачок смертности, но и падение рождаемости; их реконструкция 1914–1923 годов учитывает как рождения, так и смерти на сопоставимой территории.
Потерянное рождение нельзя считать так же, как смерть уже существовавшего человека.
Но в контрфактической демографии это необходимая величина.
Представим, что из-за войны в 1920 году не родилось 500 тысяч детей, которые родились бы при альтернативной траектории.
В 1941 году это 500 тысяч двадцатиоднолетних.
Рабочих.
Студентов.
Механиков.
Врачей.
Солдат.
Матерей будущего поколения.
Поэтому между политикой 1918 года и мобилизационными возможностями 1941-го существует связь, которую невозможно увидеть, если смотреть только на количество заводов.
Человеческий капитал имеет очень длинный производственный цикл.
Будущий рабочий 1941 года начинает «строиться» не первой пятилеткой.
Он рождается около 1920-го.
64. Цена одного погибшего человека в будущих человеко-годах
Здесь мы можем сформулировать один из центральных расчётных методов всего пятитомника.
Обычная история считает:
погиб один человек.
Экономическая история должна спросить:
сколько будущего исчезло вместе с ним?
Условный пример.
Человеку 30 лет.
Без кризиса он имеет вероятную продолжительность экономически активной жизни ещё 25 лет.
Пусть средняя ожидаемая производительность его труда сегодня равна единице.
Но по мере индустриализации она растёт.
Через десять лет его труд может давать не единицу, а полторы.
Если это инженер или мастер, к его собственному продукту добавляется влияние на производительность других.
Если он обучает учеников — ещё один эффект.
Если содержит семью — существует потребительский спрос.
Если платит налоги — государственный доход.
Если имеет детей — демографическое продолжение.
Поэтому реальная стоимость жизни для экономики состоит минимум из пяти потоков:
личное производство;
создание человеческого капитала других;
будущее потребление;
налоговый вклад;
демографическое продолжение.
Разумеется, человеческая жизнь не может быть сведена к рублю.
Но государство, планирующее индустриализацию, обязано понимать материальную сторону собственной демографии.
И тогда язык «избыточного населения», «людей у нас много» или «лес рубят — щепки летят» становится не только нравственно страшным.
Он становится экономически безграмотным.
В стране ускоренной индустриализации нет дешёвого человека.
Каждый новый технологический уровень делает человека дороже.
Именно поэтому сохранение жизни должно стать одним из главных экономических преимуществ нашей альтернативной системы.
Часть V. Утраченная Россия людей
Если массовая смертность была количественным разрушением человеческого капитала, эмиграция стала его качественным отбором.
За границу уходили не только специалисты.
Эмиграция включала военных, казаков, крестьян, рабочих, семьи, чиновников, представителей национальных меньшинств и множество людей, которые просто пытались спастись от войны.
Однако первая большая послереволюционная эмиграция имела важную особенность:
среди неё была непропорционально велика доля образованных и профессиональных слоёв.
Современные исследования оценивают поток из бывшей Российской империи между 1917 и 1922 годами приблизительно в около двух миллионов человек, хотя точный подсчёт крайне труден из-за изменившихся границ, повторных миграций, репатриаций и неопределённости самого понятия «русский беженец». Уже в начале 1921 года международные организации насчитывали минимум 785 тысяч российских беженцев только в Европе; позднейшие исторические оценки общего числа первой волны колебались примерно от одного до нескольких миллионов.
Поэтому в книге мы не станем оперировать красивым, но ложным числом вроде:
«ровно два миллиона лучших людей России».
Ни «ровно», ни «лучших» доказать невозможно.
Но доказать можно другое:
страна потеряла огромную группу людей, среди которой высококвалифицированные кадры были представлены непропорционально сильно.
И экономическое значение этой потери было значительно выше её доли в населении.
65. Эмиграция после революции
Эмиграция проходила волнами.
Люди покидали страну после Октября.
После поражения отдельных белых армий.
После эвакуации Одессы, Крыма, Архангельска и других районов.
Уезжали через Финляндию и Прибалтику.
Через Польшу.
Через Чёрное море в Константинополь.
Через Сибирь в Китай.
Международное сообщество впервые столкнулось с проблемой массовой безгражданственности такого масштаба; именно российский беженский кризис стал одной из причин создания института Верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев и позднее знаменитого «нансеновского паспорта».
Экономически особенно важно различать бегство капитала и бегство человека.
Золото можно попытаться вернуть.
Завод можно национализировать.
Дом остаётся на территории государства.
Но если человек уехал, капитал переносится вместе с его головой.
Он оказывается в:
Берлине;
Праге;
Париже;
Белграде;
Харбине;
Нью-Йорке.
И с этого момента его производительность начинает работать на экономику другой страны.
Существует даже более неприятный эффект.
Часто эмигрант прибывает почти без материального имущества.
Принимающая страна получает профессионала без необходимости оплачивать его детство и образование.
Россия оплатила:
школу;
университет;
профессиональное становление.
Франция, США или Чехословакия получают уже готового специалиста.
С точки зрения национального баланса это своеобразный безвозмездный экспорт накопленного человеческого капитала.
66. Инженеры
Для индустриализирующейся России инженер был одним из наиболее дорогих видов капитала.
Его нельзя заменить простым увеличением количества рабочих.
Если на заводе пять тысяч рабочих и нет человека, способного правильно спроектировать производственный процесс, дополнительные пять тысяч рабочих могут дать очень небольшой эффект.
Хороший инженер воздействует на тысячи работников одновременно.
Поэтому эмиграция даже нескольких тысяч высококвалифицированных технических специалистов потенциально может быть важнее эмиграции значительно большего числа неквалифицированных людей.
И здесь у нас есть яркие индивидуальные примеры.
Игорь Сикорский до революции создал в России первые крупные многомоторные самолёты; Smithsonian отмечает, что российский «Илья Муромец» был первым серийно производившимся многомоторным самолётом. Сикорский покинул Россию в 1918–1919 годах, а затем в Соединённых Штатах основал собственную авиационную компанию, впоследствии ставшую одним из знаменитых центров американского авиастроения.
Это почти идеальная иллюстрация нашей концепции.
Россия потеряла не просто одного человека.
Она потеряла:
конструктора;
будущее КБ;
учеников;
компанию;
десятилетия последующих разработок.
Нельзя утверждать, что если бы Сикорский остался, все его американские достижения автоматически стали бы советскими.
Для этого требовалась бы соответствующая институциональная среда.
Но именно в этом и состоит наш вопрос:
какую среду следовало создать, чтобы такой человек хотел и мог работать в России?
Не обязательно сделать его большевиком.
Достаточно сделать Россию рациональным местом для реализации его инженерной амбиции.
67. Учёные
Наука пострадала одновременно от:
голода;
изоляции;
эмиграции;
репрессий;
разрушения нормальной университетской среды.
Современная периодика эпохи позволяет почувствовать масштаб почти непосредственно. В 1921 году Nature писала о тяжелейшем положении российских научных работников и необходимости зарубежной продовольственной помощи. В 1924 году журнал оценивал число русских научных работников, находившихся за границей после революции, примерно в 500 человек; часть эмигрировала, часть была выслана, часть погибла. Это современная событиям оценка, а не точная перепись, поэтому использовать её следует осторожно.
Пятьсот человек на фоне ста миллионов — статистически почти ничто.
Именно поэтому агрегатная демография способна скрывать катастрофу.
Представим пятьсот ведущих исследователей.
Каждый готовит десять сильных учеников.
Ученики создают лаборатории.
Лаборатории обучают следующие поколения.
Через двадцать лет первоначальные пятьсот превращаются уже в научную сеть из тысяч людей.
То есть потеря научного работника имеет геометрический характер.
Она обрывает ветвь дерева знаний.
Именно поэтому государство должно особенно тщательно отличать массовый трудовой ресурс от редкого носителя уникального знания.
Уголь можно добыть в следующем году.
Научную школу иногда нельзя купить вообще.
68. Врачи
Врач — один из самых недооценённых участников индустриализации.
Если врач спасает жизнь рабочему, он косвенно сохраняет его будущий выпуск.
Если лечит инженера — сохраняет инженерный капитал.
Если снижает младенческую смертность — создаёт будущую рабочую силу.
Если предотвращает эпидемию — защищает целый город.
Во время Гражданской войны врачи оказались внутри системы, испытывавшей катастрофическую перегрузку.
Тиф, холера, возвратный тиф, грипп, голодные болезни.
Одновременно разрушались поставки медикаментов, транспорт и нормальные профессиональные связи.
Мы уже видели, что только сыпной тиф мог унести 2–3 млн жизней в 1918–1922 годах.
Это означает, что хороший эпидемиолог или организатор санитарной службы потенциально обладал огромной предельной общественной производительностью.
Его нельзя оценивать только по зарплате.
Если одна санитарная программа спасает сто тысяч людей, её экономический эффект сравним с крупным промышленным проектом.
Поэтому гармоническая индустриализация должна ставить:
здравоохранение, санитарную инфраструктуру и эпидемиологию
в один ряд с электростанциями и железными дорогами.
Это инвестиции в один и тот же производительный капитал — человека.
69. Университетская профессура
Профессор — ещё более длинный капитал.
Его личная научная работа важна.
Но его главная производительность часто находится в учениках.
После революции университетская среда оказалась расколота.
Часть профессоров сотрудничала с новой властью.
Часть сопротивлялась.
Часть эмигрировала вместе с Белыми армиями.
Часть была выслана.
Исследования советского высшего образования фиксируют, например, уход десятков профессоров Казанского университета вместе с Чехословацким корпусом в 1918 году и эмиграцию значительной части преподавательского состава бывшего Варшавского университета, находившегося в Ростове, вместе с отступавшими Белыми в 1920 году.
В 1922 году произошла ещё одна символическая акция — высылка группы известных философов, профессоров и общественных интеллектуалов.
Но экономически важнее отдельных громких фамилий сам сигнал.
Университетский преподаватель должен понимать:
можно ли независимо мыслить;
можно ли спорить;
можно ли ошибаться;
можно ли преподавать теорию, которая политически неудобна.
И здесь существует тонкое различие между естественными науками и общественными дисциплинами.
Государство может полагать:
философская свобода не имеет отношения к станкам.
Но культура мышления плохо разделяется на отсеки.
Если человек привык искать правильный ответ, а не политически безопасный ответ, это свойство распространяется и на экономику, и на инженерию.
Система, которая обучает профессора угадывать желательный вывод, со временем получает инженера, который тоже учится угадывать.
А это уже промышленная проблема.
70. Предприниматели
Предпринимательская эмиграция особенно трудно измерима.
Потому что предприниматель может уехать без завода.
Физический капитал остаётся в России.
Но исчезает:
знание поставщиков;
понимание рынка;
кредитная репутация;
международные контакты;
опыт найма;
способность оценивать риск.
Можно представить фабриканта исключительно как человека, который получал прибыль от чужого труда.
Но если после его устранения государство вынуждено создать:
главк;
отдел снабжения;
отдел сбыта;
инвестиционную комиссию;
аппарат контроля;
систему планирования,
то становится очевидно: вместе с собственником исчезла функция, которую всё равно кто-то должен выполнять.
Мы уже видели, что в годы НЭПа советскому государству пришлось вновь легализовать частное предпринимательство в значительной части торговли и мелкого производства.
Это было косвенным признанием того, что распределённая предпринимательская функция необходима для восстановления хозяйства.
Гармоническая модель делает следующий шаг.
Не «терпеть» предпринимателя как временное зло.
А использовать его как поисковый алгоритм экономики.
Пусть он ищет новую экспортную нишу.
Пусть рискует собственным капиталом.
Если нашёл — государство масштабирует успех.
Если ошибся — убыток ограничен его предприятием, а не всем народным хозяйством.
Так частная инициатива превращается в инструмент социалистической стратегии развития, а не в её идеологического противника.
71. Банкиры и коммерсанты
Советская традиция особенно легко превращала торговца в символ паразитизма.
Он ничего не производит руками.
Купил дешевле.
Продал дороже.
Но международная торговля — чрезвычайно сложная компетенция.
Хороший коммерсант знает:
где покупатель;
какой сорт нужен;
какая упаковка требуется;
какая цена допустима;
когда сезон;
какие условия кредита;
кто надёжный посредник;
какой порт дешевле;
какая страна завтра введёт пошлину.
Именно эта компетенция нам жизненно необходима для будущей системы глобального супермаркетинга.
Если Россия выгоняет опытного экспортёра древесины, она теряет не только «капиталиста».
Она теряет человека, который знает в Голландии двадцать покупателей и понимает, почему один сорт доски продаётся там на 15% дороже другого.
Если уничтожается частный банк, исчезает не только собственность акционеров.
Исчезает сеть информации о тысячах клиентов.
Поэтому в альтернативной модели бывший коммерческий класс должен был быть не ликвидирован, а поставлен на службу экспортному рывку.
Хотите прибыль?
Получайте.
Но государство даёт наилучшие условия там, где вы:
открываете новый рынок;
продаёте товар более высокой переработки;
привозите технологию;
организуете совместное предприятие;
увеличиваете валютную выручку.
Тогда капиталистическая мотивация начинает работать на стратегическую задачу социалистического государства.
Это и есть гармонизация стимулов.
72. Управленцы
Управление — особый вид технологии.
Можно купить самый современный американский станок.
Но если производство плохо организовано, его производительность будет низкой.
Можно построить завод Ford.
Но без фордовской организации потоков, качества, снабжения, ремонта и управления получится только здание, похожее на завод Ford.
Именно поэтому дореволюционные директора, управляющие, бухгалтеры, инженеры организации производства и чиновники хозяйственных ведомств представляли собой капитал.
Не весь этот слой был эффективен.
Российская бюрократия имела тяжёлые недостатки.
Коррупция.
Медлительность.
Сословность.
Неэффективные процедуры.
Но рациональная революция должна использовать принцип:
сохранять функцию, меняя институт.
Плохого управляющего уволить.
Хорошего — сохранить.
Лучшего — поставить учить других.
Политическая революция часто действует противоположно:
оценивает биографию раньше компетенции.
Но именно сложная индустриальная система требует особенно точного отбора людей по способности, а не по происхождению.
Следовательно, одним из первых суперинститутов нашей альтернативы должен стать национальный кадровый аудит:
кто что умеет;
какие проекты вёл;
какие языки знает;
какие иностранные технологии освоил;
кого может обучить.
Вместо списка:
«бывшие».
Нужен список:
«способности страны».
73. Офицеры
Эмиграция офицерского корпуса имела особое значение.
Поражение Белых армий вывело за пределы России десятки тысяч профессиональных военных, а вместе с семьями и гражданскими беженцами эвакуации с Юга и из Крыма стали одним из крупнейших потоков русской эмиграции. Международные источники начала 1920-х фиксируют сотни тысяч беженцев на Балканах, в Константинополе, Центральной Европе и на Дальнем Востоке.
Разумеется, не каждый белый офицер согласился бы служить большевистскому государству даже при самой умеренной политике.
Но сам исторический опыт Красной армии показывает, что значительная часть бывших царских офицеров действительно пошла на службу Советской России.
Следовательно, профессиональная интеграция старого корпуса была возможна.
Для альтернативной модели нужен другой символический контракт:
вы служите не партии.
вы служите России.
Правительство может быть социалистическим.
Офицер может быть монархистом в личных убеждениях.
Но пока он соблюдает присягу государству и профессионально исполняет службу, политическая биография не должна автоматически лишать страну его знаний.
Особенно это относится к:
штабистам;
артиллеристам;
инженерам;
связистам;
военным железнодорожникам;
авиаторам;
специалистам снабжения.
Через двадцать лет — в 1941 году — именно накопленная профессиональная культура такого корпуса может иметь огромную стоимость.
74. Технические специалисты
Между инженером и рабочим существует огромный слой людей, без которых современная промышленность не работает.
Мастер.
Технолог.
Чертёжник.
Механик.
Лаборант.
Метролог.
Электрик.
Инструментальщик.
Машинист.
Наладчик.
Их легко потерять в статистике, потому что они не входят в биографические словари великих эмигрантов.
Но именно они делают возможной массовую индустрию.
Конструктор может создать прекрасный двигатель.
Если нет человека, способного правильно настроить станок для серийной детали, двигателя не будет.
Профессор может разработать новую технологию.
Если мастер не способен поддерживать режим процесса на производстве, лабораторный успех не превращается в миллион изделий.
Поэтому человеческий капитал имеет пирамиду:
учёный ; инженер ; технолог ; мастер ; квалифицированный рабочий.
Удалить один слой — и вся система теряет эффективность.
Гражданская война разрушала эту пирамиду всеми возможными способами:
смертью;
мобилизацией;
голодом;
эмиграцией;
уходом из города в деревню;
разрывом профессионального обучения.
И именно этот средний слой, вероятно, будет труднее всего реконструировать количественно.
Но его нельзя игнорировать.
75. Эффект разрыва инженерных школ
Представим инженерную школу как цепь:
учитель ; ученик ; проект ; опыт ; следующий ученик.
Если разрыв произошёл в одном месте, последствия распространяются на десятилетия.
Например, Россия имела перед Первой мировой войной авиационную школу.
Сикорский.
Григорович.
Жуковский.
Чаплыгин.
Заводы.
Военная авиация.
«Илья Муромец».
Не всё это исчезло после революции — напротив, значительная часть специалистов осталась и впоследствии создавала советскую авиацию.
И это особенно важно.
Советские достижения позднейших лет являются доказательством ценности сохранённых дореволюционных школ.
Следовательно, мы можем задать почти экспериментальный вопрос:
если сохранённая часть инженерной школы дала такой результат, что могла дать сохранённая школа целиком?
Это гораздо сильнее фантазии.
Мы сравниваем не СССР с вымышленным миром.
Мы сравниваем:
сохранённую ветвь человеческого капитала
с
утраченной ветвью того же дерева.
Так должен строиться большой раздел пятого тома.
76. Потеря наставников и межпоколенческой передачи знаний
Высшее образование часто считают фабрикой дипломов.
Но инженерная культура передаётся иначе.
Студент заканчивает институт.
Он ещё не выдающийся инженер.
Он приходит в КБ.
Садится рядом с человеком, который двадцать лет проектировал машины.
Учится видеть ошибку.
Учится понимать материал.
Учится чувствовать производство.
Через десять лет сам становится наставником.
Именно поэтому ускоренное создание университетов не полностью компенсирует потерю старых специалистов.
Можно за пять лет увеличить выпуск инженеров втрое.
Но невозможно приказом увеличить втрое число опытных наставников.
Это один из главных ограничителей ускоренной индустриализации.
И здесь гармоническая система получает огромное потенциальное преимущество перед системой разрушения.
Она не обязана выбирать:
старый инженер или молодой рабочий, выдвинутый революцией.
Ей нужны оба.
Старый инженер обучает молодого.
Молодой получает социальный лифт.
Система соединяет:
старую компетенцию + новую массовую мобильность.
Вот это и есть настоящая революция развития.
Не заменить один человеческий слой другим.
А умножить один на другой.
77. Человек как невосполнимый основной капитал
Теперь можно сформулировать центральное положение первого тома.
В обычной бухгалтерии человек не записан в основные фонды.
Завод — да.
Станок — да.
Локомотив — да.
Инженер — нет.
Но экономически это абсурд.
Станок без человека имеет стоимость металлолома.
Человек способен:
создать станок;
улучшить станок;
обучить другого человека;
спроектировать новый завод.
Следовательно, в индустриализирующейся экономике человеческий капитал является капиталом более высокого порядка, чем значительная часть физического капитала.
Особенно редкий квалифицированный человек.
Поэтому альтернативное советское государство должно было иметь почти буквальную доктрину сохранения человеческого капитала.
Во время голода — особые пайки для критически важных специалистов.
Не как привилегию класса.
А как защиту общественного капитала.
Во время мобилизации — бронирование инженеров, железнодорожников, врачей, технологов.
Во время политического конфликта — презумпцию профессиональной полезности, пока не доказано конкретное преступление.
Для эмигрантов — программы возвращения.
Для иностранных специалистов — высокие зарплаты.
Для учёных — связь с мировой литературой и лабораториями.
Для инженеров — возможность создавать собственные школы.
Для предпринимателя — возможность зарабатывать, если его прибыль возникает из роста национального производства.
Это не гуманизм вместо индустриализации.
Это гуманизм как индустриальная технология.
78. Сколько будущего производства могла потерять Россия вместе с людьми
На этом этапе мы ещё не можем дать окончательное число.
И не должны.
Фраза:
«революция лишила Россию X триллионов рублей будущего ВВП»
без полноценной модели была бы пропагандой, а не исследованием.
Но мы уже можем сформулировать, как это число будет получено.
Для каждого вида демографической потери в пятом томе будет рассчитан отдельный поток.
Первый поток — преждевременная смерть
Для каждой возрастной группы:
число избыточных смертей ; ожидаемые оставшиеся трудовые годы ; ожидаемая производительность.
Второй — потерянные рождения
дефицит рождений ; вероятность дожития до трудоспособного возраста ; ожидаемая будущая производительность.
Третий — эмиграция
число эмигрантов ; профессиональная структура ; оставшиеся трудовые годы.
Но здесь необходимо учитывать, что часть эмигрантов могла вернуться, часть была бы экономически неактивна и часть в любом случае находилась бы в оппозиции государству.
Четвёртый — потеря квалификации
Инженера нельзя оценивать средней производительностью рабочего.
Нужен коэффициент человеческого капитала.
Но его нельзя произвольно придумать.
Он должен быть выведен из исторических заработков, производительности предприятий, ценности инженерных решений и международных аналогов.
Пятый — межпоколенческий эффект
Наставник создаёт специалистов.
Предприниматель создаёт фирму.
Профессор — научную школу.
Эта часть будет оцениваться особенно консервативно, чтобы не получить фантастические числа.
Шестой — потерянный внутренний спрос
Погибший человек не только не производит.
Он не покупает:
еду;
ткань;
мебель;
автомобиль;
дом;
электроэнергию.
Следовательно, меньшая численность населения уменьшает масштаб внутреннего рынка.
А меньший рынок означает меньшую серию.
Меньшая серия — более высокую себестоимость.
То есть демографические потери бьют по индустриализации дважды:
сначала по предложению труда;
затем по спросу.
И наконец — военный эффект.
Человек, сохранённый в 1920 году, к 1941-му имеет на двадцать один год больше опыта.
Это может быть:
инженер высшей квалификации;
директор завода;
авиаконструктор;
полковник;
профессор;
мастер;
врач;
пилот.
Или его двадцатилетний сын.
Поэтому связь между Гражданской войной и войной 1941 года проходит не только через разрушенные рельсы и заводы.
Она проходит через отсутствующих людей.
И вот здесь становится особенно понятен смысл выражения:
Утраченная Россия людей
Речь не идёт о мифической «России, которую мы потеряли», где все эмигранты были гениями, все предприниматели — филантропами, а все офицеры — безупречными патриотами.
Такой России никогда не существовало.
Среди уехавших были:
посредственные;
реакционеры;
авантюристы;
люди, которые никогда не приняли бы новую власть.
Среди оставшихся было множество выдающихся специалистов, учёных и инженеров, без которых последующий советский рывок был бы невозможен.
И это принципиально важно признать.
Но именно успех оставшихся позволяет особенно остро поставить вопрос об уехавших и погибших.
Советская Россия сумела создать великие научные и инженерные школы, используя лишь ту часть человеческого капитала, которая пережила революцию, войну, голод и эмиграцию.
Следовательно, вопрос нашей книги звучит не:
«могла ли другая Россия создать талантливых людей?»
Таланты уже были.
Вопрос другой:
какую дополнительную мощь получила бы страна, если бы не уничтожала, не выталкивала и не теряла столь значительную часть уже накопленного человеческого капитала, а поставила его на службу собственному развитию?
Международная история даёт особенно наглядный ответ на индивидуальном уровне.
Сикорский уезжает и строит авиационную компанию в Соединённых Штатах.
Сотни российских научных работников оказываются за рубежом; уже Nature 1924 года фиксировала примерно пятьсот таких исследователей.
Первая эмиграционная волна имела непропорционально высокую концентрацию образованной культурной и профессиональной элиты.
К 1921 году проблема русских беженцев настолько велика, что становится международным вопросом Лиги Наций.
И одновременно сама советская власть в начале НЭПа обнаруживает, что для восстановления экономики ей снова необходимы:
бизнесмен;
врач;
чиновник;
офицер;
техническая интеллигенция.
Исследования русской эмиграции и раннего НЭПа прямо отмечают это противоречие: советскому государству пришлось искать способы привлечь профессиональные слои к сотрудничеству, потому что без них нормальное функционирование институтов было невозможно.
И в этом заключена одна из величайших ироний первых лет революции.
Людей сначала классифицировали как наследие старого мира.
А затем выяснилось, что без значительной части этого наследия невозможно построить новый мир.
Россия потеряла не только население.
Она потеряла время.
Потеряла связь поколений.
Потеряла часть школ.
Потеряла международные деловые сети.
Потеряла людей, способных учить других людей.
И, возможно, именно здесь находится наиболее крупная — и наименее видимая — экономическая цена революционной эпохи.
Разрушенный завод можно показать на фотографии.
Непостроенный завод сфотографировать невозможно.
Погибшего инженера можно внести в список.
Его несозданную машину — нет.
Эмигрировавшего профессора можно посчитать.
Его неродившуюся научную школу — значительно труднее.
Именно поэтому обычная статистика систематически недооценивает цену разрушения человеческого капитала.
В следующей части нам предстоит увидеть обратную сторону процесса.
После катастрофы государство начнёт возвращать:
рынок;
деньги;
торговлю;
частную инициативу;
материальный интерес;
и даже формы сотрудничества с иностранным капиталом.
То есть начнёт восстанавливать многие механизмы, которые несколькими годами ранее пыталось уничтожить.
И это станет одним из самых важных естественных экспериментов нашего исследования:
если восстановление рыночных и профессиональных институтов оживляет страну после 1921 года, насколько сильнее могла бы быть Россия, если бы значительную часть этих институтов не пришлось сначала разрушать?
*******
Гармоническая соц. индустриализация 1917-1941. -1
© Copyright: Вадимир Петросян, 2026
Свидетельство о публикации №226081401982
Свидетельство о публикации №226081401982
Рецензии