Гармоническая соц. индустриализация 1917-1941. -2

В.К. Петросян (Вадимир). Гармоническая социалистическая индустриализация 1917-1941 гг. Альтернативный взгляд. В 5-ти тт. Том 2


ТОМ II

ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ

Форсированная индустриализация 1924–1941 гг.: достижения, диспропорции и цена мобилизационной модели

Аннотация

Второй том посвящён самому сильному аргументу в защиту советской экономической системы — сталинской индустриализации.

Если первый том исследует разрушение хозяйственного и человеческого потенциала России в 1917–1924 годах, то второй ставит значительно более трудный вопрос:

что именно было построено после этого разрушения — и какой ценой?

К концу 1920-х годов перед СССР действительно стояла проблема исторического масштаба.

Страна оставалась значительно менее производительной и технологически оснащённой, чем ведущие индустриальные державы.

Не хватало станков.

Двигателей.

Автомобилей.

Тракторов.

Электроэнергии.

Химической промышленности.

Современного машиностроения.

Приборов.

Высококачественных сталей.

Инженеров и квалифицированных рабочих.

Особенно остро стояла проблема обороны.

Будущая большая европейская война уже переставала быть отвлечённой возможностью.

СССР действительно требовалась быстрая индустриализация.

Поэтому этот том не строится на удобном утверждении:

«форсированная индустриализация была вообще не нужна».

Она была нужна.

Спор начинается в другом месте.

Была ли необходима именно та форма индустриализации, которая сложилась в СССР в конце 1920-х — 1930-е годы?

Нужно ли было для строительства современной промышленности проводить насильственную коллективизацию?

Нужно ли было разрушать значительную часть самостоятельного крестьянского хозяйства?

Нужно ли было извлекать ресурсы из деревни методами чрезвычайного административного давления?

Был ли голод неизбежной ценой ускорения?

Можно ли было получить необходимую иностранную валюту иначе?

Насколько эффективно использовались огромные инвестиционные ресурсы?

Какую часть советского промышленного рывка обеспечили собственные разработки, а какую — западные технологии, оборудование, лицензии, проекты и специалисты?

Что дала государственная концентрация ресурсов?

И что она одновременно уничтожила?

Это центральные вопросы второго тома.

Мы не будем отрицать достижения сталинской индустриализации.

Напротив, их необходимо описать максимально полно.

СССР создал новые металлургические центры.

Энергетику.

Угольную базу.

Тракторную промышленность.

Автомобилестроение.

Тяжёлое машиностроение.

Станкостроение.

Химию.

Авиационную промышленность.

Новые промышленные города.

Систему массового технического образования.

Крупный военно-промышленный комплекс.

Страна приобрела способность производить в огромных масштабах те виды промышленной продукции, без которых современная война была невозможна.

К 1941 году это имело колоссальное значение.

Поэтому критика сталинской модели, построенная только на перечислении её человеческих потерь, недостаточна.

Сильнейший аргумент её защитников звучит иначе:

страна получила тяжёлую промышленность и оборонную базу тогда, когда исторического времени почти не оставалось.

Этот аргумент будет рассмотрен в книге в его наиболее сильной форме.

Мы специально поставим перед альтернативной моделью самые неудобные вопросы.

Откуда взять капитал?

Откуда взять валюту?

Кто профинансирует тяжёлую промышленность?

Как покупать иностранные станки?

Как заставить инвестиции идти не только в выгодные потребительские отрасли, но и в металлургию, энергетику, химию, машиностроение и оборону?

Как обеспечить темпы, если рынок развивается слишком медленно?

Что делать в условиях международной изоляции?

Как подготовиться к войне?

И только после этого будет поставлен главный вопрос:

можно ли было добиться сопоставимого или большего индустриального результата быстрее, эффективнее и с меньшими человеческими потерями?

Второй том поэтому является не обвинительным актом против индустриализации.

Он представляет собой экономический аудит её исторической модели.

Мы будем различать:

результат и способ его получения;

физический выпуск и экономическую эффективность;

валовое производство и производительность;

созданный капитал и уничтоженный капитал;

мобилизационную способность и качество повседневной экономики.

Потому что миллион тонн дополнительной стали — реальное достижение.

Но для оценки индустриализации недостаточно спросить, сколько стали произведено.

Необходимо спросить:

сколько труда потребовалось для её производства;

сколько капитала;

сколько импортного оборудования;

какова её себестоимость;

каково качество;

во что она превращена;

сколько производительности создано на один вложенный рубль;

и какой альтернативный продукт страна могла произвести теми же ресурсами.

Именно поэтому в центре второго тома окажется проблема эффективности мобилизационной экономики.

Государство, способное административно направить металл, людей и деньги в одну точку, обладает огромной силой концентрации.

Оно может строить быстрее, чем децентрализованная система, если необходимо любой ценой создать конкретный объект.

Но концентрация имеет обратную сторону.

Если центральное решение ошибочно, ошибка также масштабируется.

Если предприятие не несёт полноценной ответственности за убыток, неудачный проект может продолжать потреблять ресурсы.

Если главным показателем становится валовый выпуск, появляется стимул производить больше тонн, метров и штук даже тогда, когда качество и полезность продукции недостаточны.

Если потребитель практически не влияет на производителя, исчезает один из важнейших внешних критериев качества.

Если план составляется в натуральных показателях, возникает постоянная борьба за фонды, лимиты, сырьё и оборудование.

Отсюда рождаются характерные явления будущей советской экономики:

дефицит;

штурмовщина;

перекос в сторону количества;

скрытые резервы предприятий;

завышенные заявки;

мягкие бюджетные ограничения;

слабая обратная связь между качеством изделия и судьбой производителя.

Но эти недостатки нельзя просто противопоставить великолепно работающему рынку.

Историческая Россия не располагала таким рынком.

Крупная тяжёлая индустриализация действительно требовала сильного государства.

Поэтому альтернативой сталинской модели в нашей книге станет не экономический либерализм.

А другая система государственного развития.

И именно для её построения во втором томе особенно важно выяснить, откуда реально взялась сталинская индустриальная мощь.

Запад внутри советской индустриализации
Один из центральных сюжетов тома — технологические отношения СССР с капиталистическим миром.

Советская индустриализация часто представляется как грандиозный автономный рывок плановой экономики.

Но действительность была значительно сложнее.

Советский Союз массово закупал зарубежные:

станки;

оборудование;

технологические линии;

патенты;

лицензии;

проекты предприятий;

инженерные услуги.

Американские, германские и другие иностранные компании участвовали в создании или технологическом оснащении важнейших советских производств.

Советские инженеры учились за рубежом.

Иностранные инженеры работали в СССР.

Значительная часть ускорения была достигнута потому, что Советский Союз покупал уже накопленный индустриальный опыт более развитых стран.

Это не уменьшает советское достижение.

Напротив.

Умение быстро освоить чужую технологию является самостоятельной способностью государства.

Но отсюда возникает принципиальный вопрос нашей альтернативы:

если сотрудничество с западными капиталистическими компаниями всё равно оказалось необходимым для сталинской индустриализации, почему не сделать технологический импорт системным инструментом развития значительно раньше?

Почему ждать конца 1920-х?

Почему не использовать конкуренцию американских, германских, британских, французских и итальянских фирм за российский рынок уже с начала 1920-х годов?

Почему покупать только станок, если можно одновременно получить:

станок;

патент;

инженера;

школу организации производства;

сервис;

маркетинговую сеть;

совместное предприятие?

Именно здесь второй том впервые непосредственно подводит нас к будущей Глобальной системе технологического опережения.

Деревня как источник индустриального накопления
Одним из самых острых вопросов станет финансирование индустриализации.

Советское государство не располагало огромными свободно конвертируемыми финансовыми ресурсами.

Для покупки иностранного оборудования требовалась валюта.

Одним из важнейших источников экспортных поступлений являлась сельскохозяйственная продукция.

Отсюда возникала крайне жёсткая проблема:

как получить товарный хлеб и экспортную валюту из страны, где большая часть производства находится в руках миллионов крестьянских хозяйств?

Сталинская модель решала эту задачу через радикальное изменение отношений собственности и власти в деревне.

Коллективизация позволяла государству значительно сильнее контролировать произведённый продукт.

Но одновременно она нанесла огромный удар по системе стимулов и сопровождалась:

раскулачиванием;

насилием;

массовыми перемещениями;

резким сокращением поголовья скота;

хозяйственной дезорганизацией;

голодом начала 1930-х годов.

Здесь особенно важно избежать упрощения.

Мы не будем строить объяснение голода по формуле:

«правительство сознательно решило убить миллионы людей ради экспорта зерна».

Историческая реальность сложнее.

Необходимо разделить:

неурожай и природные условия;

последствия коллективизации;

падение стимулов;

государственные заготовки;

принудительные изъятия;

ограничения миграции;

продовольственное распределение;

экспорт;

и решения центральной власти.

Только после такого разложения можно оценивать ответственность и экономический механизм катастрофы.

Но для нашей альтернативы ещё важнее следующий вопрос:

существовал ли другой источник валюты?
Именно здесь появляется центральная формула второй половины тома:

ЭКСПОРТ ВМЕСТО ГОЛОДА
Речь не идёт о том, что СССР мог отказаться от сельскохозяйственного экспорта полностью.

Речь о другом.

Зачем продавать тонну относительно дешёвого сырья, если та же тонна после переработки приносит значительно больше валюты?

Почему экспортировать круглый лес вместо пиломатериала?

Пиломатериал вместо фанеры?

Металл вместо крепежа?

Проволоку вместо инструмента?

Нефть вместо оборудования для добычи нефти?

Почему главным валютным ресурсом индустриализации должен быть продукт, отнятый у голодной деревни, если население той же деревни может быть превращено в производителя экспортной добавленной стоимости?

Из этого возникает альтернативный механизм накопления:

сырьё + труд + переработка ; экспортный товар ; валюта ; импортная технология ; более сложное производство ; более дорогой экспорт.

Так строится технологическая лестница.

Лес превращается в фанеру.

Фанера — в элементы конструкций.

Металл — в крепёж.

Крепёж — в инструмент.

Инструмент — в сельскохозяйственные машины.

Машины — в станки.

Станки — в производственные линии.

Двигатель — в генератор.

Генератор — в комплексную энергетическую систему.

С каждым этажом растёт не только валютная цена товара.

Растёт технологическая компетенция страны.

Именно поэтому в книге будет введён ещё один показатель:

совокупный развивающий эффект экспортного рубля.

Один доллар валютной выручки от сырья и один доллар от сложного изделия формально одинаковы.

Но экономически они совершенно различны.

Первый может оставить после себя добычу и транспорт.

Второй дополнительно оставляет:

инженеров;

станки;

стандарты;

контроль качества;

организацию производства;

международный маркетинг;

технологическую школу.

Таким образом, задача индустриализации состоит не только в максимизации валютной выручки.

Она состоит в максимизации количества будущего развития, которое страна получает вместе с этой выручкой.

Индустриализация и человек
Вторая фундаментальная линия тома — человеческая цена мобилизации.

Сталинская экономика сумела направить огромную часть национального продукта в инвестиции.

Но человек в такой системе часто рассматривался прежде всего как ресурс выполнения плана.

Крестьянин — источник продовольствия и рабочей силы.

Рабочий — исполнитель нормы.

Инженер — технический специалист, одновременно находящийся под политическим подозрением.

Руководитель — человек, отвечающий не только за производственную ошибку, но потенциально и за политически истолкованную неудачу.

В 1930-е годы к этому добавляются массовые репрессии.

Для нашего исследования это важно не только как нравственная проблема.

Страх имеет собственную экономику.

Он способен усиливать дисциплину.

Но способен уничтожать инициативу.

Он может заставить директора выполнить приказ.

Но также заставляет директора скрывать проблему.

Он может подавить сопротивление.

Но может сделать профессиональный спор опасным.

Особенно разрушителен страх в инженерной и научной среде.

Технологическое опережение требует права сказать:

существующая конструкция неправильна.

план завышен.

технология не работает.

проект нужно закрыть.

Если такие слова опасны, государство получает не объективную информацию, а информацию, которую начальство хочет услышать.

И тогда политическая вертикаль начинает производить информационный шум.

Поэтому репрессии будут рассмотрены во втором томе не отдельной моральной вставкой, а как фактор:

производительности;

качества управления;

инноваций;

сохранения институциональной памяти.

Главная проверка сталинской модели
Во второй половине тома мы сознательно построим самую сильную защиту сталинской индустриализации, какую позволяют исторические данные.

Возможно, у СССР действительно не было времени.

Возможно, мировой рынок не дал бы стране необходимого капитала.

Возможно, добровольное накопление происходило бы слишком медленно.

Возможно, без концентрации ресурсов невозможно было бы создать тяжёлую промышленность требуемого масштаба.

Возможно, угроза войны оправдывала приоритет обороны над потреблением.

Возможно, рынок действительно не смог бы самостоятельно построить Магнитогорск, крупную энергетику и полноценный военно-промышленный комплекс в необходимые сроки.

Все эти аргументы будут приняты всерьёз.

И только затем поставлен решающий вопрос:

даже если государственная концентрация ресурсов была необходима — следовало ли из этого, что необходимы коллективизация, массовое принуждение, чрезвычайное изъятие сельскохозяйственного продукта, террор и предельная централизация миллионов микроэкономических решений?

Вот здесь и проходит настоящая граница между сталинской и гармонической индустриализацией.

Мы не противопоставляем:

государство — рынку.

Мы спрашиваем:

что именно должен делать государственный центр, а что лучше оставить распределённому экономическому выбору?

Государство действительно должно решить:

нужна стране авиационная промышленность или нет.

Нужно ли развивать станкостроение.

Нужно ли строить электростанции.

Какие технологии являются стратегическими.

Сколько ресурсов направить в оборону.

Но государству совсем не обязательно решать:

какой формы должен быть каждый табурет;

сколько сапог отправить конкретному магазину;

какой модели гвоздь выгоднее производить;

где предприниматель обнаружит новую экспортную нишу.

Из этого постепенно возникает принцип будущего третьего тома:

государство управляет направлениями и параметрами, а не миллионами хозяйственных микрорешений.
Это и будет параметрическое планирование.

Два результата индустриализации
К финалу второго тома перед читателем должны оказаться два баланса.

Первый — бесспорные достижения исторического СССР.

Промышленная база была создана.

Техническое образование расширено.

Миллионы людей получили новую квалификацию.

Возникли новые отрасли.

Страна обладала к 1941 году совершенно иными промышленными возможностями, чем двадцать лет назад.

Игнорировать это означает не исследовать историю, а спорить с ней.

Но рядом появляется второй баланс.

Какой ценой?

Сколько людей погибло?

Сколько рождений было потеряно?

Как изменилась производительность сельского хозяйства?

Какова была эффективность капитальных вложений?

Сколько импортного оборудования потребовалось?

Какой частью валютных ресурсов пришлось платить за технологическую зависимость?

Какой могла быть альтернативная экспортная выручка?

Сколько внутреннего спроса было потеряно из-за бедности деревни?

Сколько специалистов потеряла система репрессий?

Каков был разрыв между валовым промышленным ростом и ростом благосостояния человека?

И наконец:

сколько дополнительной индустриальной мощности могла бы получить страна, если бы люди не являлись расходным материалом индустриализации, а рассматривались как её главный воспроизводимый капитал?

Именно поэтому второй том называется:

«Великий перелом»
Перелом действительно был великим.

Он изменил структуру экономики.

Географию промышленности.

Социальную структуру.

Образование.

Военную мощь.

Саму скорость преобразования страны.

Но слово «великий» не должно автоматически означать «оптимальный».

Можно совершить гигантское преобразование — и одновременно заплатить за него значительно больше необходимого.

Можно создать миллион тонн стали — и при другой системе из тех же ресурсов создать полтора миллиона.

Можно получить валюту от зерна — и получить больше валюты от переработанного товара.

Можно мобилизовать крестьянина административно — и получить меньше продукта, чем от крестьянина, заинтересованного производить.

Можно построить завод иностранного проекта — а можно превратить иностранного партнёра в постоянную школу технологического опережения.

Можно создать мощный ВПК за счёт гражданской экономики.

А можно развивать гражданскую и военную промышленность как две взаимно усиливающие части одной технологической системы.

Именно здесь второй том передаёт эстафету третьему.

Первый том показал, что Россия потеряла в Великом разрыве.

Второй покажет, что СССР сумел построить после него и какой ценой.

Но критика исторической модели имеет смысл только тогда, когда существует другая.

Поэтому следующий вопрос неизбежен:

если отказаться одновременно и от дореволюционной экономической инерции, и от сталинской мобилизационной модели — как должна быть устроена сама машина ускоренного развития?

Как соединить:

государство и рынок;

план и прибыль;

социальную справедливость и материальный стимул;

национальную стратегию и предпринимательский поиск;

иностранный капитал и технологический суверенитет;

гражданскую промышленность и ВПК;

экспорт и внутреннее благосостояние;

быстрое заимствование и собственное опережение?

Ответом станет Том III — «Машина опережающего развития».

А центральный вывод Тома II должен прозвучать предельно ясно:

Исторический СССР доказал, что Россия способна за короткий срок создать гигантскую промышленную мощь. Но само существование этой мощи ещё не доказывает, что способ её создания был единственно возможным или экономически оптимальным.

Именно это мы и будем проверять.

Не отрицая индустриализацию — искать более сильную индустриализацию.
Не отрицая государство — искать более умное государство.
Не отрицая мобилизацию — искать систему, которая мобилизует прежде всего интерес, знание и производительность.
Не изъятие ради развития — а воспроизводство ради развития.

И тогда главный вопрос второго тома можно выразить одной строкой:

Можно ли было построить к 1941 году более сильный СССР, заплатив за его строительство меньшим количеством человеческих жизней, разрушенного капитала и потерянного будущего?

********

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи).

*********

ТОМ II

ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ

Форсированная индустриализация 1924–1941 гг.: достижения, диспропорции и цена мобилизационной модели
Введение. Почему СССР действительно нуждался в индустриализации
Первый том закончился вопросом, от которого нельзя уклониться.

Допустим, значительной части разрушения 1917–1921 годов можно было избежать.

Допустим, крестьянству можно было оставить рынок.

Инженеров — сохранить.

Предпринимателей — использовать.

Банки — не уничтожать, а перестроить.

Иностранный капитал — привлекать.

Экспорт — развивать.

Но что дальше?

Можно ли было на этой основе создать индустриальную державу достаточно быстро?

Или в какой-то момент Россия всё равно столкнулась бы с необходимостью сделать то, что сделал Сталин: резко ограничить текущее потребление, сконцентрировать инвестиции в руках государства, направить ресурсы в тяжёлую промышленность и заставить экономику совершить промышленный скачок в максимально короткий срок?

Это значительно более серьёзный вопрос, чем вопрос о революционном разрушении.

Потому что здесь сталинская модель имеет сильный исторический аргумент.

Она действительно построила огромную промышленность.

К концу 1930-х годов СССР был совершенно другой экономикой, чем в конце НЭПа. Доля промышленности в национальном доходе выросла, сельское хозяйство потеряло прежнее доминирующее положение, появились новые отрасли машиностроения, резко увеличилось производство электроэнергии, а инвестиционная доля национального продукта выросла. По реконструкции, основанной на данных Дэвиса, Харрисона и Уиткрофта, промышленность давала около 20,4% национального дохода в 1928 году и 32,8% в 1940-м; производство электроэнергии выросло примерно с 5 до 48,3 млрд кВт·ч.

Это не пропагандистская иллюзия.

Индустриальный переворот действительно произошёл.

Следовательно, если мы собираемся доказывать превосходство другой модели, недостаточно сказать:

коллективизация была жестокой;

репрессии были преступны;

уровень жизни оказался ниже желаемого.

Всё это важно, но не отвечает на главный аргумент защитника сталинской системы:

А каким другим способом вы собирались построить заводы, электростанции, станки, тракторы, авиацию и оборонную промышленность до того, как началась большая война?

И вот на этот вопрос наша альтернативная модель обязана ответить.

Не моралью.

Не лозунгом.

Не пожеланием.

А:

капиталом;

валютой;

технологиями;

людьми;

экспортом;

инвестициями;

конкретными производствами;

и временем.

Поэтому второй том начинается с защиты необходимости индустриализации.

Не сталинской формы индустриализации.

А самой необходимости ускорения промышленного развития СССР.

Это принципиальное различие.

1. Военная угроза
Позднейшая история создаёт опасную оптическую иллюзию.

Мы знаем, что произошло 22 июня 1941 года.

Человек 1925 года этого не знал.

Следовательно, нельзя рассуждать так, будто руководство СССР уже в середине 1920-х располагало точным календарём будущей германской агрессии.

В 1927 году возник знаменитый советский «военный испуг». Но современные исследования показывают: немедленного согласованного нападения великих держав на СССР тогда не готовилось, и само советское руководство понимало, что непосредственная война маловероятна. В тот момент главные долгосрочные опасения связывались не с демократической Веймарской Германией, которая сохраняла сравнительно нормальные отношения с Москвой, а с Польшей, Финляндией, Францией и Японией. Однако именно кризис 1927 года усилил убеждение Сталина в необходимости ускоренной военно-промышленной модернизации.

Это важная поправка.

Угроза была реальной как стратегическая проблема, но не настолько непосредственной, как её иногда изображают задним числом.

Именно поэтому в конце 1920-х ещё существовало пространство для выбора экономической стратегии.

Но это пространство не было бесконечным.

Советские руководители имели веские основания опасаться будущего военного столкновения. Страна уже пережила иностранную интервенцию в годы Гражданской войны. Её отношения с крупнейшими капиталистическими государствами оставались нестабильными. В 1927 году после налёта британской полиции на помещения советской торговой организации ARCOS англо-советские дипломатические отношения были разорваны, что дополнительно усилило ощущение внешнеполитической уязвимости.

А в начале 1930-х ситуация начала объективно ухудшаться.

Япония становилась всё более серьёзным противником на Дальнем Востоке.

В Германии в 1933 году к власти пришёл Гитлер.

Теперь угроза переставала быть абстрактной.

Марк Харрисон прямо отмечает, что советская подготовка к большой войне началась ещё в 1920-е годы, а в начале 1930-х опасность со стороны милитаристской Японии и нацистской Германии заставила руководство всё больше подчинять экономические приоритеты внешней безопасности.

Отсюда следует первый вывод.

Советской России недостаточно было просто добиться роста ВВП.

Она должна была создать специфический набор промышленных возможностей, без которого великая держава XX века не могла вести длительную войну.

Металлургию.

Энергетику.

Топливо.

Химию.

Транспорт.

Моторостроение.

Станкостроение.

Средства связи.

Приборостроение.

Авиационную промышленность.

Массовое машиностроение.

И главное — способность быстро увеличивать военный выпуск в случае необходимости.

Харрисон справедливо подчёркивает, что советская способность выдерживать войну зависела не только от специализированных оружейных заводов, но и от общего инженерного потенциала, стали, цветных металлов, топлива, химии, энергии и транспорта. Без этой широкой промышленной базы длительное противостояние с Германией было бы невозможно.

Следовательно, вопрос обороны нельзя свести к размеру Красной армии.

Армия, не имеющая за спиной индустриальной системы, быстро превращается в потребителя запасов, которые невозможно восполнить.

Современная война — это соревнование не армий, а воспроизводящих систем.

И в этом смысле необходимость ускоренной индустриализации СССР была совершенно реальной.

Но уже здесь возникает первое ограничение для сталинского аргумента.

Из того, что стране нужна промышленная база для войны, ещё не следует, что страна должна уничтожить значительную часть собственной сельскохозяйственной производительности или человеческого капитала, чтобы эту базу создать.

Оборона доказывает необходимость результата.

Она ещё не доказывает необходимость конкретного способа его получения.

2. Технологическое отставание
К 1928 году Советский Союз уже в значительной степени восстановил разрушенное хозяйство.

Но восстановление старого уровня не означало ликвидации технологического отставания.

Структура экономики оставалась преимущественно аграрной. В одной из реконструкций национального продукта сельское хозяйство в 1928 году обеспечивало около 48,3% национального дохода, тогда как промышленность вместе с добывающими отраслями и топливом — около 20,4%. Даже если отдельные оценки и определения категорий меняются, общий структурный вывод надёжен: СССР оставался значительно менее индустриальным, чем ведущие западные державы.

Но слово «отставание» следует понимать правильно.

Оно не означает:

в СССР ничего не умели производить.

Российская и советская промышленность имела сильные отрасли.

Существовали металлургия, нефтяная промышленность, локомотивостроение, тяжёлое машиностроение, электротехнические предприятия, авиационная и военная школы.

Проблема заключалась в плотности технологической системы.

Развитая индустриальная экономика отличается от отсталой не тем, что первая способна произвести одну сложную машину, а вторая нет.

Различие в том, насколько широко сложные технологии распространены по всему хозяйству.

Сколько станков приходится на тысячу работников?

Какова их точность?

Сколько типов подшипников производится серийно?

Есть ли собственная школа режущего инструмента?

Насколько широко используется электрический двигатель?

Сколько автомобилей обслуживает экономику?

Насколько стандартизированы детали?

Есть ли массовая промышленная метрология?

Как быстро завод способен заменить импортный узел отечественным?

Именно здесь отставание СССР было наиболее серьёзным.

В 1928 году производство электроэнергии составляло около 5 млрд кВт·ч. К 1940 году оно приблизилось к 48,3 млрд. Сам масштаб последующего роста показывает, насколько низкой была исходная насыщенность экономики электрической энергией.

Но электричество — лишь симптом.

Главный разрыв находился в капитале на одного работника и технологической сложности капитала. Исследования российской индустриализации указывают на ограниченность капитала на работника как на одно из серьёзных препятствий развитию в 1920-е годы.

Человек с лопатой и человек с экскаватором могут быть одинаково трудолюбивы.

Их производительность различается не нравственно.

Она различается капиталом, который умножает труд.

Следовательно, СССР должен был резко увеличивать количество:

станков;

механизмов;

двигателей;

генераторов;

транспортных средств;

машин;

инструментов

на одного работника.

Это и есть глубокий смысл индустриализации.

Не просто:

больше фабрик.

А:

больше производительного капитала на одного человека.

Именно здесь первый том непосредственно соединяется со вторым.

Если человеческий капитал является главным ресурсом, индустриализация должна не заменять человека машиной, а умножать человека машиной.

Рабочий с хорошим станком должен производить в несколько раз больше.

Крестьянин с трактором — обрабатывать больше земли.

Инженер с лабораторией и экспериментальным производством — быстрее создавать новую конструкцию.

Поэтому технологическое отставание было не вопросом престижного соревнования с Западом.

Это было ограничение:

доходов;

экспорта;

обороны;

качества жизни;

и самой способности страны учиться.

3. Машины, которых не было
Название этой главы намеренно провокационно.

Разумеется, машины в СССР были.

Но множество классов современного оборудования либо не производилось вообще, либо производилось в недостаточном количестве, либо уступало зарубежным образцам, либо зависело от импортных узлов и технологий.

Именно поэтому внешняя торговля конца НЭПа даёт нам чрезвычайно важный снимок реальной потребности экономики.

В 1927/28 хозяйственном году товары производственного назначения составляли около 88% советского импорта. Среди важнейших статей были промышленное и транспортное оборудование, сырьё для промышленности, цветные металлы и сельскохозяйственная техника. Только в торговле через европейскую границу стоимость ввезённого промышленного и транспортного оборудования в приводимой тогда статистике выросла примерно со 146 млн рублей в 1926/27 году до 247 млн в 1927/28-м.

Это замечательная цифра.

Страна импортировала не столько предметы роскоши.

Она импортировала способность производить.

Станок нужен для того, чтобы сделать другой товар.

Турбина — чтобы производить электричество.

Трактор — чтобы производить зерно меньшим количеством труда.

Прокатное оборудование — чтобы производить металл.

Компрессор — чтобы обслуживать шахту или завод.

Именно поэтому импорт оборудования имеет технологический мультипликатор.

Но эта зависимость одновременно показывает предел советского развития.

Если производственное расширение требует иностранной машины, а иностранная машина требует валюты, внутренний рост начинает зависеть от способности страны зарабатывать за рубежом.

Особенно показательна эволюция советского машиностроения в следующем десятилетии. Уже к середине 1930-х оно выпускало сложные станки, оборудование для металлургии и другие виды продукции, которые, по характеристике Р. У. Дэвиса, в 1928 году страна ещё не производила.

То есть сталинский рывок действительно решил часть этой проблемы.

И это необходимо признать без оговорок.

Но перед нами возникает очень интересная альтернативная постановка.

Что быстрее?

Вариант А: сначала мобилизовать гигантские внутренние ресурсы, построить почти всё самим и параллельно закупать западное оборудование.

Вариант Б: с самого начала создать систему массового технологического трансфера, где иностранный станок приходит одновременно с чертежом, инженером, обучением, производственной культурой и будущей локализацией.

Исторический СССР фактически применял элементы второго варианта.

Но поздно и не как единую институциональную систему.

В дальнейшем мы увидим, насколько значительными были реальные западные компоненты советской индустриализации.

И тогда возникает один из центральных вопросов всего пятитомника:

если технологическое заимствование всё равно было необходимо, нельзя ли было сделать само заимствование одной из главных технологий индустриализации?

То есть импортировать не только машину.

Импортировать способность создавать следующую машину.

4. Валюта, которой не хватало
Рубли Советское государство могло создать.

Доллары, фунты и марки — нет.

В этом заключается простая, но фундаментальная проблема любой догоняющей индустриализации.

Можно внутри страны открыть инвестиционный кредит на строительство завода.

Но если для завода нужна американская производственная линия, германский станок или шведское оборудование, внутренний инвестиционный рубль сам по себе иностранного продавца не оплачивает.

Нужна:

экспортная выручка;

золото;

иностранный кредит;

или иностранный капитал.

Поэтому ограничителем советской индустриализации был не только объём внутренних сбережений.

Им был платёжный баланс.

Страна могла иметь:

рабочих;

лес;

нефть;

землю;

руду;

уголь,

и всё же не иметь достаточной возможности купить на мировом рынке именно тот станок, который необходим сегодня.

Именно поэтому структура советского импорта 1927/28 года столь показательна: 88% приходилось на производственные товары. СССР нуждался во внешнем рынке прежде всего как в источнике средств производства.

Теоретически часть проблемы мог решить иностранный капитал.

Но реальный масштаб иностранных концессий и прямого участия в промышленности к концу НЭПа оказался небольшим. Одна из оценок показывает, что к 1928 году иностранные предприятия обеспечивали менее 1% промышленного выпуска СССР.

Следовательно, большая часть технологического импорта должна была оплачиваться советской стороной.

И здесь возникало жёсткое ограничение:

чтобы купить машину, нужно что-то продать.

Что СССР мог быстро продать?

Зерно.

Лес.

Нефть.

Руды.

Сырьё.

То есть индустриальная модернизация страны оказывалась связана с экспортом продукции с относительно невысокой степенью переработки.

В этом нет ничего необычного.

Так начинали многие догоняющие экономики.

Проблема появляется тогда, когда сырьевой экспорт становится постоянным источником финансирования технологического импорта, а страна слишком медленно поднимается на следующий этаж добавленной стоимости.

Именно поэтому вопрос валюты для нашей альтернативы критичнее вопроса рублей.

Можно создать Банк развития.

Можно открыть предприятию миллиард инвестиционных рублей.

Но если миллиард требует импортной турбины, которой нет внутри страны, нужен второй контур:

валютно-технологический.
Именно отсюда в третьем томе возникнет Валютно-технологический фонд развития.

Его задача будет не просто хранить валюту.

Его задача — превращать каждый экспортный доллар в максимально большой объём новой национальной технологической способности.

5. Ограниченность внутреннего накопления
Здесь мы подходим к самому сильному экономическому аргументу сталинской индустриализации.

Любое строительство должно быть кем-то оплачено реальными ресурсами.

Если сто тысяч человек строят металлургический комбинат, эти люди в этот момент не производят хлеб, обувь или мебель.

Если сталь пошла на доменную печь, она не пошла на жилищное строительство.

Если электростанция строится сегодня, потребительские товары, которые можно было бы произвести тем же трудом и капиталом, появляются позже.

Поэтому индустриализация неизбежно содержит конфликт:

потреблять сегодня или производить больше завтра?

В 1928 году, согласно одной реконструкции использования национального продукта, на домашнее потребление приходилось около 81,6% конечных ресурсов, а чистые внутренние инвестиции — около 10,2%. К 1937 году доля чистых инвестиций поднялась примерно до 22,6%, тогда как доля домашних хозяйств в конечном использовании национального продукта снизилась приблизительно до 54,9%. Методика этих исторических национальных счетов не бесспорна, но масштаб структурного сдвига несомненен.

Вот что в действительности означает форсированная индустриализация.

Не деньги.

Перемещение огромной части реального продукта из настоящего в будущее.

И здесь сталинская система обладала выдающейся способностью.

Она могла сказать:

не спрашиваем, хотите ли вы сегодня больше потреблять.

государство решило инвестировать.

Это позволяет достичь чрезвычайно высокой концентрации ресурсов.

В течение первой пятилетки реальные инвестиции примерно удвоились; исследование российского индустриального развития оценивает рост ежегодных валовых капиталовложений примерно с 10 до 20 млрд рублей в ценах 1937 года.

Это реальное достижение командной системы.

Она решила проблему:

как заставить бедное общество сберегать чрезвычайно много.

Но вопрос нашей книги заключается в следующем:

заставить сберегать — единственный ли способ увеличить накопление?

Теоретически инвестиционный ресурс можно получить минимум ещё тремя путями.

Первый — повысить производительность.

Если экономика производит 120 единиц вместо 100, инвестиции можно увеличить, не сокращая потребление на ту же величину.

Второй — привлечь внешний капитал.

Тогда часть сегодняшнего оборудования оплачивается будущим доходом.

Третий — экспортировать продукцию с большей добавленной стоимостью.

Тогда то же физическое количество сырья приносит больше валюты.

Именно поэтому наша альтернатива не отрицает необходимость накопления.

Она пытается изменить источник накопления.

Не максимальное сокращение текущего благосостояния.

А максимальное расширение будущего производительного потока.

Это принципиально разные философии.

Историческая модель в значительной мере спрашивала:

сколько ресурсов можно сегодня забрать из потребления и направить в инвестиции?

Гармоническая должна спрашивать:

как сделать так, чтобы каждый год сама экономика производила всё больший излишек для инвестирования?

6. Почему нельзя просто отрицать необходимость ускорения
После всего сказанного мы можем провести важную границу.

Очень легко построить критику сталинизма следующим образом:

не нужно было форсировать.

следовало продолжать НЭП.

рынок постепенно всё решил бы.

Но это недостаточный аргумент.

Мы ещё должны доказать, что более мягкая система обеспечила бы необходимую скорость.

Потому что технологическое развитие является соревнованием.

Если СССР растёт на 3%, а мировой технологический фронтир на 4%, страна развивается — и одновременно отстаёт.

Поэтому нас интересует не абсолютный рост.

Нас интересует:

скорость сближения с лидерами.
К концу 1920-х СССР всё ещё имел низкую индустриальную насыщенность и ограниченный капитал на работника; одновременно советское руководство уже связывало будущую безопасность с созданием мощной промышленной базы. После 1927 года военные опасения усилились, а в начале 1930-х возникли значительно более реальные угрозы со стороны Японии и нацистской Германии.

Следовательно, альтернативная стратегия, которая говорит:

мы всё сделаем спокойно за пятьдесят лет,

для нашей задачи неприемлема.

У неё нет пятидесяти лет.

Она должна к концу 1930-х создать:

современную энергетику;

массовое машиностроение;

собственное станкостроение;

автомобильную промышленность;

тракторную промышленность;

химию;

металлургию;

приборостроение;

моторостроение;

авиацию;

радиотехническую базу;

и мощный военно-промышленный контур.

Причём недостаточно просто иметь эти отрасли.

Они должны быть способны к масштабированию.

Именно поэтому наша критика сталинской модели должна быть особенно строгой.

Мы не имеем права сравнивать её с комфортной медленной эволюцией.

Мы должны сравнивать её с другой системой ускорения.

Не:

Сталин или отсутствие индустриализации.

А:

сталинская мобилизационная индустриализация или гармоническая ускоренная индустриализация.

Это намного более трудное соревнование.

Именно поэтому второй том должен сначала признать сильнейшую сторону сталинской модели:

она умела концентрировать ресурсы с исключительной скоростью.

А затем проверить её слабость:

насколько эффективно она превращала сконцентрированные ресурсы в конечную промышленную и человеческую мощь?

Потому что скорость изъятия ресурса и скорость развития — не одно и то же.

Можно очень быстро отнять.

И очень плохо инвестировать.

Можно очень медленно собирать.

И очень эффективно использовать.

Нам необходимо считать оба коэффициента одновременно.

Часть I. Формирование сталинской модели
Сталинская экономическая система не возникла в один день.

Не существовало утра, когда страна проснулась при НЭПе, а вечером оказалась в полностью сложившейся командной экономике.

Она формировалась через серию конфликтов.

Как быстро индустриализироваться?

Кто должен финансировать индустриализацию?

Какова роль крестьянства?

Можно ли доверять рынку?

Какова роль частного капитала?

Что именно должен планировать Госплан?

Должен ли план предсказывать экономику — или заставлять её измениться?

Ответы на эти вопросы обсуждались задолго до окончательной победы Сталина.

И это исключительно важно для нашей альтернативной модели.

Потому что она тоже не возникает из пустоты.

В 1920-е годы в СССР уже существовала интеллектуальная лаборатория, где обсуждались почти все фундаментальные проблемы догоняющего развития.

Но из множества вариантов в конце десятилетия победил один.

7. Борьба экономических стратегий после Ленина
После смерти Ленина борьба внутри партии была одновременно борьбой за власть и спором о механизме развития.

Разделить их полностью невозможно.

Экономические программы давали политическим группам социальные опоры.

Политические победы позволяли превращать экономические взгляды в государственную политику.

Главная проблема была объективной:

как социалистическому государству в преимущественно крестьянской и недостаточно индустриальной стране накопить капитал для современной промышленности?

Евгений Преображенский выдвинул концепцию «первоначального социалистического накопления». В широком смысле её логика состояла в том, что государственный социалистический сектор должен ускоренно накапливать ресурсы, в том числе получая их через отношения обмена с несоциалистическим, прежде всего крестьянским, сектором. Современные исследования связывают именно этот вопрос о переносе ресурсов между деревней и государственной промышленностью с центральными экономическими конфликтами 1920-х годов.

На другом полюсе находилась линия, связанная прежде всего с Бухариным и сохранением НЭПа.

Она больше рассчитывала на постепенный рост крестьянского производства, рыночный обмен, кооперацию и расширение промышленности по мере увеличения спроса и накопления.

Упрощённо спор можно выразить так.

Одна логика говорила:

промышленность слишком слаба, чтобы ждать — ресурсы необходимо быстрее переместить в неё.

Другая:

если слишком сильно давить на деревню, сократится производство, разрушится союз с крестьянством и исчезнет сама база будущего роста.

Обе стороны видели реальную проблему.

И обе в чём-то были правы.

Нельзя бесконечно ждать накопления в бедной стране.

Но нельзя бесконечно изымать ресурс у производителя, не меняя его стимулы.

Именно поэтому наша гармоническая модель не совпадёт ни с одним из двух лагерей.

От Преображенского она возьмёт понимание необходимости ускоренного накопления.

От НЭПа — понимание необходимости стимула производителя.

Но поставит третий вопрос:

зачем главным источником ускоренного накопления обязательно делать перераспределение уже произведённого крестьянского продукта?

Почему не создать новый поток накопления через:

рост производительности;

переработку сырья;

экспорт;

иностранный капитал;

технологический трансфер;

расширение внутреннего спроса?

То есть вместо спора:

сколько взять у деревни?

задать вопрос:

сколько дополнительной стоимости способны вместе создать деревня, промышленность и мировой рынок?

В историческом СССР спор завершился иначе.

К концу 1920-х сталинская политика фактически похоронила и бухаринский вариант продолжения НЭПа, и собственную оригинальную программу левой оппозиции, сформировав уже третью систему — гораздо более административную и насильственную, чем теоретическая схема Преображенского.

Это важно.

Сталинская индустриализация не была простым осуществлением старой программы левых.

Она стала отдельной институциональной революцией.

8. НЭП и пределы политической терпимости к рынку
НЭП был экономическим компромиссом.

Но он никогда не стал полноценным политическим контрактом между государством и рынком.

Это различие огромно.

Частный предприниматель существовал.

Но не мог быть уверен, что его социальная роль признаётся долгосрочно.

Крестьянин торговал.

Но крупная промышленность, банки и внешняя торговля оставались в руках государства.

Иностранный капитал приглашался.

Но его реальный масштаб оставался невелик: к 1928 году иностранные фирмы производили менее одного процента советской промышленной продукции по одной из распространённых оценок.

То есть НЭП был смешанной экономикой.

Но он не был смешанной идеологией.

Рынок существовал не как равноправный элемент будущего социалистического строя, а как механизм, который значительная часть партийного руководства рассматривала в лучшем случае как временно необходимый.

И это имеет важное экономическое следствие.

Если предприниматель считает, что через десять лет его предприятие могут ликвидировать по политическому решению, он иначе относится к долгосрочным инвестициям.

Если крестьянин не уверен в устойчивости правил, он иначе оценивает расширение хозяйства.

Если иностранный инвестор считает право собственности политически обратимым, он требует большей прибыли за риск или вообще отказывается от проекта.

Это уже наше экономическое заключение из институциональной ситуации, а не отдельная архивная цифра.

Временность правил повышает цену капитала.

Именно поэтому политическое отношение к рынку было не менее важно, чем конкретный налог.

К концу 1927 года противоречие вышло наружу через кризис хлебозаготовок. Исследования описывают трудности заготовительной кампании последнего квартала 1927 года как полномасштабный кризис НЭПа, а серию зерновых кризисов 1927–1929 годов — как важнейший поворот к сталинской «революции сверху».

Почему крестьянин не хотел продавать столько зерна, сколько ожидало государство?

Ответ не сводится к одной причине.

Важны были соотношения цен.

Предложение промышленных товаров.

Ожидания крестьян.

Государственные закупочные цены.

Объёмы собственного потребления.

Но политический вывод Сталина оказался принципиальным.

Проблема начала интерпретироваться всё меньше как:

система стимулов работает плохо

и всё больше как:

социальная сила деревни противодействует государственному плану.

Это очень опасный интеллектуальный переход.

Экономическая проблема превращается в политическую.

После этого недостаток предложения можно трактовать уже не как сигнал о неправильной цене, а как саботаж.

Не как стимул, который необходимо изменить.

А как сопротивление, которое необходимо сломить.

Именно здесь, вероятно, проходит одна из глубочайших развилок между НЭПом и будущей командной экономикой.

9. Индустриализация как политический проект
Сталинская индустриализация с самого начала была больше, чем экономической программой.

Первая пятилетка должна была не просто увеличить выпуск.

Она должна была построить социализм.

Марк Харрисон подчёркивает, что пятилетний план был не только совокупностью производственных целей, но и программой масштабных строительных проектов, призванных материализовать новое общество; одновременно план служил инструментом политической мобилизации.

Это фундаментальная особенность.

Если задача правительства просто:

максимизировать будущий доход,

то оно должно сравнивать инвестиционные проекты по эффективности.

Если задача:

одновременно изменить классовую структуру, уничтожить экономическую самостоятельность старых социальных групп, ускорить создание государственного сектора и мобилизовать общество,

то критерий проекта становится другим.

Предприятие может быть политически желательно даже при сравнительно слабой экономической эффективности.

Потому что оно:

расширяет государственный сектор;

создаёт рабочий класс;

уменьшает роль частной торговли;

перемещает население;

усиливает контроль центра;

обслуживает оборону.

Таким образом, индустриализация и политическое строительство режима становятся взаимосвязаны.

Именно поэтому сталинскую экономическую модель нельзя анализировать только по формуле:

выпуск минус затраты.

Часть её целей лежала за пределами обычной экономики.

Она производила не только сталь.

Она производила определённый тип общества.

Это помогает понять, почему иногда выбирались решения, которые при чисто коммерческом расчёте могли выглядеть чрезмерно рискованными.

Гигантский объект был не только производственной мощностью.

Он был символом.

Новый индустриальный город — не только местом проживания работников.

Он был социальной лабораторией.

Пятилетка — не только планом.

Она была политической кампанией.

Харрисон отмечает, что в этот период план всё больше превращался в инструмент мобилизации, а сомнение в завышенных целях могло становиться уже политически опасным.

Именно здесь возникает первое системное отличие гармонической индустриализации.

Она тоже является политическим проектом.

Но её политическая легитимность строится не на выполнении всё более высокой цифры плана.

Она должна строиться на измеримом результате:

производительность;

экспорт;

технологическая сложность;

реальный доход;

военная способность;

рост человеческого капитала.

То есть главный герой нашей системы — не цифра задания.

А улучшение способности страны производить.

10. Первая пятилетка
Первый пятилетний план был утверждён в апреле 1929 года, хотя формально охватывал период с октября 1928-го до сентября 1933 года. Первоначальные цели уже были чрезвычайно амбициозны: предполагалось примерно удвоить реальный национальный доход, утроить выпуск инвестиционных товаров и одновременно существенно увеличить душевое потребление.

Последнее особенно интересно.

План официально не говорил:

население должно обеднеть ради заводов.

Напротив.

Предполагалось получить всё сразу:

больше инвестиций;

больше производства;

больше потребления.

Проблема состояла в физической совместимости целей.

Откуда одновременно взять:

рабочих;

строительные материалы;

оборудование;

транспорт;

валюту;

продовольствие?

Ещё до окончательного утверждения плана проекты постоянно становились амбициознее. Затем плановые показатели продолжили повышать уже в ходе выполнения; возник знаменитый лозунг выполнения пятилетки в четыре года.

Это принципиально важный момент.

План перестал быть только прогнозом наиболее эффективного использования ресурсов.

Он начал выполнять функцию мобилизационного давления на реальность.

Если инженер говорит:

при имеющихся ресурсах мы можем произвести 100,

политическая логика отвечает:

ваша задача — найти способ произвести 120.

В некоторых случаях такая постановка действительно рождает инновацию.

Человек обнаруживает резерв, которого не видел.

Организация работает напряжённее.

Строительство ускоряется.

Но существует предел.

Если физически есть цемент только на сто объектов, приказ построить сто двадцать не создаёт дополнительный цемент.

Он создаёт конкуренцию объектов за дефицитный ресурс.

И тогда двадцать строек могут замедлить остальные сто.

Именно поэтому экономисты позднее исследовали внутреннюю согласованность первой пятилетки. Классическая работа Холланда Хантера пришла к выводу, что первоначальный план был чрезмерно амбициозным и в ряде отношений неосуществимым как единая согласованная система целей.

Но здесь необходимо сделать важнейшую оговорку.

Из того, что план не был выполнен в соответствии с заявленными показателями, не следует, что пятилетка «провалилась».

Такой вывод был бы очевидно неверным.

Реальные инвестиции примерно удвоились.

Была начата огромная программа индустриального строительства.

Даже при недовыполнении многих целей промышленный выпуск значительно превысил исходный уровень.

Многие недостроенные объекты первой пятилетки дали результат уже во второй. Сам Харрисон подчёркивает именно эту двойственность: по собственным первоначальным целям пятилетка оказалась крайне неуспешной, но по критерию создания инвестиционной и промышленной базы — чрезвычайно значимой.

Вот метод, которым должна пользоваться наша книга.

Не:

провал.

И не:

триумф.

А:

какие цели?

какие ресурсы?

какие результаты?

какие издержки?

какая альтернативная эффективность?

Пятилетка была одновременно великим промышленным ускорением и великим экономическим перенапряжением.

Оба утверждения могут быть истинными одновременно.

11. Государственная концентрация инвестиций
Вероятно, здесь находится главная сила сталинской системы.

Государство получило способность изменить структуру использования национального продукта в масштабе, который трудно представить в обычной рыночной экономике.

По реконструированным национальным счетам, доля чистых внутренних инвестиций увеличилась приблизительно с 10,2% национального продукта в 1928 году до 22,6% в 1937-м. Доля ресурсов, приходившаяся на домашнее потребление, за тот же период снизилась с 81,6% до 54,9%.

За этими процентами скрывается реальный перевод:

еды;

одежды;

жилья;

труда;

металла;

энергии

из текущего потребления в создание производственного капитала.

Государство делало то, что отдельный гражданин мог не захотеть сделать добровольно.

Оно заставляло общество инвестировать чрезвычайно высокую долю текущего продукта.

Именно поэтому нельзя серьёзно критиковать сталинскую индустриализацию, не признав эту способность.

Многие огромные проекты имеют очень длинный горизонт окупаемости.

Новый металлургический комплекс может годами только потреблять ресурсы.

Гидроэлектростанция требует колоссального первоначального строительства.

Станкостроительный завод сначала требует самих станков.

Частный капитал бедной страны может просто не иметь достаточно длинного горизонта или достаточного объёма ресурсов.

Государственная концентрация позволяет решить эту проблему.

Но одновременно рождается величайший риск.

В рыночной системе неудачный инвестор теряет прежде всего собственный капитал и капитал добровольных кредиторов.

В системе всеобщей государственной концентрации ошибочное решение центра оплачивает вся экономика.

Поэтому чем мощнее способность государства концентрировать ресурс, тем важнее качество механизма отбора проектов.

Это принципиально.

Государственная сила без инженерно-экономической селекции может стать механизмом масштабирования ошибки.

И именно отсюда в нашей альтернативе появится Производительный инвестиционный совет.

Он тоже будет концентрировать огромные ресурсы.

Но каждый крупный проект должен доказывать:

сырьевую базу;

энергетику;

транспорт;

кадры;

технологию;

будущий рынок;

экспортный потенциал;

срок строительства;

альтернативную стоимость капитала.

Сталинская модель показала, что государство способно собрать деньги.

Наша модель должна доказать, что государство способно лучше выбирать, куда их направить.

12. План как директива
Здесь необходимо разрушить ещё один слишком удобный миф.

Советская экономика не работала так, будто несколько десятков человек в Госплане каждое утро решали, сколько винтов, сапог, трамваев и кастрюль изготовит каждый завод.

Это технически невозможно.

Даже архивные исследования зрелой плановой системы показывают, что централизовать миллионы товарных позиций и десятки тысяч производителей было невозможно. Госплан работал прежде всего с агрегированными показателями, а детализация и конкретное связывание поставщиков с потребителями во многом спускались отраслевым ведомствам и нижестоящим структурам.

Это важно, потому что иначе критика плановой экономики становится карикатурой.

Реальная система была значительно сложнее.

Существовал перспективный план.

Но реальное управление всё больше происходило через:

годовые;

квартальные;

месячные

задания и решения.

Харрисон показывает, что долгосрочные планы часто уходили от фактической траектории экономики, а оперативное распределение постоянно корректировалось.

То есть пятилетка была одновременно:

стратегией;

идеологическим документом;

набором количественных целей;

и политическим сигналом.

Но она не являлась подробнейшим техническим расписанием каждой операции на пять лет.

Реальная командная экономика жила постоянными переговорами и корректировками внутри административной вертикали.

И именно это интересно.

Даже система, провозгласившая верховенство плана, была вынуждена каждый день импровизировать.

Почему?

Потому что реальность постоянно менялась.

Не пришёл уголь.

Сломался станок.

Урожай оказался ниже.

Строительство отстало.

Завод выдал другую номенклатуру.

Импорт задержался.

То есть экономическая жизнь оказалась сложнее пятилетнего документа.

В нормальной рыночной системе значительная часть таких корректировок происходит через:

цену;

прибыль;

убыток;

смену поставщика;

кредит;

банкротство.

В административной системе возникает другой механизм:

заявка;

перераспределение;

наряд;

переговоры с главком;

согласование;

изменение плана.

Именно поэтому правильное противопоставление звучит не:

рынок или план.

А:

каким способом экономика осуществляет миллионы непрерывных корректировок?

Гармоническая модель оставит государству стратегическое планирование.

Но постарается вернуть значительную часть ежедневной адаптации:

цене;

предприятию;

банку;

покупателю.

13. Административное распределение ресурсов
После того как план становится директивой, возникает следующий вопрос:

что делать, если два предприятия хотят один и тот же металл?

Рынок отвечает:

кто готов заплатить больше?

Государственная система отвечает:

кому ресурс нужнее с точки зрения плана?

Во многих ситуациях второй ответ объективно лучше.

Оборонному предприятию во время войны действительно может потребоваться металл независимо от рыночной цены.

Электростанция национального значения может иметь больший общественный эффект, чем завод дорогих потребительских товаров.

Именно поэтому само административное распределение нельзя объявить экономически бессмысленным.

Оно является инструментом стратегического приоритета.

Сформировавшаяся советская система распределяла материалы и капитальное оборудование между предприятиями и стройками административно, стремясь концентрировать ресурсы на важнейших проектах и преодолевать узкие места.

Проблема появляется, когда административный механизм становится основным не только для редкого стратегического ресурса, но для огромной части хозяйства.

Пусть завод знает:

если заявит реальную потребность в тысяче тонн металла, ему могут дать семьсот.

Что рационально сделать директору?

Заявить тысячу четыреста.

Теперь планировщик получает ложную информацию.

Следующий завод делает то же самое.

Центр видит огромный совокупный дефицит.

Он начинает распределять ещё жёстче.

Заводы начинают ещё больше страховаться.

Так возникает информационная инфляция заявок.

Ещё одна проблема — показатель выпуска.

Если предприятие должно выполнить план в рублях, у него появляется стимул влиять на оценку стоимости продукции.

Харрисон показал, что система неизменных плановых цен действительно не смогла полностью устранить подобное оппортунистическое поведение: производители могли использовать цены новых изделий таким образом, чтобы облегчать выполнение плана.

То есть административная система не уничтожает частный интерес руководителя.

Она изменяет то, вокруг чего этот интерес строится.

При рынке директор может манипулировать покупателем.

При плане — плановым показателем.

Никакая форма собственности не отменяет человеческого стремления адаптироваться к системе оценки.

Следовательно, задача хорошего института не в том, чтобы найти человека без личных интересов.

Нужно сделать так, чтобы личная заинтересованность максимально совпадала с общественным результатом.

Именно это станет центральной задачей параметрического планирования.

Не говорить директору:

произведи ровно 73 418 единиц.

А изменить:

кредит;

налог;

валютную премию;

тариф;

амортизацию;

государственный заказ

так, чтобы ему самому было выгодно производить то, что необходимо национальной стратегии.

14. Приоритет группы «А»
Советская статистика делила промышленность на две большие группы.

Группа «А» производила прежде всего средства производства.

Группа «Б» — предметы потребления.

Различие имеет глубокий экономический смысл.

Предположим, есть сто единиц ресурса.

Можно сегодня произвести больше одежды.

Люди немедленно живут лучше.

Или можно произвести станок.

Сегодня этот станок никто не съест и не наденет.

Но завтра он будет производить одежду быстрее.

Поэтому индустриализирующаяся страна неизбежно должна некоторую часть потребления перенаправить в создание средств производства.

В этом смысле приоритет группы «А» был рационален.

Без:

металлургии;

машиностроения;

энергетики;

станков;

тяжёлой химии

невозможно создать устойчивую индустриальную систему.

Особенно в условиях военной угрозы.

Станок — это машина, которая производит машины.

Следовательно, его технологический мультипликатор выше, чем у большинства конечных потребительских товаров.

Электростанция обеспечивает производство тысяч товаров.

Металлургический завод является поставщиком целой сети отраслей.

Именно поэтому наша гармоническая индустриализация тоже будет иметь приоритет средств производства.

Здесь никакого принципиального спора со сталинской моделью нет.

Спор начинается со слова:

приоритет
Если приоритет группы «А» означает:

мы инвестируем в неё больше, потому что она увеличивает будущую производительность,

это рациональная стратегия.

Если он начинает означать:

группа «Б» получает только остаток независимо от последствий,

возникает проблема.

Потребительский сектор не является просто роскошью.

Он выполняет как минимум три производительные функции.

Во-первых, он воспроизводит рабочую силу.

Рабочий должен есть, одеваться и жить.

Во-вторых, потребительский товар является стимулом труда.

Зачем человеку высокая денежная зарплата, если на неё нечего купить?

В-третьих, товары для деревни являются стимулом сельскохозяйственного производства.

Крестьянин продаёт зерно не ради абстрактной бумаги.

Он продаёт его, чтобы приобрести нужные вещи.

Следовательно, недостаток группы «Б» способен ослаблять саму группу «А».

Это одна из самых важных связей, которую чрезмерно мобилизационная модель способна не замечать.

Если промышленность не даёт деревне:

обувь;

ткань;

инструмент;

строительный материал;

сельскохозяйственную машину,

деревня слабее заинтересована в продаже продукта.

Тогда государство увеличивает давление.

Давление ухудшает стимулы.

Производство страдает.

И в конечном итоге тяжёлая промышленность сталкивается с:

дефицитом продовольствия;

низкой производительностью рабочей силы;

социальным конфликтом.

Таким образом, группа «Б» — не враг накопления.

Она может быть частью механизма накопления.

Именно это станет одним из центральных расхождений двух систем.

Историческая модель:

сначала средства производства, затем благосостояние.

Гармоническая:

средства производства и рост благосостояния должны образовывать положительную обратную связь.

15. Тяжёлая промышленность как центр системы
Здесь сталинская экономическая логика достигает своей наиболее убедительной формы.

Представим бедную аграрную страну.

Что ей необходимо, чтобы перестать быть бедной аграрной страной?

Нужны машины.

Но машины производятся машинами.

Для машины нужен металл.

Для металла — руда, уголь, кокс и энергия.

Для шахты — насосы, буровое оборудование, транспорт.

Для электростанции — турбины и генераторы.

Для всего этого — станки.

А станки опять требуют металла, энергии, инструмента и других станков.

Получается замкнутая цепь:

уголь ; металл ; станок ; машина ; электроэнергия ; ещё больше металла и машин.

Именно поэтому тяжёлая промышленность обладает огромным внутренним мультипликатором.

Она производит средства собственного расширения.

Это реальный экономический аргумент.

Не сталинская пропаганда.

Именно поэтому СССР добился столь глубокого структурного изменения: доля промышленности в национальном продукте выросла примерно с одной пятой в 1928 году до примерно трети к концу 1930-х, а электрическая генерация увеличилась почти десятикратно.

Были созданы отрасли, которые прежде существовали в гораздо меньшем масштабе или практически отсутствовали.

Автомобилестроение.

Новое станкостроение.

Массовое тракторостроение.

Современные отрасли тяжёлого машиностроения.

Именно эта база впоследствии стала одним из фундаментальных источников советской военной мощи.

Поэтому наша альтернативная модель не должна бороться с тяжёлой промышленностью.

Она должна сделать её ещё сильнее.

Но здесь появляется принципиальный вопрос:

что считать тяжёлой промышленностью конечной целью — а что средством?

Если страна производит станки ради того, чтобы выполнить показатель производства станков, система замыкается сама на себя.

Если она производит станки, чтобы:

повысить производительность лесопилки;

сделать автомобиль;

выпустить генератор;

производить более точный прибор;

создать двигатель;

экспортировать производственную линию,

тогда станок становится частью цепи растущей добавленной стоимости.

Это и будет главным отличием нашей концепции.

Сталинская экономика в значительной мере строила вертикаль:

ресурсы ; тяжёлая промышленность ; государственная мощь.

Гармоническая индустриализация строит сеть:

ресурсы ; тяжёлая промышленность ; средства производства ; рост производительности всех отраслей ; потребительские товары + экспорт ; валюта ; новая технология ; ещё более сложные средства производства.

То есть тяжёлая промышленность остаётся сердцем.

Но к сердцу подключена система кровообращения.

Рынок сообщает, где продукция полезна.

Экспорт проверяет её качество.

Прибыль показывает жизнеспособность.

Банк развития финансирует стратегическое расширение.

Мировой технологический мониторинг показывает следующий уровень.

Конструкторское бюро создаёт новое поколение.

ВПК заставляет технологию двигаться к предельным характеристикам.

Гражданский рынок даёт серию.

Экспорт снижает себестоимость ещё сильнее.

Получается уже не промышленность как набор заводов.

Получается самоускоряющаяся машина развития.

И именно здесь можно впервые точно определить, в чём состояла историческая сила сталинской модели и где начинается наша критика.

Её сила:

концентрация.
Она могла за короткое время заставить огромное количество ресурсов двигаться в одном направлении.

Её слабость:

обратная связь.
Чем больше решений центр принимал административно, тем труднее становилось понять реальную цену ошибки, реальную потребность покупателя, реальную эффективность проекта и реальное качество товара. Архивные исследования советского планирования показывают, что даже в сформировавшейся командной системе ежедневное управление требовало постоянных переговоров и корректировок, а централизовать все товарные связи оказалось невозможно.

И отсюда возникает, возможно, главный вопрос всей первой части второго тома.

Не:

нужен ли был СССР план?

Безусловно, нужен.

Не:

нужно ли было развивать тяжёлую промышленность?

Безусловно.

Не:

нужно ли было концентрировать инвестиции?

В значительной степени — да.

А:

нужно ли было ради этих целей превращать административную концентрацию из специального инструмента стратегического развития в основной механизм функционирования почти всей экономики?

Вот это уже совершенно другой вопрос.

И ответ на него нельзя получить из самой величины построенных заводов.

Нам предстоит сравнить не наличие промышленности, а эффективность двух способов её построения.

Сталинская модель делает ставку прежде всего на:

концентрацию;

директиву;

изъятие;

мобилизацию;

административный приоритет.

Гармоническая модель должна попытаться соединить ту же государственную способность к стратегической концентрации с другими механизмами:

прибылью как сигналом;

экспортом как внешней проверкой;

конкуренцией как селекцией;

дешёвым инвестиционным кредитом;

иностранным капиталом;

массовым технологическим трансфером;

ростом внутреннего рынка;

бережным воспроизводством человеческого капитала.

И если эта система не способна дать к концу 1930-х необходимую сталь, электричество, двигатели, станки, автомобили, самолёты и оборонные мощности, она проиграла.

Какими бы гуманными ни были её намерения.

Но если она способна дать больше промышленной мощности на единицу человеческой жизни, капитала и времени, тогда именно сталинская модель должна будет доказывать свою экономическую необходимость.

С этого момента критерий нашего исследования окончательно меняется.

Мы больше не спрашиваем:

«Была ли сталинская индустриализация успешной?»

Ответ слишком очевиден и слишком примитивен.

Она была успешной в создании гигантской индустриальной базы и одновременно сопровождалась огромными диспропорциями и издержками. Первая пятилетка сама демонстрирует это двуединство: реальные инвестиции резко выросли и промышленный рывок начался, но первоначальные цели оказались чрезмерно амбициозными, потребление вместо обещанного роста тяжело пострадало, а сельское хозяйство вошло в катастрофический кризис.

Настоящий вопрос намного труднее:

Каков был коэффициент превращения принесённой обществом жертвы в полученную страной индустриальную мощь?

И сразу вслед за ним:

мог ли этот коэффициент быть значительно выше?

Именно этому будет посвящена вся дальнейшая часть второго тома.

Потому что великий индустриальный рывок СССР действительно произошёл.

Теперь нам предстоит разобрать механизм его цены.

*******

Часть II. Великая стройка
Первая пятилетка была не просто экономической программой. Она физически меняла пространство страны.

До неё индустриальная Россия была в значительной степени сосредоточена в нескольких старых районах: Петербург—Ленинград, Москва и Центральный промышленный район, Донбасс и Приднепровье, Баку, Урал.

Теперь государство пыталось создать новую географию производства.

Электростанция должна была притянуть завод.

Завод — город.

Город — железную дорогу.

Железная дорога — шахту.

Шахта — машиностроение.

Машиностроение — новые предприятия.

Возникали целые индустриальные системы, которых несколькими годами раньше либо не существовало, либо они существовали в несопоставимо меньшем масштабе.

Магнитогорск.

Кузнецк.

Нижний Новгород—Горький.

Сталинградский тракторный.

Харьковский тракторный.

Уралмаш.

Днепрогэс.

Новые предприятия Москвы, Ленинграда, Донбасса, Урала, Сибири.

Результат в физическом объёме действительно впечатляет: современные западные реконструкции оценивают рост советского промышленного выпуска между 1928 и 1940 годами примерно втрое, почти на 10% ежегодно, при особенно быстром росте отраслей средств производства.

Это и есть «Великая стройка».

Но нам важно увидеть не только построенные объекты.

Нужно понять производственную логику, связывавшую их друг с другом.

16. Электрификация
Из всех символов советской модернизации электричество было, пожалуй, наиболее содержательным.

Завод XIX века мог работать от локальной паровой машины.

Индустриальная система XX века всё сильнее строилась вокруг электрического двигателя, электрической сети и централизованной генерации.

Электричество позволяло иначе организовать фабрику.

Не нужно было механически связывать множество станков с одним центральным приводом системой валов и ремней. Электродвигатель можно было поставить непосредственно там, где требовалась энергия.

Это давало:

гибкость производственной планировки;

более удобную механизацию;

насосы;

компрессоры;

электросварку;

подъёмные механизмы;

связь;

освещение;

приборы;

электрохимию.

Поэтому советский лозунг электрификации имел под собой совершенно реальное технологическое основание.

За годы индустриального рывка производство электроэнергии увеличилось почти на порядок. Статистические ряды дают около 5 млрд кВт·ч в 1928 году и примерно 48–49 млрд в 1940-м.

Особое символическое значение получил Днепрогэс.

Но гораздо важнее отдельной огромной станции было постепенное формирование районных энергетических систем.

Именно здесь советское государство действовало в области, где централизованное планирование имело очевидное преимущество.

Электрическая сеть представляет собой естественную инфраструктурную систему.

Нельзя рационально построить десятки независимых электростанций, каждая из которых обслуживает только одного владельца, если соединённая сеть позволяет перераспределять нагрузку и использовать мощности эффективнее.

Поэтому электрификация — один из примеров, где сильное государственное планирование действительно имеет фундаментальное экономическое основание.

Но для нашей альтернативы возникает следующий вопрос.

Если электрификация настолько важна, почему считать её только отраслью внутренней инфраструктуры?

Электрическая промышленность одновременно создаёт:

генераторы;

электродвигатели;

трансформаторы;

кабели;

выключатели;

измерительные приборы;

насосные станции.

То есть она формирует огромный экспортный технологический кластер.

Гармоническая индустриализация должна была стремиться не только обеспечить Россию электричеством, но и превратить страну в крупного производителя самих средств электрификации.

От большой турбины до нашего будущего «электричества в ящике» — небольшого автономного генератора.

Так электричество становится не конечным продуктом.

Оно становится универсальным множителем производительности.

17. Металлургия
Если электричество было нервной системой индустриализации, металл оставался её скелетом.

Нельзя создать:

железную дорогу;

трактор;

автомобиль;

станок;

турбину;

буровую установку;

корабль;

самолётный двигатель

без металлургии.

Поэтому рост производства чугуна и стали был неизбежным условием советского промышленного рывка.

В 1940 году СССР выплавлял около 15 млн тонн чугуна и 18,3 млн тонн стали. По сравнению не только с разрушенными началом 1920-х, но даже с 1913 годом это представляло качественно другой промышленный масштаб.

Строительство Магнитогорского металлургического комбината стало воплощением стратегии индустриального гиганта.

И логика была понятна.

Большой комбинат позволяет объединить:

кокс;

доменное производство;

сталь;

прокат;

железнодорожную инфраструктуру

в единую систему и использовать экономию масштаба.

Но металлургия показывает и слабость мышления исключительно валовыми величинами.

Тонна стали — не всегда тонна одинаковой индустриальной ценности.

Есть:

обычная конструкционная сталь;

инструментальная;

подшипниковая;

электротехническая;

высоколегированная;

жаропрочная.

Индустриальная зрелость измеряется поэтому не только количеством стали.

Она измеряется способностью получить именно тот металл, который требуется следующей технологической ступени.

Плохая подшипниковая сталь ограничивает двигатель.

Плохой инструментальный металл — станок.

Плохой лист — автомобиль.

Плохой сплав — авиационный двигатель.

Именно поэтому в нашей альтернативной модели металлургический кластер должен двигаться не только вверх по тоннажу, но и вверх по качественной лестнице металла.

Это особенно важно для ВПК.

Современная военная промышленность требует не максимума тонн вообще, а достаточного количества металлов строго определённых свойств.

И здесь появляется первая связь:

металлургия ; метрология ; химия ; технология обработки ; двигатель ; машина.

Так тяжёлая промышленность перестаёт быть набором самостоятельных отраслей и превращается в технологическую сеть.

18. Уголь
Уголь был энергетическим основанием значительной части промышленной цивилизации первой половины XX века.

Он питал:

металлургию;

тепловые электростанции;

железные дороги;

промышленные котельные;

коксохимию.

Поэтому советский рывок неизбежно требовал гигантского роста добычи.

Добыча угля в СССР увеличилась приблизительно с 35,5 млн тонн в 1928 году до 165,8 млн в 1940-м.

Это более чем четырёхкратное увеличение.

Но для экономического анализа важно другое.

Уголь имеет относительно низкую стоимость на единицу массы.

Значит, огромную роль играет транспортное расстояние.

Шахта далеко от металлургического завода означает:

вагоны;

локомотивы;

топливо самих локомотивов;

износ пути;

перегрузку узлов.

Именно поэтому создание новых угольно-металлургических сочетаний имело стратегический смысл.

Особенно важным становилось развитие восточной промышленной базы.

Донбасс был мощнейшим активом — и одновременно огромной географической концентрацией риска.

Урал и Сибирь позволяли создать вторую индустриальную опору.

Военная история позднее покажет, насколько это было важно.

Но уголь демонстрирует и другой принцип.

Нельзя оценивать промышленность только объёмом добычи.

Если шахтёр производит миллион тонн с десятью тысячами работников, а зарубежная шахта тот же миллион с пятью тысячами, итоговая тонна физически одинакова.

Производительность — нет.

Р. У. Дэвис подчёркивал, что технологическое развитие отраслей советской тяжёлой промышленности было крайне неоднородным: рядом с современным капиталоёмким оборудованием сохранялось чрезвычайно широкое использование избыточного ручного труда.

Для нашей альтернативной системы поэтому главный показатель шахты:

не просто тонн угля.

А:

тонн на работника ; себестоимость ; качество ; транспортная цена.

Это гораздо более жёсткая метрика.

19. Нефть
Нефть была другим видом индустриальной энергии.

И её стратегическая роль постоянно росла.

Автомобиль.

Трактор.

Самолёт.

Военная моторизация.

Химическая промышленность.

Всё это увеличивало значение жидкого топлива.

СССР имел огромнейшее стартовое преимущество — старую нефтяную базу Кавказа.

Баку ещё до революции был одним из великих нефтяных центров мира.

За период индустриализации добыча нефти выросла примерно с 11,6 млн тонн в 1928 году до 31 млн тонн к 1940-му.

Но нефть особенно хорошо показывает разницу между сырьевым и технологическим развитием.

Можно экспортировать нефть.

Можно переработать её в нефтепродукты.

Можно производить оборудование для нефтепереработки.

Можно создавать:

насосы;

компрессоры;

буровые установки;

трубы;

контрольно-измерительные приборы;

геологическое оборудование.

Можно наконец продавать другим странам способ добывать их собственную нефть.

Именно на последнем уровне возникает максимальный технологический мультипликатор.

Исторический СССР активно использовал зарубежные технологии и в нефтепереработке: сохранились документы о техническом сотрудничестве по процессам крекинга, причём речь шла уже не только о покупке отдельных установок, но и о чертежах, консультациях и освоении производства оборудования в СССР.

Это почти готовый исторический прототип нашей схемы.

Не:

постоянно покупать западную установку.

А:

купить установку ; получить инженерное знание ; освоить собственное производство ; экспортировать собственную установку.

Вот такой технологический цикл должен был стать нормой.

20. Химическая промышленность
Химическая промышленность — одна из отраслей, где индустриальная зрелость особенно трудно измеряется одной валовой цифрой.

Химия даёт:

удобрения;

кислоты;

щелочи;

красители;

взрывчатые вещества;

синтетические материалы;

лаки;

краски;

фармацевтические продукты;

топливные процессы.

То есть химическая отрасль одновременно влияет на:

сельское хозяйство;

строительство;

транспорт;

медицину;

машиностроение;

ВПК.

Именно поэтому для ускоренной индустриализации она является типичной отраслью с высоким межотраслевым мультипликатором.

Советская первая пятилетка строила крупные химические предприятия и одновременно активно покупала зарубежные технологии для новых производств. Современные исследования технологического трансфера показывают, что американские соглашения охватывали очень широкий круг производственных отраслей, а в системе индустриального строительства Кана фигурировали и проекты для химической промышленности.

В альтернативной модели химия должна быть связана прежде всего с двумя ранними задачами.

Первая — сельскохозяйственная производительность.

Если государство хочет взять больше продукта из деревни, у него есть два пути:

изъять большую долю;

или помочь земле произвести больше.

Удобрения являются одним из инструментов второго пути.

Вторая — экспорт глубокой переработки.

Экспортировать нефть дешевле, чем продукт сложной нефтехимии.

Экспортировать лес дешевле, чем продукт лесохимии.

Поэтому химия — один из механизмов нашего технологического эскалатора.

21. Тракторостроение
Трактор стал почти религиозным символом советской модернизации.

И на это существовала объективная причина.

Трактор должен был решить сразу несколько задач.

Повысить производительность сельского труда.

Компенсировать сокращение тяглового скота.

Освободить людей для промышленности.

Создать массовую моторную отрасль.

Развить двигатели, трансмиссии, подшипники, литейное производство и ремонт.

Именно поэтому тракторный завод — это значительно больше, чем сельскохозяйственное предприятие.

Это школа массового моторостроения.

Сталинградский тракторный завод стал одним из наиболее ярких примеров советско-американского технологического взаимодействия. Исследования роли фирмы Альберта Кана показывают, что первый крупный контракт с советской стороной был связан именно с проектированием тракторного предприятия, а затем сотрудничество распространилось на сотни промышленных объектов и обучение тысяч советских специалистов.

И здесь наша альтернативная линия становится особенно сильной.

Если трактор является одновременно:

сельскохозяйственной машиной;

двигательной платформой;

школой массового производства;

потенциальной базой целого семейства машин,

то нельзя проектировать тракторостроение в изоляции.

Нужно сразу спрашивать:

какие двигатели унифицировать с грузовиками?

Какие подшипники?

Какие генераторы?

Какие стартеры?

Какие электроприборы?

Какие элементы трансмиссии?

Тогда один миллион инвестиций не создаёт только тракторный завод.

Он создаёт моторный кластер.

Именно так будет работать наша гармоническая индустриализация.

22. Автомобильная промышленность
Ещё более важным мультипликатором являлся автомобиль.

В 1920-е годы советское автомобилестроение существовало, но масштаб оставался очень мал.

Между тем автомобиль формирует огромную сеть смежных компетенций:

двигатель;

коробка передач;

мост;

подшипники;

резина;

шины;

стекло;

электрика;

карбюратор;

стартер;

генератор;

штамповка;

окраска;

точное литьё;

сервис.

То есть автомобильный завод — это не одно предприятие.

Это машина создания десятков отраслей-поставщиков.

Именно поэтому соглашение с Ford имеет для нашей книги почти символическое значение.

В 1929 году Ford Motor Company заключила соглашение с советской стороной о помощи в создании автомобильного производства. Архив The Henry Ford прямо фиксирует, что компания предоставляла детальные чертежи заводских зданий и оборудования и направляла в СССР инженеров и мастеров для строительства, запуска и обучения персонала.

Это была не просто покупка автомобиля.

Советская сторона покупала Ford как производственную систему.

Именно это станет одним из ключевых выводов третьей части.

23. Станкостроение
Станок имеет особое место среди всех товаров индустриальной экономики.

Потому что станок производит машины, которые производят другие товары.

Поэтому он обладает тем, что мы назовём:

технологическим мультипликатором второго порядка.
Если импортирован автомобиль, страна получила автомобиль.

Если импортирован токарный станок, на нём можно изготовить детали тысяч автомобилей.

Если импортирован станок для производства других станков, появляется возможность воспроизводить саму производственную способность.

Именно поэтому станкостроение является одним из лучших показателей реальной технологической независимости.

Советская индустриализация добилась здесь огромного сдвига: уже к середине 1930-х годов СССР производил классы сложного промышленного оборудования, которые в конце НЭПа либо почти полностью импортировались, либо производились в значительно меньшем объёме. Но технологический рост был неоднородным, и сама модернизация во многом начиналась с массового импорта зарубежного оборудования и технической помощи.

Для гармонической системы станок должен быть одним из главных экспортных товаров будущего.

Потому что экспортируя:

доску — мы продаём материал;

автомобиль — машину;

станок — чужую производительность.

А экспортируя производственную линию, страна начинает продавать уже целую индустриальную систему.

Это верхний этаж нашей экспортной лестницы.

24. Авиационная промышленность
Авиация концентрирует в одном изделии почти всё, чему должна научиться современная индустриальная страна.

Лёгкие и качественные материалы.

Точный двигатель.

Приборы.

Оптика.

Электрика.

Аэродинамический расчёт.

Высокая культура производства.

Контроль качества.

Самолёт особенно нетерпим к технологической небрежности.

Плохой автомобиль может остановиться.

Плохой самолёт падает.

Поэтому массовая авиационная промышленность неизбежно тянет вверх окружающую технологическую среду.

К концу 1930-х СССР уже располагал крупным авиапромомом, способным выпускать многие тысячи самолётов ежегодно; при этом одной из хронических технологических проблем оставалось создание надёжных и мощных авиационных двигателей.

Этот пример особенно важен для нашей альтернативы.

Авиапром нельзя создавать только военным заказом.

Военный заказ действительно способен оплачивать предельно сложную технологию.

Но гражданская авиация даёт:

большую серию;

подготовку пилотов;

ремонтные базы;

массовую моторную культуру;

экспорт.

Поэтому наша будущая семейство лёгких самолётов должно стать не красивым приложением к индустриализации, а частью двухконтурной авиационной системы:

гражданская серия создаёт масштаб;

военная серия создаёт технологическое давление.

25. Железнодорожное машиностроение
Россия вошла в революцию уже как крупная железнодорожная держава.

Следовательно, советскому государству не приходилось создавать локомотивостроение с нуля.

Но индустриализация резко увеличила требования к транспорту.

Нужно было перевозить:

уголь;

руду;

кокс;

лес;

цемент;

машины;

миллионы переселенцев и рабочих.

Тяжёлая промышленность сама создавала гигантский дополнительный транспортный спрос.

В 1930-е годы СССР расширял производство локомотивов и особенно грузового подвижного состава; исторические статистические реконструкции фиксируют десятки тысяч новых грузовых вагонов ежегодно и значительное локомотивное производство.

Но для оценки железнодорожной индустриализации вновь недостаточно считать локомотивы.

Главный показатель:

сколько тонн груза перемещается одним рублём капитала и одним работником транспортной системы?

Ускорение оборота вагона иногда эквивалентно строительству тысяч новых вагонов.

Более мощный локомотив может заменить несколько слабых.

Автоматическая сцепка, тормозная система, сортировочные станции и диспетчеризация иногда дают больше, чем простое увеличение численности парка.

Таким образом, индустриализация транспорта должна быть прежде всего индустриализацией производительности транспорта.

26. Новые промышленные районы
Одна из крупнейших заслуг сталинской модели состояла в географической диверсификации промышленности.

Развитие Урала.

Кузбасса.

Сибири.

Поволжья.

Новых центров машиностроения.

Это имело не только экономическое, но и стратегическое значение.

Чем сильнее производство сконцентрировано в одном старом районе, тем выше уязвимость страны.

Особенно если этот район находится сравнительно близко к потенциальному противнику.

Но здесь возникает важное различие между двумя типами территориальной политики.

Можно создать новый промышленный район административным приказом:

здесь будет завод.

А можно создать кластер, где география сама усиливает производство:

руда рядом с металлургией;

уголь с энергетикой;

металлургия с машиностроением;

машиностроение с техническим институтом;

железная дорога с экспортным маршрутом.

Гармоническая система должна оценивать новый промышленный район именно по этой связности.

Не сколько заводов построено.

А насколько продукция одного становится ресурсом следующего.

Это и есть экономическая плотность территории.

27. Новые города
За заводами двигались люди.

Советская индустриализация сопровождалась огромной урбанизацией и резким ростом рабочего класса. Современные исследования подчёркивают уникальную скорость этой трансформации: процессы индустриализации, урбанизации и формирования нового рабочего класса, занимавшие в Западной Европе многие десятилетия, в СССР были сжаты почти в одно десятилетие.

Это было достижением — и одновременно источником колоссальных социальных издержек.

Завод можно построить быстрее, чем город.

Если производственный корпус готов через два года, это не означает, что одновременно готовы:

жильё;

канализация;

больница;

школа;

магазин;

общественный транспорт;

культурная инфраструктура.

Именно поэтому сверхбыстрая индустриализация часто создавала разрыв между производственной мощностью и качеством воспроизводства человека.

Гармоническая индустриализация должна считать жилой дом частью производственного проекта.

Не «социальной нагрузкой» после завода.

Рабочий, который:

выспался;

накормлен;

здоров;

не тратит три часа на дорогу,

является более производительным рабочим.

Школа производит будущего специалиста.

Больница сохраняет трудовые годы.

Водопровод уменьшает болезнь.

Поэтому город — тоже средство производства.

Именно этого понимания нам ещё не раз будет не хватать при анализе мобилизационной модели.

Часть III. Запад строит советскую индустрию
Название этой части намеренно резко.

Но его необходимо сразу уточнить.

Запад не «построил СССР» вместо советских людей.

Миллионы советских рабочих строили предприятия.

Советские инженеры осваивали и переделывали технологии.

Советское государство концентрировало капитал.

Советские конструкторы создавали собственные машины.

Исследования технологического развития СССР специально подчёркивают, что успешное освоение импортных технологий стало возможно именно потому, что страна унаследовала от Российской империи промышленный задел и собственную научно-техническую среду, способную адаптировать иностранные решения к местным условиям.

Но столь же неверно описывать первую пятилетку как почти автономное чудо закрытой плановой экономики.

В начале 1930-х годов многочисленные иностранные фирмы оказывали техническую помощь важнейшим советским стройкам, а несколько тысяч зарубежных инженеров и квалифицированных рабочих работали в советских проектных институтах, на стройках и предприятиях.

Следовательно, точная формула звучит так:

СССР строил собственную индустрию, чрезвычайно широко используя накопленный технологический капитал Запада.

Именно поэтому эта история имеет огромное значение для нашей альтернативы.

Она доказывает не только силу советской мобилизации.

Она доказывает историческую реализуемость массового импорта технологий.

28. Советская технологическая зависимость начала индустриализации
Начало форсированного рывка содержало фундаментальный парадокс.

Чтобы создать независимую индустриальную державу, СССР первоначально должен был зависеть от индустриальных держав.

Нужны станки.

Турбины.

Производственные линии.

Химические процессы.

Автомобильные технологии.

Архитектура больших серийных заводов.

Методы организации массового производства.

То есть страна покупала у капиталистического мира средства, с помощью которых надеялась уменьшить зависимость от капиталистического мира.

В этом нет противоречия.

Это нормальный механизм догоняющего развития.

Ключевой вопрос:

покупаете ли вы технологию навсегда или покупаете время, необходимое для создания собственной технологии?

Современные исследования технологической трансформации СССР показывают именно эту двойственность. Заимствовать готовую технологию было возможно, но её освоение требовало собственной инженерной среды, организационной адаптации и последующей способности к самостоятельным инновациям. Именно второй переход — от массового заимствования к устойчивому собственному технологическому изменению — оказался значительно труднее.

Это почти точное подтверждение нашей будущей схемы трёх поколений:

поколение 0 — мировой эталон;

поколение 1 — освоенная локализация;

поколение 2 — собственное улучшение.

А затем уже:

поколение 3 — попытка опережения.

Исторический СССР чрезвычайно успешно осваивал первые две ступени в ряде отраслей.

Но далеко не всегда превращал их в постоянно работающий механизм третьей.

И именно этот разрыв должен устранить ГСТО.

29. Amtorg
Для советско-американского технологического трансфера требовался посредник.

Им стал Amtorg Trading Corporation.

Амторг был учреждён в Нью-Йорке в 1924 году и стал ключевой советской торговой структурой в США в условиях, когда формальные дипломатические отношения между Соединёнными Штатами и СССР ещё отсутствовали. Архив Ford прямо фиксирует его роль в контактах советской стороны с американскими компаниями.

Амторг интересен нам не только как торговая компания.

Фактически он выполнял элементы сразу нескольких будущих институтов:

закупочного агентства;

торгового представительства;

технологического посредника;

поисковика поставщиков;

организатора переговоров.

То есть в 1920-е годы уже существовал зародыш того, что мы назовём:

зарубежным технологическо-коммерческим узлом государства.

Но гармоническая модель должна была развить эту функцию намного шире.

Амторг должен не только ждать, когда советский наркомат пришлёт заявку:

найдите нам такой станок.

Он должен постоянно исследовать:

какие станки появились;

какая фирма испытывает финансовые трудности;

кто готов продать лицензию;

какой патент скоро станет ключевым;

какая технология дешевеет;

какая компания ищет новый рынок.

То есть перейти от:

закупочной конторы

к

технологическому радару.

Современное исследование Федерального резервного банка Нью-Йорка особенно интересно именно в этом отношении: авторы показывают, что финансовые трудности американских компаний во время Великой депрессии повышали вероятность заключения соглашений о технологическом трансфере с СССР.

И это невероятно важный урок для нашей альтернативы.

Чужой кризис может быть нашим технологическим окном.

30. Американские инженеры
Купить чертёж недостаточно.

Чертёж не объясняет всё.

В любой технологии существует огромное количество неформального знания:

какой допуск реально достижим;

как настроить оборудование;

где возникает брак;

какую последовательность операций выбрать;

как организовать поток деталей;

какая неисправность типична.

Это знание живёт в людях.

Поэтому иностранный инженер иногда ценнее импортного станка.

Советская индустриализация это фактически признала.

В начале 1930-х несколько тысяч иностранных инженеров и квалифицированных рабочих участвовали в проектировании, строительстве и эксплуатации крупных советских предприятий.

Именно здесь появляется важнейшая категория:

импорт человека как носителя технологии.
Иностранному специалисту не обязательно оставаться в России двадцать лет.

Достаточно, чтобы за два года рядом с ним работали десять советских инженеров.

Тогда индивидуальный импорт превращается в национальное воспроизводство компетенции.

Гармоническая система должна была сделать это обязательным правилом любого крупного зарубежного контракта:

один иностранный эксперт должен оставить после себя школу местных специалистов.

Тогда высокая зарплата иностранца перестаёт быть расходом.

Она становится платой за ускоренное обучение.

31. Ford
Ни один пример не показывает это лучше соглашения с Ford.

Ford давал Советскому Союзу не только модель автомобиля.

Он давал элементы целой производственной философии:

стандартизацию;

массовую серию;

поточное производство;

унификацию деталей;

организацию снабжения;

производственную дисциплину.

Архив компании фиксирует, что по соглашению 1929 года Ford предоставлял советской стороне детальные заводские чертежи и оборудование, направлял инженеров и мастеров для запуска производства. Советские специалисты, в свою очередь, изучали американские методы непосредственно на предприятиях Ford.

Вот это принципиально.

Страна покупала не только:

автомобиль.

Она покупала:

автомобильный завод.

Но даже это слишком узко.

Она покупала:

способ массово производить сложную машину.
Именно поэтому Ford для нашей альтернативной России должен появиться намного раньше не как единичный контракт, а как образец метода.

Если американская компания обладает лучшей системой массового производства, государству не нужно десятилетиями самостоятельно изобретать всё заново.

Оно может заплатить за ускоренное обучение.

Но контракт должен содержать ещё одну ступень:

параллельно с освоением Ford создаётся советское КБ следующего поколения.

Тогда Ford не становится потолком.

Он становится стартовой площадкой.

32. General Motors и конкурирующие предложения
Особенно важно, что Ford не был единственно возможным американским партнёром.

СССР действительно вёл серьёзные переговоры с General Motors в 1928–1929 годах. Недавнее архивное исследование показывает, что обсуждались объёмы выпуска, кредитование поставок машинокомплектов, строительство завода, привлечение иностранных специалистов, обучение советских инженеров, поставка и установка оборудования, участие в создании смежных производств и варианты технической помощи. Переговоры в конечном счёте не привели к той модели сотрудничества, которая была реализована с Ford.

Для нашей модели это чрезвычайно важный факт.

У государства существовал выбор партнёра.

Следовательно, иностранную компанию можно было заставлять конкурировать:

кто даст более дешёвую лицензию;

кто быстрее локализует производство;

кто обучит больше инженеров;

кто предоставит лучшую кредитную схему;

кто поможет создать поставщиков.

Именно так должен работать иностранный капитал в гармонической системе.

Не:

Россия просит Запад дать технологию.

А:

Ford, GM, Fiat и другие конкурируют за право заработать на российском рынке.

Государство превращает собственный огромный рынок в предмет торга.

Это уже совершенно другая переговорная позиция.

33. Американские архитектурно-инженерные фирмы
Одна из самых недооценённых технологий индустриализации — сам завод.

Можно иметь отличный станок и плохую фабрику.

Неудачное расположение цехов создаёт лишние перевозки.

Плохая логистика материалов — простой.

Плохое освещение — низкую производительность.

Неправильный поток деталей — складские заторы.

Американская индустриальная архитектура уже накопила огромный опыт проектирования предприятий массового производства.

Именно поэтому сотрудничество с фирмой Альберта Кана стало настолько значимым.

Кан начал с тракторных проектов, а затем его фирма стала консультантом по широкому кругу советского промышленного строительства. Исследования этого сотрудничества указывают на проектирование более пятисот промышленных объектов и обучение в московской проектной организации тысяч советских архитекторов и инженеров.

Цифра поражает.

Но ещё важнее механизм.

Американец не только проектирует пятьсот заводов.

Он обучает несколько тысяч советских инженеров, которые смогут проектировать следующие пятьсот без него.

Вот это и есть идеальный технологический импорт.

Не импорт результата.

Импорт способности воспроизводить результат.

Именно такой принцип должен распространяться на каждую отрасль.

34. Германская технологическая кооперация
Американизация не была единственным каналом.

Германия имела для СССР особое значение ещё с периода НЭПа.

Германская промышленность обладала передовыми компетенциями в:

химии;

электротехнике;

оптике;

машиностроении;

станках;

двигателях.

Советско-германские экономические отношения развивались задолго до нацистского прихода к власти и создавали ещё один канал технологического заимствования. Более широкий исторический материал показывает, что советское руководство не ограничивалось одной страной-партнёром, а стремилось использовать различные источники зарубежной технологии.

Для нашей модели это принципиально.

Не должно существовать:

«американской индустриализации России»

или

«германской индустриализации России».

Должна существовать:

конкуренция мировых технологических школ за российский заказ.
Американцы сильнее в массовом поточном производстве.

Германия — в другом классе станков и химии.

Швейцария — в точной механике.

Швеция — в определённых металлургических и машиностроительных нишах.

Россия покупает не национальность.

Она покупает лучшее решение задачи.

35. Итальянские, французские и другие технологии
По той же причине ошибочно сводить западную помощь к США и Германии.

Для разных отраслей мировой технологический фронтир был распределён между несколькими странами.

Италия имела собственную сильную автомобильную и авиационную школы.

Франция — авиацию, автомобили, электротехнику и химические производства.

Великобритания — энергетику, машиностроение, судостроение.

Швеция и Швейцария — металлургию, подшипники, точное оборудование.

Смысл глобального технологического института состоит именно в том, чтобы не иметь любимой страны.

У него есть любимая технология.

Если мировой лидер находится в Турине — едем в Турин.

Если в Детройте — в Детройт.

Если в Берлине — в Берлин.

Если в Цюрихе — в Цюрих.

Так геополитика не исчезает.

Но промышленная политика становится значительно более прагматичной.

36. Лицензии
Лицензия занимает промежуточное положение между покупкой товара и собственным изобретением.

Купить импортную машину — получить одну машину.

Купить лицензию — получить право производить её много раз.

Для догоняющей экономики это может быть чрезвычайно выгодно.

Но лицензия полезна только тогда, когда страна способна освоить производство.

Иначе она покупает юридическое право, не имея технологической способности им воспользоваться.

Американские технологические соглашения с СССР в межвоенный период были не единичными исключениями. Новая база данных Jiang и Weber насчитывает 173 соглашения о технологическом трансфере между американскими фирмами и СССР в 1920–1940 годах.

Вот один из самых сильных фактов для всей нашей альтернативной концепции.

Сто семьдесят три соглашения — это уже не анекдот про одного Генри Форда.

Это система технологических отношений.

Но историческая возможность была использована лишь частично.

Наша альтернатива должна превратить десятки и сотни соглашений в постоянно действующий рынок мировых лицензий.

37. Патенты
Патент — это опубликованная карта технологической границы.

Он сообщает:

что кто-то уже решил;

каким способом;

в какой области работает конкурент;

куда движется отрасль.

Поэтому национальная патентная служба должна не только охранять собственные изобретения.

Она должна выполнять функцию глобальной технологической разведки.

Каждый крупный мировой патент:

перевести;

классифицировать;

сопоставить;

раздать профильным КБ.

Но здесь необходимо провести принципиальную границу.

Патент не равен технологии.

Описание изобретения может быть достаточным юридически и совершенно недостаточным производственно.

Требуются:

материал;

режим обработки;

инструмент;

оснастка;

измерение;

производственный опыт.

Поэтому патентная разведка должна работать вместе с:

покупкой образцов;

лицензированием;

приглашением инженеров;

испытаниями.

Так возникает будущая ГСТО.

Не библиотека патентов.

А машина превращения мировой информации в собственное изделие.

38. Импорт станков
В определённый момент всю индустриальную стратегию можно свести к одному вопросу:

на каких станках будут сделаны новые станки?

Именно здесь догоняющая экономика сталкивается с технологической рекурсией.

Чтобы построить современный станкостроительный завод, уже нужен современный станочный парк.

Поэтому массовый импорт станков был практически неизбежен.

И это не свидетельство «провала социализма».

Это рациональное сокращение времени догоняющего развития.

Современные исследования советской индустриализации подчёркивают важность импорта оборудования и иностранных технических знаний для первой фазы рывка.

Но здесь возможны две стратегии.

Первая:

купить станок.

Вторая:

купить станок, разобрать его технологически, научиться ремонтировать, производить расходники и оснастку, локализовать узлы и одновременно проектировать собственную следующую модель.

Первая сокращает сегодняшнюю нехватку.

Вторая сокращает завтрашнюю зависимость.

Именно второй механизм должен стать обязательным.

39. Импорт целых производственных систем
Ещё один шаг выше — импортировать не отдельный станок, а целую технологическую систему.

Автомобильный завод.

Тракторный завод.

Прокатный цех.

Химическую линию.

Энергетический комплекс.

Это намного дороже.

Но позволяет перескочить через десятилетия организационного накопления.

Ford и фирма Кана демонстрируют именно такой тип передачи: в СССР шли не только машины, но и производственные чертежи, инженерные методы, фабричная архитектура и специалисты.

Здесь находится прототип того, что в нашей системе в конце концов будет экспортировать уже сам СССР:

завод в коробке.
Если можно импортировать завод как технологическую систему, значит после освоения можно научиться экспортировать завод как технологическую систему.

Это превращает советский опыт первой пятилетки в школу будущей экспортной стратегии.

Сначала СССР покупает индустриализацию.

Затем производит индустриализацию.

А затем продаёт индустриализацию другим странам.

Вот вершина технологической лестницы.

40. Советские инженеры за рубежом
Технологический трансфер невозможно организовать только приездом иностранцев.

Не менее эффективен обратный механизм:

отправить собственных специалистов туда, где технология уже работает.

Инженер, который видел завод только на чертеже, понимает его иначе, чем человек, несколько месяцев проработавший внутри производственного потока.

Именно поэтому Ford принимал советских специалистов на своих американских предприятиях, а более широкие исследования советско-американского промышленного обмена фиксируют движение инженеров, менеджеров и рабочих знаний между двумя производственными системами.

Для нашей альтернативы зарубежная стажировка должна стать массовой.

Не сто инженеров.

Тысячи.

Позднее — десятки тысяч.

Причём отправлять нужно не только директора и главного конструктора.

Нужны:

технологи;

мастера;

метрологи;

ремонтники;

организаторы производства.

Человек возвращается и обязан подготовить других.

Тогда возникает:

один год за границей ; десятки лет внутреннего технологического эффекта.

Это одна из самых дешёвых инвестиций страны.

41. Как СССР учился у капиталистической промышленности
Теперь можно соединить всё вместе.

СССР учился у капиталистического мира минимум шестью способами.

Он:

покупал оборудование;

покупал производственные системы;

заключал соглашения о технической помощи;

приглашал инженеров;

отправлял своих специалистов за рубеж;

изучал чертежи, лицензии, патенты и производственные методы.

Это был огромный процесс обучения, а не случайная коллекция зарубежных покупок. Новая база межвоенных американо-советских технологических соглашений насчитывает 173 документированных контракта только с американскими фирмами, тогда как исследования советского развития в целом фиксируют участие многочисленных западных компаний и нескольких тысяч иностранных специалистов в ключевых проектах начала 1930-х годов.

Именно поэтому выражение:

«капиталистический Запад построил сталинскую индустрию»

одновременно содержит важную правду и серьёзное преувеличение.

Правда состоит в том, что без огромного массива западных:

технологий;

оборудования;

проектов;

инженерного опыта

советский рывок оказался бы существенно медленнее и технологически слабее. Уже современники отмечали исключительный масштаб американской технической помощи, а последующая академическая литература подтверждает крупную роль западного трансфера.

Преувеличение состоит в слове:

«построил».

Запад продал знания.

Но именно советская система:

мобилизовала миллионы работников;

создала инфраструктуру;

освоила импорт;

адаптировала технологию;

обучила собственные кадры;

а затем начала самостоятельно воспроизводить значительную часть новой индустриальной базы. Способность СССР модифицировать импортную технику как раз опиралась на собственную дореволюционную и советскую научно-инженерную основу.

И это очень важный вывод.

Импорт технологии не унижает собственную промышленность.

Он может быть одним из наиболее эффективных способов её создания.

Проблема возникает только тогда, когда страна остаётся вечным импортёром.

Исторический СССР доказал, что способен сделать следующий шаг:

импортировать ; освоить ; воспроизвести.

Но значительно хуже был институционализирован следующий переход:

освоить ; систематически улучшать ; постоянно опережать.

Роберт Льюис формулирует это особенно существенно: широкое технологическое заимствование помогло трансформировать советскую экономику, но СССР не сумел превратить его в устойчивую основу широкомасштабного внутреннего технологического обновления; среди причин он выделяет институциональные особенности организации исследований и инноваций и крайне неблагоприятную политико-социальную атмосферу конца 1930-х годов.

Вот где наша альтернативная модель получает, пожалуй, самый сильный исторический фундамент.

Нам не нужно доказывать, что:

американская компания стала бы работать с советским государством.

Работала.

Что Ford передал бы производственные знания.

Передавал.

Что американские фирмы готовы были заключать технологические соглашения с СССР.

Заключали десятками и сотнями.

Что советские инженеры могли учиться в США.

Учились.

Что американские инженеры согласились бы работать на советских стройках.

Работали тысячами вместе с специалистами других стран.

Что западная фирма могла помочь спроектировать сотни советских предприятий.

Такой механизм существовал.

Значит, главный контрфактический вопрос теперь резко меняется.

Не:

«возможно ли было сотрудничество?»

Оно было.

А:

почему система, которая смогла организовать такой технологический импорт в 1929–1932 годах, не превратила его ещё в начале 1920-х в постоянно расширяющуюся национальную машину технологического опережения?

Представим, что вместо отдельного Амторга существует глобальная сеть из десятков технологических представительств.

Они каждый день собирают:

патенты;

каталоги;

цены;

отзывы покупателей;

описания новых производств;

информацию о фирмах;

данные о новых материалах;

результаты выставок.

Рядом работает мировой супермаркетинг:

какие товары мир будет покупать через пять лет?

Следующий контур:

кто сегодня производит их лучше всех?

Следующий:

можем ли купить изделие, технологию, лицензию, инженера или компанию?

Следующий:

как адаптировать её к российским материалам и массовому производству?

Следующий:

какой недостаток мирового лидера можно устранить в нашей версии?

И после выпуска:

что сказал иностранный покупатель?

Вся эта система строится на реальных элементах исторической советской индустриализации.

Но соединяет их в единый непрерывный цикл.

И тогда первая пятилетка приобретает для нашей книги совершенно неожиданный смысл.

Она доказывает не только способность плановой экономики мобилизовать огромные ресурсы.

Она доказывает и другую вещь:

технологический мир 1920–1930-х годов был значительно более проницаем, чем иногда представляется.
Даже идеологически враждебный капиталистический Запад продавал СССР:

машины;

инженерные услуги;

чертежи;

производственный опыт;

технологическую помощь.

Причина проста.

Капиталист хотел заработать.

А Великая депрессия в ряде случаев сделала советский заказ ещё привлекательнее; современное эконометрическое исследование обнаруживает связь между финансовыми трудностями американских фирм и их готовностью заключать технологические соглашения с СССР.

Вот здесь открывается одна из крупнейших альтернативных возможностей всей книги.

Исторический СССР использовал мировой кризис прежде всего для покупки:

оборудования и технологии.

Гармонический СССР мог использовать его ещё и для покупки:

команд инженеров;

патентов;

лицензий;

долей в технологических фирмах;

международных торговых сетей;

целых инженерных школ.

То есть не просто воспользоваться падением цены станка.

А воспользоваться падением цены мирового человеческого и технологического капитала.

Именно поэтому для нашей альтернативной индустриализации Великая депрессия будет не только мировой угрозой.

Она станет историческим окном.

Но прежде чем перейти к этой альтернативе, нам необходимо закончить аудит реальной сталинской модели.

Потому что Великая стройка имела второй фундамент.

Один фундамент мы только что увидели:

советская мобилизация + западная технология.

Вторым стало извлечение огромного количества ресурсов из собственной деревни.

И именно там цена индустриального рывка приобрела наиболее трагическую форму.

Следующая часть:

Коллективизация и экономика изъятия
покажет, каким образом государство попыталось решить проблему накопления, продовольствия, рабочей силы и валюты через радикальное преобразование сельского хозяйства — и почему этот механизм одновременно дал государству огромную власть над ресурсами и породил один из самых тяжёлых кризисов советской истории.

*********

Часть IV. Коллективизация как механизм изъятия
В истории сталинской индустриализации деревня занимает особое место.

На поверхности кажется, что промышленный рывок происходил прежде всего в городах.

Магнитогорск.

Днепрогэс.

Уралмаш.

Тракторные заводы.

Автомобильные конвейеры.

Но за каждым новым индустриальным объектом стоял вопрос, который мы уже сформулировали во введении:

кто оплачивает создание нового производственного капитала сегодня, чтобы страна могла стать богаче завтра?

Именно здесь деревня оказалась одним из главных объектов экономической перестройки.

Вопрос был значительно шире зерна.

Государству требовались продовольствие для растущих городов, сырьё для промышленности, рабочая сила для строек, экспортная продукция для получения валюты и политическая возможность гарантированно распоряжаться всем этим потоком.

Индивидуальное крестьянское хозяйство плохо вписывалось в такую систему.

Оно само решало:

что посеять;

сколько оставить семье;

сколько продать;

когда продать;

по какой цене продать;

стоит ли вообще создавать товарный излишек.

С точки зрения крестьянина это нормальная хозяйственная автономия.

С точки зрения чрезвычайно централизованной индустриализации это представлялось неуправляемостью стратегического ресурса.

Коллективизация решила эту проблему радикально.

Она изменила не только размер хозяйства.

Она изменила отношение между государством и сельскохозяйственным продуктом.

Именно поэтому мы будем рассматривать её прежде всего как создание института, позволившего государству значительно глубже проникнуть внутрь производства, распределения и труда деревни.

42. Великий перелом в деревне
Ещё в конце НЭПа подавляющая часть советского сельского хозяйства оставалась индивидуальной. К 1927 году в коллективных хозяйствах находилось менее одного процента крестьянских дворов; к концу десятилетия страна всё ещё состояла более чем из двадцати миллионов преимущественно семейных хозяйств. Затем за несколько лет структура была перевёрнута.

Даже официальные данные, приведённые самим Сталиным XVII съезду партии, прекрасно показывают скорость процесса. В 1929 году коллективизированными считались около 3,9% крестьянских хозяйств, в 1930-м — 23,6%, в 1931-м — 52,7%, в 1932-м — 61,5%, а в 1933-м — 65%. Государственные и коллективные хозяйства к этому времени контролировали уже около 84,5% посевной площади зерновых.

Мы будем постоянно возвращаться к этой таблице.

Не потому, что сталинская статистика сама по себе является безупречным источником.

А потому, что даже официальное описание победителя показывает масштаб произошедшей революции.

За четыре года экономический субъект, существовавший в России веками, перестал быть господствующей формой сельского производства.

Это был Великий перелом буквально.

Причём переход не являлся просто естественным результатом преимуществ более крупного хозяйства.

Если бы колхоз оказался настолько экономически привлекательным, что миллионы крестьян добровольно выбрали его после сравнения доходов, риска и производительности, никакой специальной кампании по «ликвидации кулачества» не понадобилось бы.

Исторические исследования показывают обратное: массовая коллективизация 1929–1930 годов проводилась сверху, сопровождалась чрезвычайным административным давлением и вызвала крупнейшую после Гражданской войны волну крестьянского сопротивления.

Почему государство пошло на это?

Ответ «из-за ненависти Сталина к крестьянам» недостаточен.

Сталинская система решала вполне рациональную с точки зрения государства проблему:

как сделать сельскохозяйственный товарный поток предсказуемым и административно доступным?

Миллионы независимых продавцов невозможно заставить одновременно продать зерно по нужной государству цене простым планом.

Двести тысяч коллективных хозяйств контролировать значительно легче, чем двадцать пять миллионов отдельных семей.

Именно здесь проявляется глубинная экономическая логика коллективизации.

Она была не только способом укрупнить сельское производство.

Она была способом укрупнить объект государственного управления.

43. Ликвидация индивидуального хозяйства
Название этой главы требует уточнения.

Индивидуальное хозяйство не исчезло одномоментно.

Часть единоличников сохранялась ещё годы. Внутри колхозной системы позднее существовали личные подсобные участки и личный скот. Поэтому говорить о буквальном уничтожении всякого индивидуального производства было бы неправильно.

Произошло другое.

Индивидуальное хозяйство было ликвидировано как основная самостоятельная экономическая система советской деревни.

К концу 1920-х существовало около 25 млн крестьянских хозяйств. После коллективизации подавляющая их часть была объединена примерно в четверть миллиона колхозов. Через систему обязательных поставок государство получило возможность изымать значительную часть сельскохозяйственной продукции по установленным ценам.

Экономический эффект такой концентрации огромен.

Представим двадцать миллионов независимых хозяйств.

Каждое имеет собственные:

затраты;

ожидания;

семенной фонд;

запасы;

состав семьи;

представление о выгодной цене.

Чтобы получить дополнительный миллион тонн зерна, государству необходимо убедить или принудить огромное количество отдельных производителей.

Теперь представим двести тысяч крупных организаций.

На каждую можно спустить задание.

Определить районную норму.

Контролировать председателя.

Проверить склад.

Связать получение техники с выполнением государственных обязательств.

Это уже совершенно другая управляемость.

Для системы директивного планирования коллективизация поэтому была почти логическим продолжением индустриального плана.

Нельзя полностью планировать город, оставляя половину экономики автономной деревне.

Но здесь одновременно возник фундаментальный экономический риск.

Семейный крестьянин являлся остаточным получателем результата.

Если он произведёт больше и продаст больше, дополнительный доход в значительной степени его.

В коллективном хозяйстве связь между дополнительным усилием конкретного человека и его конечным вознаграждением становилась слабее и сложнее.

Именно поэтому вопрос собственности в деревне нельзя свести к лозунгу:

крупное хозяйство эффективнее мелкого.

Крупное хозяйство действительно может иметь преимущества механизации, агрономии, закупок и переработки.

Но если укрупнение одновременно разрушает заинтересованность человека в результате, организационный выигрыш способен быть съеден мотивационным убытком.

Это одна из ключевых проблем всей коллективной модели.

44. Раскулачивание
Коллективизация сопровождалась ещё одной революцией — уничтожением «кулачества как класса».

Сам термин «кулак» первоначально предполагал сравнительно состоятельного сельского хозяина, использующего наёмный труд или иным способом выделяющегося экономически.

Но в условиях массовой кампании границы категории быстро становились размытыми.

Исторические исследования законодательства и практики раскулачивания показывают, что репрессии распространялись далеко за пределы однозначно богатого сельского слоя; в ряде регионов под них попадали середняки и представители сельской интеллигенции — учителя, агрономы, ветеринары, медицинские работники.

Это чрезвычайно важно для нашей концепции человеческого капитала.

Предположим, в деревне действительно существует богатый хозяин, использующий монопольное положение или эксплуатирующий зависимых работников.

Государство может:

налогообложением уменьшить его ренту;

ограничить наём;

регулировать землю;

создать кооперативную конкуренцию.

Но если экономически успешный хозяин объявляется потенциальным классовым врагом именно вследствие успешности хозяйства, государство посылает остальным крестьянам чрезвычайно опасный сигнал:

слишком хорошо хозяйствовать рискованно.

Вместо селекции наиболее производительных хозяйств начинается их политическая селекция.

Масштаб операции был огромен. По документам, использованным исследователями депортаций, в 1930–1931 годах в рамках «кулацкой ссылки» были депортированы около 1,8 млн человек; только в 1930 году более полумиллиона крестьян столкнулись с депортацией, причём крупнейший поток направлялся на Север.

Это не означает, что все 1,8 млн были прекрасными агрономами или образцовыми предпринимателями.

Такой вывод был бы столь же ошибочен.

Но массовая социальная операция такого масштаба неизбежно удаляла из деревни некоторую часть наиболее хозяйственно активных людей вместе с остальными.

А главное — она меняла стимул для выживших.

Рациональный крестьянин теперь должен был думать не только:

как увеличить хозяйство?

Но и:

не станет ли само увеличение хозяйства доказательством моей политической опасности?

Для экономики это страшное сочетание.

Мы хотим от производителя максимальной инициативы — и одновременно создаём риск наказания за проявление этой инициативы.

Гармоническая индустриализация должна делать прямо противоположное:

лучший крестьянин не враг — он национальный производительный актив.

Если его методы успешны, их нужно копировать.

Если его хозяйство производит больше на гектар — изучать.

Если он способен руководить крупным кооперативом — ставить руководить.

То есть вместо ликвидации лучшей части хозяйственного отбора:

масштабировать её компетенцию.

45. Колхозная система
Исторический колхоз не был просто большим частным фермерским хозяйством.

Это принципиально.

Колхоз находился внутри системы государственной земли, обязательных поставок, плановых ориентиров и административного контроля. Государство через систему обязательных поставок получало значительную часть продукта по низким фиксированным ценам. При этом создание машинно-тракторных станций позволяло концентрировать дорогостоящую технику и одновременно давало государству ещё один мощный рычаг организационного воздействия на деревню.

У такой системы были реальные потенциальные преимущества.

Трактор значительно рациональнее использовать на большом массиве земли, чем покупать его каждому маленькому хозяйству.

Агроном может обслуживать крупный кооператив.

Селекционные семена проще внедрять централизованно.

Механизированная уборка требует определённого масштаба.

То есть само кооперирование производственных средств было экономически разумной идеей.

Но отсюда не следует необходимость принудительной коллективизации собственности и труда.

Именно здесь наша альтернативная модель принципиально расходится со сталинской.

Можно коллективно владеть трактором — и индивидуально владеть урожаем.

Можно иметь машинную станцию — и обслуживать сто самостоятельных фермеров.

Можно совместно построить элеватор — и не объединять всю землю.

Можно создать сбытовой кооператив — и оставить хозяйственную ответственность семье.

Иными словами:

экономия масштаба не требует отмены остаточного собственника.

Историческая колхозная система решила проблему государственного контроля.

Но далеко не очевидно, что она оптимально решила проблему сельскохозяйственной производительности.

Даже Марк Харрисон, признавая промышленную и военно-стратегическую логику сталинской системы, характеризует коллективизацию как катастрофу мирного времени, разрушившую человеческий и социальный капитал деревни и обедневшую значительную часть населения.

Именно поэтому мы должны различать два результата:

государство стало гораздо лучше контролировать сельскохозяйственный продукт;

и

сельское хозяйство стало производить больше продукта на человека и гектар.

Это вовсе не одно и то же.

46. Заготовительные кампании
Кризис хлебозаготовок предшествовал массовой коллективизации.

Уже в 1927–1928 годах государство столкнулось с тем, что крестьяне продавали меньше зерна по государственным каналам, чем требовала промышленная стратегия.

Ответом стали так называемые чрезвычайные меры — всё более жёсткое административное давление на производителя.

Именно тогда начал разрушаться основной компромисс НЭПа: государство всё меньше соглашалось с тем, что крестьянин имеет право самостоятельно решить, когда и на каких условиях продавать товар. Источники по советским национальным счетам прямо описывают переход конца 1920-х от рыночных отношений к принудительному государственному приобретению сельскохозяйственного продукта.

После коллективизации заготовка становится системным инструментом.

И здесь особенно важно различать:

урожай

и

зерно, остающееся крестьянину после государственных изъятий.

Страна может собрать относительно крупный урожай и одновременно иметь голодающую деревню, если значительная часть урожая:

изъята государством;

направлена в города;

направлена в государственные резервы;

использована как семенной фонд;

экспортирована.

Следовательно, для продовольственной безопасности нас интересует не только валовое производство.

Нас интересует:

располагаемый продовольственный остаток на человека.
Это ключевая категория для анализа 1932–1933 годов.

Региональные исследования показывают, насколько жёстким был заготовительный механизм. В 1931 году Украина и Северный Кавказ не получили значительного облегчения первоначальных обязательств и вместе дали около двух третей зерна, собранного государством в пяти основных рассматриваемых зернопроизводящих регионах. В 1932 году планы неоднократно пересматривались вниз, однако сам масштаб первоначальных требований оставался одним из факторов кризиса.

Это чрезвычайно важное наблюдение.

Государство в конце концов понимало, что первоначальный план невозможно выполнить.

Но когда план снижают после того, как хозяйства уже подверглись чрезвычайному изъятию, часть ущерба произведена.

Семенной фонд уменьшен.

Скот забит.

Люди истощены.

Доверие уничтожено.

Поэтому правильная система должна реагировать на плохой урожай до того, как налог превращается в конфискацию жизненного минимума.

47. Принудительное изъятие продовольствия
Здесь необходимо быть предельно точными.

Нельзя всякую государственную хлебозаготовку называть грабежом.

Любое государство получает сельскохозяйственный продукт через налоги, закупки или обязательные поставки.

Во время чрезвычайной ситуации возможны и продовольственные реквизиции.

Главный вопрос:

что остаётся производителю после выполнения обязательства?

Если остаются:

семена;

корм;

минимальное питание семьи;

достаточный стимул к следующему производственному циклу,

система может быть тяжёлой, но воспроизводимой.

Если изъятие начинает проникать в жизненно необходимые запасы, оно становится проеданием производственного капитала.

В 1932 году репрессивное давление в деревне снова резко усилилось. Законодательство об охране социалистической собственности предусматривало исключительно суровые наказания; Харрисон отмечает, что применение репрессий распространилось даже на попытки собирать оставшиеся на колхозном поле колосья.

В некоторых наиболее тяжело поражённых регионах применялись дополнительные формы давления — натуральные штрафы, «чёрные доски», ограничения торговли и передвижения. Региональная демографическая работа по Украине и РСФСР отмечает, что такие меры были распределены крайне неравномерно и особенно интенсивно применялись на Украине и Кубани.

Именно здесь государственная политика из механизма заготовки превращается в фактор смертности.

Не потому, что каждое изъятое зерно автоматически означает смерть.

А потому, что после определённого порога предельная единица изъятого продовольствия перестаёт быть экспортным или городским ресурсом и становится калорией выживания конкретного человека.

Это различие фундаментально.

Один миллион тонн зерна в обычный год и один миллион тонн зерна во время массового голода имеют совершенно различную социальную цену.

Именно поэтому в пятом томе экспорт и заготовки должны оцениваться не только в рублях и долларах.

Мы введём показатель:

предельная валютная цена изымаемой продовольственной калории.

Если дополнительный доллар валюты получен ценой продукта, который уже находится ниже уровня физического воспроизводства населения, экономическая рациональность операции может стать отрицательной даже без моральной оценки.

Потому что вместе с валютой страна теряет будущую рабочую силу.

48. Крестьянское сопротивление
Крестьянин сопротивлялся коллективизации множеством способов.

Не всё сопротивление было вооружённым.

Крестьяне выходили из колхозов.

Скрывали имущество.

Забивали животных.

Отказывались выполнять задания.

Писали жалобы.

Бежали.

Женщины участвовали в массовых протестах — знаменитых «бабьих бунтах».

Были и нападения на активистов, поджоги, вооружённые выступления.

Исследования по архивам ОГПУ показывают исключительный масштаб кризиса: только в 1930 году политическая полиция зарегистрировала 13 754 массовых выступления, а по приблизительно десяти тысячам таких событий имелись данные почти о 2,5 млн участников. Пик пришёлся на март 1930 года.

Эти числа не означают, что два с половиной миллиона человек одновременно вели организованную войну со Сталиным.

Категории ОГПУ объединяли разные формы массового протеста.

Но они доказывают главное:

сопротивление не было маргинальным эпизодом.

Коллективизация столкнулась с огромным социальным противодействием.

Причём часть этого сопротивления сама наносила хозяйственный ущерб.

Особенно известен массовый забой скота.

Но здесь причинность необходимо понимать правильно.

Можно сказать:

крестьяне сами убили животных — значит виноваты крестьяне.

Это слишком просто.

Если хозяин считает, что животное завтра будет конфисковано или передано в коллективное хозяйство, его решение забить животное сегодня является разрушительным для страны — но может быть рациональным для него самого.

То есть государственный институт способен создать условия, где:

индивидуально рациональное действие становится национально разрушительным.

Это один из худших возможных результатов экономической политики.

Наша гармоническая система должна стремиться к противоположному:

индивидуально выгодное поведение должно одновременно увеличивать национальный капитал.

Крестьянину выгодно сохранить корову.

Значит, стране прибавляется корова.

Ему выгодно купить трактор совместно с соседями.

Значит, стране прибавляется производительность.

В этом и состоит гармонизация стимулов.

49. Подавление восстаний
Государство ответило на сопротивление силой.

И трудно представить иной исход после того, как сама коллективизация была объявлена принципиально необратимой.

Если политическое руководство говорит:

коллективная система должна победить,

а значительная часть крестьян говорит:

мы отказываемся вступать,

компромиссное пространство быстро исчезает.

Один из двух должен уступить.

Советское государство обладало:

партией;

ОГПУ;

милицией;

армейскими ресурсами;

городскими мобилизованными активистами.

Крестьянское сопротивление было территориально раздроблено и не имело единого политического центра.

Поэтому государство победило.

Но эта победа имела цену.

Подавляя сопротивление производящей группы, власть должна тратить:

людей;

транспорт;

аппарат безопасности;

время руководителей.

И самое главное — она превращает отношения производителя и государства в игру с отрицательной суммой.

Крестьянин тратит ресурс на уклонение.

Государство — на контроль.

Крестьянин скрывает.

Государство ищет.

Крестьянин бежит.

Государство ограничивает перемещение.

Ни одна из этих операций не создаёт дополнительного килограмма зерна.

Получается гигантская отрасль взаимного недоверия.

Именно поэтому принуждение имеет транзакционную цену.

Чем меньше государству доверяют, тем больше людей требуется для контроля.

Чем больше контроля, тем больше причин для недоверия.

Это отрицательный институциональный цикл, уже знакомый нам по военному коммунизму.

50. Уничтожение хозяйственной мотивации
Нельзя утверждать, что после коллективизации крестьянин вообще перестал иметь материальные стимулы.

Это было бы неправильно.

Существовала оплата по трудодням.

Существовало личное подсобное хозяйство.

На колхозном рынке можно было реализовывать часть продукции.

Люди по-прежнему стремились улучшать собственное положение.

Но изменилась структура предельного стимула.

В индивидуальном хозяйстве дополнительная тонна урожая в значительной степени принадлежит производителю после налога.

В колхозной системе сначала выполняются государственные обязательства и другие первоочередные отчисления, а уже затем остаточный продукт распределяется между участниками.

Следовательно, конкретный крестьянин значительно слабее контролирует связь:

моё дополнительное усилие ; мой дополнительный доход.

Это классическая проблема коллективного производства.

Если сто человек вместе отвечают за результат, индивидуальная ответственность может размываться.

Значит, требуется:

бригадир;

норма;

учёт;

контроль.

А чем больше внешнего контроля, тем меньше автономной инициативы.

Именно поэтому машинно-тракторная техника сама по себе ещё не гарантирует роста производительности.

Трактор увеличивает физические возможности труда.

Но институт определяет, как человек использует трактор.

Особенно показателен один результат коллективизации, который мы ещё подробно исследуем: личное подсобное хозяйство не исчезло.

Это означало фактическое признание того, что семейная материальная заинтересованность остаётся важным механизмом сельского производства.

Для гармонической модели урок очевиден.

Нужно сохранить преимущества крупного масштаба:

машинный парк;

агрономию;

переработку;

сбыт;

кредит

и одновременно сохранить крестьянина в качестве остаточного получателя выгоды от дополнительного производства.

Именно такой кооператив принципиально отличается от административно подчинённого колхоза.

51. Скот и основные фонды деревни
Если бы нам потребовалась одна-единственная таблица, способная показать масштаб хозяйственного шока коллективизации, это была бы таблица поголовья скота.

Даже официальные данные, приведённые Сталиным в 1934 году, выглядят катастрофически.

Число лошадей сократилось с 34 млн в 1929 году до 16,6 млн в 1933-м.

Крупного рогатого скота — с 68,1 до 38,6 млн.

Овец и коз — со 147,2 до 50,6 млн.

Свиней — с 20,9 до 12,2 млн.

То есть страна в самый момент гигантского инвестиционного рывка уничтожила значительную часть сельского производительного капитала.

Лошадь в деревне — это не только мясо.

Это двигатель.

Она пашет.

Перевозит.

Работает на уборке.

Корова — не только сегодняшнее продовольствие.

Она является будущим воспроизводящимся активом.

Овца — шерсть, мясо, приплод.

Следовательно, массовый забой скота экономически похож на ситуацию, где владелец завода, опасаясь конфискации, разбивает станки, чтобы хотя бы продать металл.

Архивные документы начала 1930-х показывают драматические местные сокращения поголовья и фиксируют продолжающийся забой животных на фоне коллективизации и государственных заготовок.

Причины были комплексными.

Защитный забой крестьянами.

Изъятия.

Плохое кормовое обеспечение.

Организационный хаос.

Потеря ответственности конкретного хозяина за конкретное животное.

В Казахстане кризис приобрёл ещё более разрушительную форму: коллективизация и принудительная седентаризация кочевого хозяйства уничтожили огромную часть традиционной животноводческой системы; исследования Сара Кэмерон связывают с этим потерю порядка 90% животных в катастрофические годы.

И здесь возникает фундаментальный вопрос экономического счёта.

Когда мы говорим:

индустриализация получила капитал из деревни,

надо одновременно спросить:

сколько капитала было в деревне уничтожено в процессе его извлечения?

Иначе баланс неполон.

Если мы получили миллиард рублей для промышленности, но уничтожили сельские активы стоимостью полмиллиарда и дополнительно сократили будущий выпуск, чистый инвестиционный эффект значительно меньше номинального.

52. Миграционные ограничения
Коллективизация сопровождалась огромной мобильностью населения.

Миллионы людей двигались из деревни в города.

И это было необходимо индустриализации.

Новым заводам требовались рабочие.

Но государство хотело не просто перемещения населения.

Оно хотело контролируемого перемещения.

27 декабря 1932 года была введена единая паспортная система и обязательная прописка в определённых местностях. Сама система не означала буквального запрета каждому крестьянину покидать деревню, однако она резко усиливала административный контроль над проживанием и перемещением населения.

Во время голода этот контроль приобрёл намного более жёсткое значение.

22 января 1933 года Сталин и Молотов подписали директиву, направленную против массового отъезда крестьян из Украины и Северного Кавказа в поисках продовольствия. Органы ОГПУ и транспортные структуры получили указание пресекать такое движение и возвращать людей. Сам документ сохранился в архивной публикации.

Вот здесь административное ограничение мобильности превращается непосредственно в демографический фактор.

Голод обычно вызывает естественную реакцию:

уйти туда, где есть еда.

Миграция является одним из древнейших механизмов адаптации человека к локальному продовольственному кризису.

Если этот канал закрыть, человек оказывается гораздо сильнее зависим от наличия пищи именно в месте проживания.

Современное эконометрическое исследование украинского голода также находит, что ограничения миграции увеличивали смертность.

Для гармонической модели вывод противоположный.

Нельзя удерживать труд там, где его производительность и способность выжить ниже.

Если миллиону сельских жителей экономически выгоднее переехать в новый промышленный район, государство должно:

организовать жильё;

транспорт;

переобучение;

трудоустройство.

То есть превратить миграцию из стихийного бегства в инвестицию человеческого капитала.

Это гораздо продуктивнее, чем административно прикреплять человека к территории.

Часть V. Голод и демографическая цена
Здесь мы подходим к наиболее тяжёлой и политически нагруженной части всей книги.

Голод 1930–1933 годов затронул огромную территорию СССР, но чрезвычайно неравномерно.

Украина.

Кубань и Северный Кавказ.

Нижнее и Среднее Поволжье.

Южный Урал.

Западная Сибирь.

Казахстан.

Другие регионы.

Архивная публикация российских государственных архивов прямо характеризует голод 1932–1933 годов как трагедию, охватившую Дон, Кубань, Поволжье, Центрально-Чернозёмный район, Южный Урал, Западную Сибирь, Украину и Казахстан.

Но общность бедствия не означает одинаковости его механизмов.

Украинский зерновой регион.

Русское Поволжье.

Кочевой Казахстан.

Это разные хозяйственные системы.

Следовательно, серьёзное исследование обязано отказаться сразу от двух упрощений.

Первое:

всё объясняет погода.

Второе:

государство просто решило экспортировать зерно и поэтому сознательно уморило население.

Обе формулы недостаточны.

Перед нами взаимодействие:

аграрной политики;

коллективизации;

природных факторов;

урожая;

заготовок;

запасов;

экспорта;

распределения;

репрессий;

миграционных ограничений.

Именно их необходимо разобрать.

53. Причины голода начала 1930-х
Начнём с того, в чём серьёзная историография в основном сходится.

Голод нельзя объяснить одной причиной.

Дэвис и Уиткрофт рассматривают непосредственный продовольственный дефицит на фоне слабых урожаев 1931–1932 годов, но подчёркивают также агротехническое разрушение, коллективизацию, проблемы тягловой силы и государственные заготовки. Марк Таугер сильнее подчёркивает роль природных и биологических факторов урожая. Другие исследователи отводят значительно большую причинную роль самой государственной политике.

Современные количественные исследования позволяют уточнить спор.

Работа Натальи Науменко по Украине оценивает вклад погодных факторов значительно ниже вклада институциональной политики и связывает более высокую смертность с коллективизацией и организацией сельского хозяйства.

Но Казахстан напоминает, почему нельзя просто перенести украинскую модель на весь СССР.

Там государство столкнулось с кочевым и полукочевым животноводческим обществом и попыталось одновременно провести коллективизацию, седентаризацию и массовые заготовки скота. По современным исследованиям, именно разрушение этой системы хозяйствования стало главным механизмом катастрофы, хотя природные условия, включая засуху 1931 года, дополнительно ухудшили положение.

Следовательно, правильная формула должна звучать так:

природный шок определяет давление на продовольственную систему; институт определяет, превратится ли это давление в массовую смерть и где именно она будет максимальной.

Сильная система при плохом урожае:

сокращает экспорт;

использует резервы;

импортирует;

перераспределяет продовольствие;

снижает налоги и поставки;

разрешает миграцию.

Слабая или репрессивно перегруженная система может сделать обратное.

И именно это различие является предметом нашего исследования.

54. Государственная политика и природные факторы
Здесь возникает принципиальный методологический вопрос.

Что означает сказать:

«была засуха»?

Это ещё не объяснение голода.

Засуха снижает урожай.

Но между снижением урожая и смертью человека находятся десятки институтов.

Запас зерна.

Торговля.

Транспорт.

Импорт.

Государственная помощь.

Цена.

Миграция.

Распределение.

Поэтому природную причину необходимо помещать в цепь причинности, а не использовать как окончательный ответ.

Дэвис и Уиткрофт не отрицают огромной ответственности советской политики, хотя отвергают некоторые наиболее сильные версии тезиса о заранее спланированном массовом убийстве голодом. Их объяснение сочетает серьёзный продовольственный кризис с чрезмерными государственными требованиями и ошибочными политическими решениями.

В современной историографии существует и более сильная трактовка политического намерения, особенно применительно к Украине. Исследование Маркевича, Науменко и Цянь, опубликованное в Review of Economic Studies, находит, что смертность 1933 года возрастала с долей этнических украинцев, что миграционные ограничения усиливали смертность, а заготовительная политика оставляла меньше зерна в районах с большей украинской долей населения. Авторы делают вывод о наличии антиукраинского смещения в политике.

Одновременно другое сравнительное демографическое исследование Украины и РСФСР показывает более сложную географию и подчёркивает, что голод поражал также ряд российских зерновых регионов; при этом сами авторы находят политико-репрессивное и этносоциальное измерение различий и показывают особенно высокую интенсивность смертности в Украине.

Для нашей книги нет необходимости решать юридический спор о квалификации Голодомора одним предложением.

Нам достаточно более узкого, но твёрдого экономического вывода:

масштаб смертности невозможно объяснить природными условиями без государственной политики.

Политика определяла:

сколько забрать;

кому оставить;

кому помочь;

кто может уехать;

кто имеет доступ к городскому пайку.

Это уже непосредственно экономическая ответственность.

55. Заготовки и продовольственная доступность
Особенно важно различать три числа:

урожай;

государственную заготовку;

остаток у населения.

Представим два региона.

Оба собрали по сто единиц зерна.

В первом государство изъяло двадцать.

Во втором — пятьдесят.

Официальная статистика урожая одинакова.

Продовольственная ситуация совершенно разная.

Именно поэтому современные региональные исследования смертности сопоставляют заготовительные обязательства с демографическими потерями. Для 1931 года Украина и Северный Кавказ несли особенно тяжёлую заготовительную нагрузку; в 1932 году планы пришлось существенно снижать, однако кризис уже развивался.

При этом нельзя сказать, что Москва вообще не оказывала продовольственной помощи.

Оказывала.

Архивные документы содержат решения о выдаче зерновых и продовольственных ссуд различным пострадавшим районам. Но сравнительное исследование Украины и РСФСР приходит к выводу, что помощь была недостаточна для предотвращения огромной смертности и нередко ориентировалась прежде всего на людей, сохранявших способность работать и выполнять нормы.

И вот здесь мы получаем исключительно важный экономический вывод.

В момент массового голода государство может начать распределять продовольствие по принципу:

дать тому, кто ещё производителен.

Краткосрочно это может казаться рациональным.

Если хлеба мало, кормить прежде всего тракториста, рабочего или человека на посевной.

Но человек, который сегодня слишком слаб, чтобы выполнить норму, может умереть.

И тогда страна навсегда теряет его будущие трудовые годы.

Следовательно, политика, кажущаяся производительной на горизонте трёх месяцев, может быть разрушительной на горизонте двадцати лет.

Именно поэтому человеческий капитал требует длинного горизонта оценки.

56. Экспорт и валютные потребности
Теперь — самый опасный для упрощения вопрос.

Экспортировалось ли зерно во время голода?

Да.

Были ли экспортные поставки важны для валютного финансирования индустриализации?

Да.

Следует ли отсюда, что голод возник просто потому, что Сталин «забрал хлеб у людей и продал его за станки»?

Нет.

Экспорт был только одним элементом намного более сложного баланса.

В 1932 году экспорт зерна уже был резко снижен по сравнению с огромными объёмами 1930–1931 годов. Таугер, например, подчёркивает, что тяжёлый урожайный кризис сделал ситуацию чрезвычайно опасной даже при существенно сокращённом экспорте.

Но существует и обратная сторона.

В условиях, когда население массово голодает, даже относительно небольшой экспорт имеет огромную предельную человеческую стоимость.

Здесь нельзя спорить только абсолютными цифрами.

Нужно спросить:

какую часть экспортированного продовольствия реально можно было перенаправить в голодающие районы?

какую валюту страна потеряла бы при отмене экспорта?

какие импортные машины пришлось бы отложить?

сколько людей могло быть спасено?

Вот это уже экономический расчёт.

И здесь мы приходим к центральной формуле нашего проекта:

экспорт вместо голода
Но эта формула вовсе не означает:

перестать экспортировать вообще.

Она означает:

сменить структуру экспорта.

Если стране нужен миллион долларов, есть два принципиально различных способа его заработать.

Первый — отправить за границу дополнительное продовольствие.

Второй — оставить продовольствие населению и заставить людей производить на экспорт:

доски;

фанеру;

крепёж;

инструмент;

машины;

генераторы;

насосы;

станки.

Во втором случае хлеб остаётся топливом человеческого труда, а не экспортным товаром.

Человек ест зерно.

Работает.

Создаёт изделие, стоимость которого в несколько раз выше стоимости потреблённого продовольствия.

И экспортируется уже изделие.

Это и есть главный экономический смысл нашего тезиса.

Человек должен превращать калории в добавленную стоимость до того, как государство превращает продовольствие непосредственно в валюту.

Именно это мы будем количественно проверять в пятом томе.

57. Массовая смертность
Демографический итог был многомиллионным.

Но здесь особенно опасно выбрать одну удобную цифру из десятков оценок и объявить её окончательной.

Методики различаются.

Границы различаются.

Периоды различаются.

Одни исследователи считают зарегистрированные смерти.

Другие — избыточную смертность относительно контрфактической нормы.

Третьи дополнительно учитывают потерянные рождения.

Поэтому мы будем всегда указывать, что именно измеряет число.

Например, современная демографическая реконструкция оценивает прямые избыточные смерти в Украинской ССР в 1932–1934 годах примерно в 3,94 млн человек. Для РСФСР без Казахстана по использованной авторами реконструкции — около 3,32 млн. При этом относительный уровень потерь в Украине был более чем в четыре раза выше, а внутри РСФСР смертность была чрезвычайно неравномерна: особенно пострадали Республика немцев Поволжья, Краснодарский край и Саратовская область.

Эти числа нельзя механически складывать с любой другой оценкой и объявлять «общей цифрой СССР», потому что методологические основы разных исследований могут различаться.

Казахстан вообще требует отдельной демографической модели. Исследования Сара Кэмерон оценивают число погибших в казахском голоде 1930–1933 годов более чем в 1,5 млн человек, причём среди самих казахов погибла примерно треть населения — один из самых высоких относительных уровней потерь в СССР.

Вот почему фраза:

«голод был только украинским»

неверна.

Но столь же неверна фраза:

«Украина ничем не отличалась от остальных районов СССР».

Демографические данные показывают чрезвычайную интенсивность украинских потерь и принципиальную региональную неоднородность бедствия.

Для нашей книги главное не политическое соревнование жертв.

Главное — экономическая цена их отсутствия в 1941 году и далее.

58. Потерянные рождения
Но смерть — только первая демографическая потеря.

Вторая — человек, который не родился.

Голод почти всегда вызывает резкое падение рождаемости.

Недоедание ухудшает физиологическое состояние женщин.

Семьи откладывают детей.

Мужчины мигрируют.

Семьи распадаются.

Смерть одного из родителей исключает часть будущих рождений.

Именно поэтому современная демография различает:

прямые потери — избыточные смерти;

и

непрямые — недостающие рождения.

Например, для советской Украины современная реконструкция даёт около 3,9 млн прямых избыточных смертей и дополнительно порядка 0,6 млн потерянных рождений в 1932–1934 годах.

Последняя цифра особенно важна для нашей книги.

Ребёнок, не родившийся в 1933 году, отсутствует в промышленной статистике первой пятилетки.

Но в 1953 году это двадцатилетний человек.

В 1963-м — тридцатилетний.

То есть демографический эффект голода выходит далеко за период Сталина.

А если учитывать детей этих неродившихся людей, эффект получает второе поколение.

Здесь необходимо соблюдать осторожность.

Нельзя бесконечно продолжать генеалогическое дерево и объявлять каждого отсутствующего потомка «жертвой» первоначального события.

Так расчёт быстро станет искусственным.

Но первое поколение потерянных рождений является вполне измеряемой демографической категорией.

И мы обязаны учитывать его в альтернативной модели 1941 года.

59. Потеря рабочей силы
Теперь переведём демографию обратно в экономику.

Предположим, умер двадцатипятилетний крестьянин.

Для статистики 1933 года потерян один человек.

Для экономики индустриализации потеря намного больше.

Он мог работать ещё тридцать лет.

Мог переехать в город.

Стать:

механиком;

трактористом;

строителем;

мастером;

водителем.

То есть голод уничтожает не только сельскую рабочую силу.

В индустриализирующейся стране он уничтожает будущую промышленную рабочую силу.

И здесь проявляется особенно глубокое противоречие сталинской стратегии.

Одна из задач коллективизации состояла в высвобождении людей из сельского хозяйства для промышленности.

Но если часть высвобождения происходит через смерть, это не индустриализация.

Это уничтожение труда.

Альтернативный механизм должен быть противоположным:

повысили производительность деревни ; высвободили человека ; обучили ; перевели на более производительную промышленную работу.

Тогда один и тот же человек сначала производит больше зерна с помощью машины, а затем его лишний труд переходит в промышленность.

Это положительный структурный переход.

Голод — отрицательный.

60. Потеря будущего внутреннего рынка
Погибший человек не только не работает.

Он не покупает.

Это особенно важно для нашей модели, потому что мы рассматриваем внутренний рынок как один из двигателей массовой индустриализации.

Представим миллион сохранённых сельских жителей.

Через несколько лет они покупают:

ткань;

обувь;

посуду;

инструмент;

мебель;

строительные материалы.

Позже часть из них:

велосипеды;

радиоприёмники;

генераторы;

сельскохозяйственные машины.

При более высоком доходе — автомобили.

Теперь представим, что этого миллиона нет.

Промышленность потеряла миллион будущих покупателей.

Значит, серия продукции меньше.

А чем меньше серия, тем выше удельная стоимость.

Поэтому демографическая катастрофа создаёт ещё один скрытый эффект:

меньшее население ; меньший рынок ; меньшая серия ; более высокая себестоимость ; более медленная индустриализация.

То есть смерть бьёт одновременно по двум сторонам рынка:

по предложению труда

и по спросу на продукт.

А сохранённый человек создаёт положительный двойной эффект:

работает и покупает.

Именно поэтому в пятом томе мы введём не только:

потерянные человеко-годы труда,

но и:

потерянные человеко-годы потребления.

Это позволит впервые оценить демографическую катастрофу не только как гуманитарный результат, но и как утрату ёмкости национального рынка.

61. Долгосрочная цена демографического провала
Теперь мы можем свести обе части в единый баланс.

Коллективизация действительно дала государству то, что ему было необходимо с точки зрения командной индустриализации:

значительно более прямой контроль над сельскохозяйственным продуктом;

возможность устанавливать обязательные поставки;

возможность быстрее перемещать людей из деревни;

возможность концентрировать технику через МТС;

возможность встроить сельское хозяйство в директивное планирование.

Отрицать эти результаты было бы ошибкой.

Именно поэтому система оказалась устойчивой.

Она решала реальную государственную задачу.

Но одновременно цена была огромна.

Официальные данные самого режима показывают катастрофическое сокращение скота.

Архивы фиксируют массовое сопротивление.

Депортации в рамках раскулачивания затронули порядка миллионов людей.

Голод унёс миллионы жизней в Украине, России и Казахстане, причём интенсивность и механизмы катастрофы сильно различались между регионами.

А ограничения миграции в разгар кризиса дополнительно уменьшали возможность населения самостоятельно искать продовольствие.

Следовательно, вопрос больше нельзя формулировать так:

дала ли коллективизация государству больше зерна и контроля?

В определённом смысле — да.

Правильный вопрос:

какова была чистая экономическая стоимость полученного контроля после вычета уничтоженного человеческого, животноводческого и социального капитала?

Вот это и есть центральный расчёт второго тома.

Допустим, коллективизация позволила дополнительно мобилизовать ресурс на строительство промышленности.

Записываем плюс.

Но одновременно:

погибли люди;

сократился скот;

ухудшились стимулы;

потребовался аппарат принуждения;

сократился будущий внутренний рынок;

возникли потерянные рождения;

были депортированы хозяйственно активные люди.

Записываем минус.

И только после этого можно сказать, была ли операция экономически эффективной.

Самое удивительное здесь состоит в том, что даже если оставить в стороне моральный аспект, вывод может оказаться чрезвычайно жёстким.

Потому что индустриализация должна увеличивать количество производительного капитала страны.

А человек — капитал.

Скот — капитал.

Хозяйственная компетенция — капитал.

Доверие — капитал.

Если для создания одного вида капитала уничтожается огромная масса другого, нужно измерять чистый прирост, а не только фотографировать новый завод.

Именно этого часто не хватает в споре о сталинской индустриализации.

С одной стороны показывают Магнитогорск.

С другой — умершего крестьянина.

И начинается нравственный спор, в котором экономический механизм теряется.

Мы поставим вопрос иначе.

Сколько Магнитогорсков можно было построить при сохранённом крестьянине?

Если ответ:

столько же,

сталинская жертва не была экономически необходима.

Если:

больше,

тогда она была не только трагической, но и контрпродуктивной.

Если:

значительно меньше,

мы обязаны признать, что мобилизационная модель имела тяжёлое, но реальное экономическое преимущество.

Именно поэтому следующий раздел книги становится решающим.

Нам необходимо понять, откуда фактически бралась валюта индустриализации.

Сколько давали:

зерно;

нефть;

лес;

руда;

золото;

другие экспортные товары.

Сколько стоили импортные станки и производственные системы.

Как выглядел платёжный баланс.

И что произошло бы, если вместо дополнительной тонны зерна за границу отправлялась дополнительная тонна:

фанеры;

крепежа;

инструмента;

машин;

оборудования.

Только тогда лозунг:

ЭКСПОРТ ВМЕСТО ГОЛОДА
превратится из публицистической формулы в проверяемую экономическую гипотезу.

Пока же можно сформулировать промежуточный вывод.

Коллективизация решила задачу административного подчинения деревни значительно успешнее, чем задачу превращения деревни в максимально производительный источник национального богатства.

И именно здесь проходит фундаментальная граница двух моделей.

Историческая модель стремилась прежде всего получить от деревни контролируемый продукт.

Гармоническая индустриализация должна была стремиться получить от неё максимально растущий продукт.

Первое требует контроля.

Второе требует мотивации, техники, знания и доверия.

Сталинская система сделала ставку прежде всего на первое.

Наша задача — доказать, что второе могло дать стране к 1941 году не только больше хлеба и больше людей.

Но и больше промышленности.

********

Часть VI. Валюта индустриализации
У первой пятилетки существовал ресурс, которого не видно ни на фотографиях Магнитогорска, ни в статистике советской денежной эмиссии.

Это иностранная валюта.

Внутри СССР государство могло перераспределить рубли. Могло открыть кредит стройке. Могло повысить или снизить оптовые цены. Могло увеличить бюджетные ассигнования.

Но американский станкостроитель не нуждался в советских бумажных рублях.

Германская фирма хотела получить платёж, который можно использовать вне СССР.

Следовательно, между советским сырьём и американским станком существовал ещё один производственный процесс:

превращение советского продукта в международно принимаемое средство платежа.

Доллары.

Фунты.

Марки.

Золото.

Кредит.

Клиринговые расчёты.

Поэтому вся первая пятилетка имела скрытый валютный контур.

Строительство завода начиналось не тогда, когда экскаватор вынимал первый ковш земли.

Иногда оно начиналось за тысячи километров — в порту, леспромхозе, нефтепромысле, золотом прииске или зерновом районе, где создавался товар, который можно было продать иностранцу.

Именно поэтому вопрос:

«откуда взялись деньги на индустриализацию?»

нельзя сводить к государственному бюджету СССР.

Нужно спрашивать отдельно:

откуда взялась валюта на ту часть индустриализации, которую Советский Союз ещё не умел произвести сам?

62. Зерновой экспорт
Зерно было очевидным экспортным ресурсом.

Россия экспортировала хлеб ещё до революции. Существовали порты, элеваторы, торговый опыт и зарубежный спрос.

Главное преимущество зерна для правительства конца 1920-х было простым:

его не требовалось сначала научиться производить как новый промышленный товар.

Оно уже существовало.

В 1930 году советский зерновой экспорт резко вырос примерно до 4,8 млн тонн, а в 1931-м — приблизительно до 5,2 млн тонн. Это был очень резкий поворот после минимального зернового экспорта конца 1920-х годов. Уже в 1932 году на фоне ухудшения продовольственной ситуации экспорт пришлось резко сократить — примерно до 1,7 млн тонн.

Это уточнение принципиально.

Нельзя писать, будто в разгар голода государство продолжало вывозить зерно в тех же гигантских объёмах, что и в 1931 году.

Не продолжало.

Но отсюда не следует, что экспорт не имел значения.

В условиях нормального продовольственного обеспечения миллион тонн зерна имеет одну социальную цену.

В условиях массового недоедания — другую.

Именно поэтому нас интересует не только средний объём экспорта, а его предельная стоимость для населения.

Дополнительные сто тысяч тонн, вывезенные из страны с большими резервами, могут почти никак не повлиять на смертность.

Те же сто тысяч тонн в зоне предельного продовольственного дефицита могут иметь совершенно другую человеческую цену.

Но существует ещё одна проблема.

Мировой кризис начала 1930-х ухудшал условия внешней торговли СССР. Цены на традиционные экспортные товары снижались, международный кредит становился сложнее, возникали протекционистские ограничения. Исследование Майкла Дохана показывает, что быстро расширившаяся в первые годы пятилетки советская внешняя торговля после 1931 года резко сократилась, причём этот поворот в значительной степени был не запланированной победой автаркии, а следствием внешних и внутренних ограничений.

Это означает страшно неприятную для экспортёра вещь:

при падении мировой цены приходится продавать больше физического продукта, чтобы купить то же количество иностранного оборудования.

То есть зерновой экспорт сталкивался одновременно с двумя пределами.

Первый — человеческий:

сколько продовольствия можно вывезти, не подрывая воспроизводство населения?

Второй — рыночный:

сколько зерна придётся вывезти, если мировая цена падает?

Именно поэтому зерно являлось удобным первоначальным источником валюты, но плохим кандидатом на роль главного долгосрочного двигателя индустриализации.

Гармоническая модель должна была как можно быстрее уменьшать количество валюты, получаемой от одной продовольственной калории.

Не обязательно отказаться от хлебного экспорта.

Но сделать его всё менее необходимым.

63. Нефть
Нефть значительно привлекательнее зерна как источник валюты.

Если экспортируется зерно, существует непосредственная конкуренция:

продать за границу или накормить человека.

У нефти такой прямой продовольственной альтернативы нет.

Кроме того, Россия обладала исторически сложившейся нефтяной промышленностью, прежде всего в Баку.

К 1940 году советская нефтедобыча достигла примерно 31,1 млн тонн. Это была уже крупная промышленная база и важнейший стратегический актив страны.

Но и здесь сырьевой экспорт имеет предел.

Нефть нужна собственной индустриализации.

Трактору.

Грузовику.

Самолёту.

Строительной технике.

Вооружённым силам.

Следовательно, каждый дополнительный экспортированный баррель имеет альтернативную стоимость внутри страны.

Кроме того, экспортировать сырую нефть — лишь первый технологический этаж.

Значительно интереснее:

нефтепродукты;

смазочные материалы;

нефтехимию;

насосы;

компрессоры;

буровое оборудование;

приборы;

целые системы добычи.

Именно здесь возникает один из важнейших принципов гармонического экспорта:

не продавать только ресурс, если можно продавать технологию работы с ресурсом.

Россия, обладающая огромной собственной нефтяной промышленностью, имела идеальный испытательный полигон для создания нефтяного машиностроения.

Сначала иностранная установка используется в Баку.

Затем российские инженеры её обслуживают.

Затем производят запасные части.

Затем локализуют оборудование.

Затем создают собственную модель.

А после этого государство уже может экспортировать не только нефть в Персию или Китай.

Оно может экспортировать:

способ добывать нефть.

Это совершенно другой уровень валютной производительности.

Нефтяная скважина даёт валюту, пока существует месторождение.

Экспортное нефтяное машиностроение способно приносить валюту на месторождениях других стран.

64. Лес
Лес был ещё одним очевидным валютным ресурсом СССР.

Его огромное преимущество заключалось в масштабности природной базы.

Но одновременно это почти идеальный пример того, как страна может проигрывать, оставаясь на нижнем этаже добавленной стоимости.

Круглый лес тяжёл.

Занимает огромный объём.

Требует железнодорожного вагона.

Требует портовой перевалки.

И содержит сравнительно мало стоимости на единицу массы и объёма.

Чем дальше товар перевозится, тем более критичным становится отношение:

стоимость / тонна / кубический метр.

Кроме того, советский лесной экспорт столкнулся с внешнеторговыми ограничениями. В начале 1930-х в США и ряде других стран вводились ограничения или расследования, затрагивавшие советские пиломатериалы и некоторые другие экспортные товары; СССР оказался уязвим не только перед ценой мирового рынка, но и перед протекционизмом стран-покупателей.

Именно здесь наш альтернативный экспортный эскалатор особенно убедителен.

Не:

лес ; валюта.

А:

лес ; доска ; сушёный пиломатериал ; фанера ; столярный элемент ; мебель ; готовая строительная система.

Причём переработка создаёт одновременно:

занятость;

станочный спрос;

стандартизацию;

упаковку;

дизайн;

экспортную логистику.

Самое интересное — отходы.

Лучшее сырьё идёт в изделия высокой стоимости.

Среднее — в пиломатериал.

Низкосортное — в целлюлозу.

Отходы — в топливо, химическую переработку и другие продукты.

Тогда один кубометр дерева начинает создавать каскад стоимости.

И вот здесь становится видно принципиальное различие двух способов получить иностранную валюту.

Первый:

срубить ещё один миллион кубометров.

Второй:

получить больше валюты из уже срубленного миллиона.

Первый путь требует всё больше сырья, транспорта и труда.

Второй — всё больше технологии.

Гармоническая индустриализация должна систематически двигаться ко второму.

65. Руды и сырьё
Советский экспорт включал и другие сырьевые товары: марганец, асбест, апатиты, уголь и прочие ресурсы, востребованные мировой промышленностью. Именно некоторые из этих советских товаров также становились объектами внешнеторговых ограничений в начале 1930-х годов.

С экономической точки зрения сырьё имеет огромную привлекательность для бедной страны.

Не требуется сначала построить сложную промышленную цепочку.

Руда уже имеет мировой рынок.

Но здесь повторяется та же проблема.

Марганцевая руда содержит меньше национальной добавленной стоимости, чем произведённый с её использованием специальный металл.

Металл — меньше, чем инструмент.

Инструмент — меньше, чем машина.

Машина — меньше, чем целая производственная система.

Следовательно, один и тот же природный ресурс способен приносить стране совершенно различный объём валюты и технологического развития.

Гармоническая модель должна использовать сырьевой экспорт как стартовую ступень, а не как постоянную специализацию.

Особенно важен здесь фактор Великой депрессии.

Падение мировых сырьевых цен ухудшало способность СССР оплачивать импорт оборудования. Внешняя торговля, быстро расширившаяся до 1931 года, затем резко сжалась; к 1934 году импорт опустился ниже уровня 1927/28 года.

То есть ресурс может быть физически огромен и одновременно давать мало валюты.

Природное богатство не равно финансовой способности.

Между ними находится:

цена мирового рынка.

И именно поэтому технологическая переработка является ещё и защитой от сырьевого ценового шока.

66. Золото
Золото принципиально отличается от обычного экспортного товара.

Оно уже является международным средством расчёта.

Если иностранный продавец не доверяет советскому рублю, можно заплатить золотом.

Если кредит ограничен, золото становится резервным мостом между внутренней экономикой и мировым рынком.

Сохранившиеся американские дипломатические документы хорошо показывают реальность такого валютного потока. Только за девять месяцев 1935 года Соединённые Штаты импортировали из СССР золота примерно на 13,06 млн долларов и серебра ещё примерно на 1,6 млн.

Для 1930-х это значительные деньги.

Но золото необходимо правильно классифицировать.

С одной стороны, золотодобыча является воспроизводимой промышленной деятельностью: пока открываются и разрабатываются месторождения, страна ежегодно производит новый товар.

С другой — сам природный запас конечен.

Поэтому золото идеально подходит как:

резерв;

страховка;

средство расчёта;

источник финансирования критического импортного оборудования.

Но значительно хуже — как постоянная основа национального развития.

Станок, купленный за золото, должен в будущем создавать товары стоимостью больше потраченного золота.

Иначе страна просто превращает один запас капитала в другой без механизма расширенного воспроизводства.

Следовательно, золотой рубль индустриализации должен иметь особенно строгий инвестиционный критерий.

Не:

есть золото — купим иностранную машину.

А:

сколько дополнительного внутреннего или экспортного продукта за десять лет создаст машина, купленная за одну унцию золота?

Это уже мышление Банка развития.

67. Продажа культурных ценностей
Есть ещё один валютный источник, который часто производит сильнейшее эмоциональное впечатление.

Продажа произведений искусства.

И здесь необходимо точно выдержать хронологию.

Масштабные продажи произведений Эрмитажа относятся прежде всего к концу 1920-х — началу 1930-х годов, то есть именно к периоду сталинского индустриального рывка, а не к военному коммунизму.

В 1931 году американский финансист Эндрю Меллон завершил покупку 21 шедевра Эрмитажа, среди которых были работы Рафаэля, Яна ван Эйка и Боттичелли. Эти произведения позднее вошли в основу собрания Национальной галереи искусства в Вашингтоне.

С экономической точки зрения здесь необходимо избавиться от эмоции на одну минуту и классифицировать операцию.

Картина Рафаэля — актив.

Её продают.

Получают валюту.

Покупают станок.

На первый взгляд произошёл обычный обмен капитала.

Но существует принципиальное отличие от промышленного экспорта.

Завтра можно произвести ещё одну тонну нефти.

Ещё один станок.

Ещё тысячу квадратных метров фанеры.

Второго оригинала Рафаэля не существует.

То есть продажа культурной ценности является ликвидацией невоспроизводимого актива.

Она может дать разовый валютный доход.

Но она не создаёт экспортного потока.

Нельзя построить индустриальную стратегию:

ежегодно продаём ещё двадцать Рафаэлей.

Именно поэтому в нашей системе продажа подобных активов должна оцениваться совершенно иначе, чем экспорт.

Это не экспортная производительность.

Это расходование наследства.

В чрезвычайной ситуации государство может решить, что турбина сегодня важнее картины.

Но подобное решение должно честно называться тем, чем является:

страна продаёт часть накопленного прошлого, чтобы профинансировать будущее.

А настоящая индустриализация должна стремиться как можно быстрее перейти к другому механизму:

будущее само финансирует следующее будущее.

68. Валютные ограничения
Теперь становится видно, почему советская индустриализация оказалась в настолько жёсткой валютной ловушке.

Государство могло мобилизовать внутренние ресурсы почти административно.

Но иностранная валюта подчинялась совершенно другим законам.

Нельзя приказать Нью-Йорку повысить цену советского леса.

Нельзя директивой Госплана заставить западный банк дать дешёвый долгосрочный кредит.

Нельзя решением Политбюро отменить иностранную пошлину.

Нельзя напечатать доллар в советском Госбанке.

Именно поэтому внешняя торговля была одним из редких мест, где советская командная экономика сталкивалась с жёстким внешним бюджетным ограничением.

В начале пятилетки СССР резко увеличил импорт оборудования. Но после 1931 года сочетание ухудшения условий торговли, внешних ограничений, долговой нагрузки и необходимости сокращать импорт привело к резкому падению внешнеторгового оборота. Дохан подчёркивает, что последующая советская автаркизация была гораздо менее заранее спланированной, чем это иногда предполагается.

Это особенно интересно.

Внутри страны предприятие могло получить дополнительный ресурс административно.

На мировом рынке сказать:

нам очень нужен станок

недостаточно.

Нужно:

заплатить.

Именно внешний рынок поэтому давал советской индустриализации критерий, которого внутри страны всё больше не хватало:

ограниченность настоящего капитала.

Отсюда следует чрезвычайно важный вывод для гармонической модели.

Валюту нельзя рассматривать как обычную строку бюджета.

Она должна быть отдельным стратегическим ресурсом, подобным редкому металлу.

Отсюда и необходимость будущего:

Валютно-технологического фонда развития.
Его задача — не просто распределять доллары.

А ранжировать импорт:

что мы получим за каждый доллар?

Готовый потребительский товар?

Станок?

Патент?

Инженерную школу?

Завод?

Технологию, позволяющую через пять лет вообще отказаться от импорта?

Так появляется технологическая производительность валюты.

69. Что именно приобреталось за границей
За валюту покупалась не «индустриализация» как абстракция.

Покупались вполне конкретные недостающие элементы.

Станки.

Тракторы.

Производственные линии.

Электротехническое оборудование.

Турбины.

Химические технологии.

Автомобильное оборудование.

Чертежи.

Инженерные услуги.

Техническая помощь.

Лицензии.

Даже отдельный пример позволяет почувствовать масштаб. Оборудование для трёх новых советских тракторных заводов стоило около 69 млн рублей, а сельское хозяйство в 1930 году дополнительно получало крупные объёмы импортной техники.

Это показывает, насколько ошибочно рассматривать импорт исключительно как потерю валюты.

Если страна импортирует французское вино, валюта потреблена.

Если импортирует станок, валюта капитализирована.

Если импортирует станочный завод — капитализация ещё выше.

Если вместе с заводом получает инженеров и технологическую школу — ещё выше.

То есть иностранные закупки нужно классифицировать по способности создавать собственный будущий выпуск.

Мы можем даже построить лестницу валютной эффективности.

Самый нижний уровень — импорт потребления.

Выше — импорт оборудования.

Ещё выше — производственная система.

Ещё выше — лицензия плюс оборудование.

Ещё выше — технология плюс обучение.

А самый высокий:

технология, которая позволяет России создать собственную следующую технологию.

Вот к этому уровню гармоническая индустриализация должна постоянно поднимать структуру импорта.

70. Доллар как невидимый ресурс пятилетки
Слово «доллар» здесь, конечно, условно.

СССР рассчитывался не только долларами.

Были фунты.

Марки.

Золото.

Кредиты.

Клиринговые схемы.

Но доллар удобен как символ твёрдой внешней покупательной способности.

И тогда можно сформулировать важный тезис:

доллар был таким же ресурсом пятилетки, как уголь, сталь или цемент.

До того как американский станок появился на советском заводе, кто-то должен был создать валюту, которой этот станок оплачен.

Крестьянин выращивал зерно.

Лесоруб валил лес.

Нефтяник добывал нефть.

Шахтёр добывал сырьё.

Золотодобытчик извлекал металл.

Экспортная организация продавала продукт.

Только после этого валютная стоимость могла превратиться в импортную машину.

Именно поэтому следует построить новую причинную цепь индустриализации:

советский труд ; экспортный товар ; мировая цена ; валюта ; импортная технология ; новый советский производительный капитал.

При такой постановке становится особенно ясно, почему нам недостаточно считать только рублёвые капиталовложения.

Два завода могут стоить одинаково в советских инвестиционных рублях.

Но один почти полностью построен из отечественного оборудования.

Второй требует критических импортных узлов.

Следовательно, их реальная ресурсная структура различна.

И здесь возникает понятие:

валютная капиталоёмкость индустриализации.
Сколько долларов, фунтов, марок или золотого эквивалента требуется для создания дополнительной единицы внутренней производственной мощности?

Чем быстрее страна осваивает собственные машины, тем меньше этот коэффициент.

То есть настоящая технологическая независимость должна измеряться не лозунгом:

«мы всё делаем сами».

А динамикой:

сколько внешней валюты требуется для следующего процента промышленного роста?

Если коэффициент постоянно падает, страна действительно учится.

71. Сколько стоил технологический импорт
Здесь особенно соблазнительно поставить красивую итоговую цифру:

«Западная технология обошлась СССР в X миллиардов долларов».

Пока мы этого делать не будем.

Такой расчёт требует очень серьёзной реконструкции.

Нужно разделить:

машины;

целые предприятия;

транспортное оборудование;

лицензии;

техническую помощь;

зарплаты иностранных специалистов;

кредиты;

проценты;

фрахт;

страхование;

импортные комплектующие.

Кроме того, расчёты шли в разных валютах и по разным кредитным схемам.

Поэтому одна цифра без раскрытия методики будет выглядеть убедительно, но научно окажется слабой.

Зато уже сейчас мы знаем достаточно, чтобы сделать принципиальный вывод.

Первая пятилетка сопровождалась огромным увеличением потребности в зарубежном оборудовании, а затем жёстким сжатием импорта после 1931 года. Сам факт, что оборудование только трёх тракторных заводов оценивалось примерно в 69 млн рублей, хорошо показывает валютную капиталоёмкость отдельных индустриальных программ.

Именно поэтому в пятом томе нам потребуется создать отдельный:

Валютный баланс индустриализации 1928–1940 гг.
Для каждого года:

экспортная выручка по главным группам;

золото и другие валютные поступления;

кредиты;

импорт оборудования;

лицензии;

инженерные услуги;

обслуживание задолженности.

И затем — главное:

какой объём импортного технологического капитала был получен за единицу экспортной жертвы?

Потому что миллион долларов, полученный от дополнительной добычи нефти, и миллион долларов, полученный от продовольствия в голодающем регионе, финансово одинаковы.

Экономически — нет.

У них разная цена человеческого капитала.

Так возникает будущая центральная метрика:

совокупная развивающая эффективность валютного рубля.
Она должна учитывать одновременно:

валюту;

занятость;

внутреннюю добавленную стоимость;

технологический эффект;

будущую экспортоспособность;

человеческую цену.

Именно после такого расчёта можно будет проверить формулу:

ЭКСПОРТ ВМЕСТО ГОЛОДА
Не как нравственную декларацию.

А как экономическую конкуренцию двух способов заработать один и тот же доллар.

Часть VII. Что сталинская индустриализация действительно создала
После коллективизации, голода и валютного напряжения существует опасность перейти к другой крайности и представить всю сталинскую индустриализацию гигантским механизмом бессмысленной жертвы.

Это также было бы исторической неправдой.

К 1940 году СССР действительно стал в значительной степени современной индустриальной державой. Именно так характеризует итог периода фундаментальная кембриджская реконструкция советской экономики.

Это достижение необходимо признать полностью.

Потому что только после этого имеет смысл спрашивать:

можно ли было получить ещё больше при меньшей цене?

Если историческая модель ничего не создала, наша книга была бы слишком простой.

Но она создала очень много.

Именно поэтому спор с ней интересен.

72. Рост промышленного производства
Самый очевидный результат — сам масштаб промышленного роста.

Советские официальные индексы давали чрезвычайно высокие показатели, но использовать их без поправок опасно: изменение ассортимента, появление новых изделий и особенности советского ценообразования осложняют сравнение реальных объёмов.

Поэтому разумнее опираться на более консервативные западные реконструкции.

По оценке, которую приводит Р. У. Дэвис, реальный промышленный выпуск СССР между 1928 и 1940 годами примерно утроился, что соответствует среднегодовому росту почти на 10%. Особенно быстро росли отрасли производства средств производства.

Это колоссальная величина.

Утроить промышленность за двенадцать лет — не статистическая погрешность.

Нельзя объяснить это только пропагандой.

Были построены:

новые заводы;

электростанции;

шахты;

металлургические предприятия;

машиностроительные комплексы.

Но здесь появляется важная деталь.

Рост был неравномерным.

К концу 1930-х темпы промышленного роста существенно снизились: исследования фиксируют переход от примерно 10–12% в год в 1928–1937 годах к гораздо более скромным 2–3% в 1937–1940-м, хотя причины замедления — от оборонного перенапряжения до репрессий и производственных диспропорций — остаются предметом спора.

То есть сталинская модель доказала способность к прорыву.

Но ещё не доказала способность бесконечно поддерживать первоначальную скорость.

Это принципиально для нашей альтернативы.

Нас интересует не система, которая способна десять лет бежать до изнеможения.

Нас интересует система, способная ускоряться десятилетиями.

73. Рост энергетики
Энергетический результат особенно трудно оспаривать, потому что киловатт-час значительно меньше зависит от статистических манипуляций, чем рублёвый показатель валовой продукции.

В 1940 году советская официальная статистика фиксировала производство примерно 48,6 млрд кВт·ч электроэнергии. Для сравнения, в конце НЭПа речь шла лишь о нескольких миллиардах. К тому же году добыча угля достигла примерно 165,9 млн тонн, нефти — 31,1 млн, производство стали — около 18,3 млн тонн.

Вот материальный фундамент новой промышленной державы.

Электричество двигало станок.

Уголь — металлургию.

Сталь — машиностроение.

Нефть — моторизацию.

Это не просто четыре независимых статистических ряда.

Они усиливали друг друга.

Именно поэтому электрификация имеет более высокий развивающий эффект, чем производство огромного количества отдельно взятого конечного товара.

Каждая новая единица электроэнергии может повышать производительность сразу в десятках отраслей.

Сталинская индустриализация действительно построила энергетический каркас, без которого невозможно представить ни промышленность 1940 года, ни дальнейшую военную мобилизацию.

Гармоническая модель должна признать этот результат и ставить перед собой цель не меньшую.

Вопрос будет не:

строить ли электростанции?

Конечно строить.

А:

можно ли было раньше и эффективнее соединить крупную энергетику с массовым производством собственных двигателей, генераторов, приборов и малых автономных энергетических систем?

То есть превратить электрификацию не только в инфраструктуру страны, но и в экспортную отрасль.

74. Машиностроительная база
Вероятно, наиболее важное достижение индустриализации находится не в чугуне.

А в машине.

Сталь сама по себе ещё не повышает производительность.

Она становится производительным капиталом, когда превращается в:

станок;

двигатель;

трактор;

локомотив;

турбину;

насос;

автомобиль.

И именно здесь СССР в 1930-е годы совершил качественный скачок.

Марк Харрисон показывает, что после 1928 года советская промышленность пережила широкое расширение ассортимента, особенно в машиностроении, причём важнейшим процессом было замещение ранее импортировавшихся машин собственным производством.

Это один из наиболее сильных аргументов в пользу исторической индустриализации.

Страна не просто увеличила выпуск того, что уже умела делать.

Она начала производить новые классы продукции.

То есть происходил не только количественный, но и технологический рост.

Разумеется, «советское производство» не всегда означало полностью оригинальную отечественную конструкцию.

Очень многое начиналось с:

импорта;

лицензии;

копирования;

иностранного проекта;

адаптации.

Но через несколько лет результат всё равно становился частью собственного производственного потенциала.

Именно поэтому противопоставление:

советская технология или западная технология

неправильно.

Более точная формула:

западное знание превращалось в советскую производственную способность.

Это и есть технологическое обучение.

75. Советское станкостроение
Станкостроение представляет особый интерес.

Если СССР способен делать собственный трактор, но все критические станки для тракторного завода постоянно покупает за границей, технологический суверенитет ограничен.

Если начинает производить сами станки — система переходит на следующий уровень.

Именно это постепенно происходило в 1930-е годы.

Расширение ассортимента советского машиностроения было особенно быстрым именно в тех классах оборудования, которые раньше импортировались. К середине десятилетия номенклатура машиностроительной продукции настолько изменилась, что сравнительно мало изделий напрямую соответствовало ассортименту конца НЭПа.

Не надо идеализировать.

СССР всё ещё отставал в ряде классов высокоточных, автоматических и специализированных станков.

Качество и производительность могли существенно различаться с лучшими иностранными образцами.

Но само появление большого отечественного станкостроительного сектора означало фундаментальную перемену.

Страна получала возможность:

производить средства производства средств производства.

Именно здесь промышленность начинает воспроизводить собственный рост.

Для нашей альтернативы это центральный сектор.

Но критерий должен быть значительно жёстче исторического:

не количество станков вообще.

А:

точность;

надёжность;

производительность;

стоимость;

экспортоспособность;

время переналадки;

способность производить следующую технологическую ступень.

Иностранный покупатель здесь становится идеальным судьёй.

Если швед, немец или американец готов платить за советский станок твёрдую валюту, это очень сильный внешний признак его технологической конкурентоспособности.

76. Автомобилизация
Советская индустриализация создала автомобильную промышленность практически нового масштаба.

Нижегородский, позднее Горьковский автомобильный завод стал огромным комплексом массового производства и осваивал автомобильные технологии при непосредственном взаимодействии с Ford. Уже в начале 1930-х предприятие собирало автомобили и грузовики фордовского происхождения, а вместе с ними в СССР переносилась культура крупносерийного производства.

Особенно важен грузовик.

Для бедной индустриализирующейся страны грузовой автомобиль имеет больший мультипликатор, чем частный легковой.

Он возит:

рабочих;

оборудование;

зерно;

детали;

строительные материалы;

топливо.

Он соединяет железную дорогу с деревней и заводом.

Он делает транспортную систему гибче.

Именно поэтому советская автомобилизация 1930-х была прежде всего производственной и государственной моторизацией, а не массовой автомобилизацией семей по американскому образцу.

Это одновременно достижение и ограничение.

СССР создал автомобильную промышленность.

Но не создал общества массового личного автомобиля.

Для мобилизационной модели это было логично.

Для гармонической модели вопрос сложнее.

Массовый гражданский автомобиль — не только потребление.

Он создаёт огромную серию:

двигателей;

подшипников;

шин;

электрооборудования;

карбюраторов;

коробок передач;

инструмента;

ремонтной сети.

И эта серия затем становится промышленным резервом обороны.

Следовательно, будущая задача состоит не в противопоставлении:

гражданский автомобиль или ВПК.

А в создании:

массового гражданского моторного комплекса, который одновременно является технологической базой ВПК.

77. Тракторный парк
Тракторная промышленность была ещё одним настоящим достижением.

В начале первой пятилетки СССР вынужден был одновременно закупать за рубежом тракторы и огромное количество оборудования для собственных тракторных заводов; один лишь комплект оборудования трёх заводов оценивался примерно в 69 млн рублей.

Через несколько лет ситуация принципиально изменилась.

В стране существовала собственная крупносерийная тракторная промышленность.

Это означало появление не только машин в сельском хозяйстве.

Появлялись компетенции:

моторостроения;

литья;

серийной сборки;

трансмиссий;

ремонта;

стандартизации.

То есть трактор был настоящим технологическим мостом между сельским хозяйством и машиностроением.

И здесь мы должны особенно точно разделять два вопроса.

Первый:

была ли механизация деревни необходима?

Безусловно.

Второй:

требовала ли механизация принудительной коллективизации?

Совсем не очевидно.

Трактор может принадлежать:

государственной МТС;

кооперативу;

частному хозяйству;

машинному товариществу;

муниципальной станции.

Машина не диктует форму собственности.

Именно поэтому реальное достижение тракторостроения не является автоматическим доказательством экономической необходимости колхозной системы.

Наоборот.

Оно позволяет поставить альтернативный вопрос:

какой результат дали бы те же тракторные заводы в системе, где крестьянин имел более сильную материальную заинтересованность увеличить урожай?

Вот это уже настоящее соревнование моделей.

78. Авиационная промышленность
Авиация особенно ясно демонстрирует способность сталинской экономики концентрироваться на технологически сложной отрасли.

Ускоренная индустриализация 1930-х позволила СССР чрезвычайно быстро расширить авиационную промышленность; исследование истории советской авиационной культуры прямо связывает масштабный авиационный рост с командной экономикой и форсированной индустриализацией этого десятилетия.

Это сложнейшая промышленная система.

Самолёт требует:

двигателя;

алюминия и специальных материалов;

точного приборостроения;

оптики;

радио;

электротехники;

аэродинамической науки;

высокой культуры серийного производства.

Поэтому развитый авиапром является одновременно индикатором большого числа смежных компетенций.

К концу 1930-х СССР уже обладал отдельным крупным авиационно-промышленным контуром, а последующая военная мобилизация опиралась на созданные до войны предприятия, конструкторские организации и кадровые школы.

Но советский авиапром одновременно показывал слабость мобилизационной модели.

Можно быстро увеличить число заводов.

Значительно сложнее быстро создать:

идеальный мотор;

точный прибор;

совершенную производственную культуру.

Именно поэтому в гармонической модели гражданская авиация будет иметь особое значение.

Военный самолёт толкает технологию вверх.

Гражданский самолёт увеличивает серию.

Один требует предельных характеристик.

Второй — надёжности, экономичности и низкой стоимости.

Именно их соединение создаёт наиболее сильную авиационную экосистему.

79. Химия
Химическая промышленность редко обладает такой же зрелищностью, как огромная доменная печь или самолёт.

Но технологически она не менее важна.

К 1940 году советская промышленность выпускала около 1,59 млн тонн серной кислоты, примерно 756 тыс. тонн минеральных удобрений в пересчёте на 100% питательных веществ, химические волокна, синтетические материалы, каустическую соду и миллионы автомобильных шин.

Эти цифры означают намного больше, чем продукцию одной отрасли.

Серная кислота входит в огромное число химических процессов.

Удобрение влияет на сельское хозяйство.

Шина связывает химию с автомобилем.

Синтетический материал — с машиностроением и электротехникой.

Химия — это отрасль, которая почти незаметно проникает во все остальные отрасли.

И именно поэтому её развитие было одним из необходимых компонентов индустриального государства.

Для гармонической модели химия особенно ценна ещё одним свойством.

Она умеет увеличивать стоимость сырья без пропорционального увеличения его массы.

Это идеально для экспорта.

Чем дальше мы движемся от сырья к химически сложному продукту, тем меньше вагонов требуется для одного доллара валютной выручки.

А значит:

меньше нагрузка на транспорт;

выше заработок специалиста;

больше интеллектуальная составляющая продукта.

То есть химическая промышленность является естественным элементом экспортного технологического эскалатора.

80. Новые инженерные кадры
Физический завод можно построить сравнительно быстро.

Инженера — значительно медленнее.

И именно здесь сталинская индустриализация добилась одного из своих наиболее долговременных результатов.

В период первой пятилетки государство провело массовое продвижение рабочих и коммунистов в высшее образование. По данным, которые приводит Шейла Фицпатрик, только в 1929–1932 годах высшие технические учебные заведения выпустили более 20 тысяч инженеров; масштаб был настолько велик, что уже в 1933 году Орджоникидзе предупреждал против слишком быстрого назначения молодых выпускников на ответственные управленческие позиции без достаточного практического опыта.

Это важное замечание.

Массовость образования решает одну проблему — количество.

Но создаёт другую:

опыт.

Молодой инженер знает теорию.

Старый инженер знает, почему конструкция, прекрасно выглядящая на бумаге, иногда ломается на заводе.

Именно поэтому одна из трагических черт сталинского периода состоит в том, что массовое создание новой технической интеллигенции происходило одновременно с политическим давлением на часть старой. Политика «культурной революции» конца 1920-х — начала 1930-х сочетала массовое рекрутирование рабочих в высшую школу с преследованием так называемой буржуазной интеллигенции.

Гармоническая модель здесь способна получить огромный выигрыш.

Не:

старый специалист или новый красный инженер.

А:

старый специалист ; новый массовый инженер.

Один обучает другого.

Тогда социальная революция не обрывает профессиональную преемственность.

Она расширяет её.

81. Массовое техническое образование
Инженерная элита недостаточна.

Современный завод требует пирамиды квалификации.

Инженер.

Технолог.

Техник.

Мастер.

Наладчик.

Электрик.

Механик.

Квалифицированный рабочий.

Поэтому один из крупнейших результатов индустриализации — формирование массовой системы профессионально-технического и инженерного обучения.

В начале 1930-х советская образовательная система была существенно перестроена под потребности индустриального общества; высшая школа, техническое образование и производственная подготовка всё сильнее связывались с потребностями промышленности и социальной мобильностью новых кадров.

Это фундаментальное достижение.

Потому что индустриализация начинается с импортного станка.

Но настоящий успех достигается тогда, когда миллионы людей умеют на нём работать, ремонтировать его и строить следующий.

И именно поэтому образование необходимо считать инвестиционной отраслью.

Если государство тратит миллион рублей на технический институт, в обычной бухгалтерии это расход.

В нашей модели — капиталовложение.

Институт ежегодно выпускает инженеров.

Инженер работает десятилетиями.

Обучает других.

Создаёт машины.

Так университет фактически является заводом по производству производительности.

Сталинская система в этом направлении действительно совершила огромный шаг.

Наша критика не должна его отрицать.

Она должна спросить:

насколько ещё выше был бы результат при сохранении большего числа старых преподавателей, более широком международном академическом обмене и меньшей политизации профессиональной компетенции?

82. Формирование ВПК
К концу 1930-х индустриализация всё сильнее приобретала военное измерение.

Здесь необходимо сделать терминологическую оговорку.

Выражение «военно-промышленный комплекс» в его поздней западной политической трактовке не полностью соответствует сталинскому СССР: промышленность, армия и государство не представляли собой независимые группы интересов, торгующиеся между собой в рыночной политической системе.

Поэтому для нас ВПК — удобное обозначение оборонно-промышленного контура государства.

Этот контур существовал.

До революции Россия уже имела крупные оборонные предприятия. После демобилизации 1920-х годов первая пятилетка вновь связала индустриализацию с военно-экономической безопасностью, а в конце 1930-х специализированная оборонная промышленность быстро расширялась.

Особенно резко процесс ускорился после 1936 года.

Доля обороны в государственном бюджете быстро увеличивалась; к 1940 году на оборону приходилось уже почти треть государственных бюджетных расходов.

Но важнее самого бюджета технологическая структура ВПК.

Оборонная промышленность зависит от всей гражданской базы.

Ей нужны:

сталь;

алюминий;

двигатели;

станки;

оптика;

радиотехника;

химия;

транспорт.

Современная война потребляет не только специализированное вооружение. Она требует огромного потока автомобилей, топлива, радиосредств, продовольствия, одежды и производственного оборудования.

Следовательно, ВПК нельзя считать отдельным островом.

Он является верхним потребителем всей технологической пирамиды.

И здесь историческая индустриализация создала огромный потенциал.

Но гармоническая модель добавляет следующий принцип:

ВПК должен не только потреблять гражданскую технологию — он должен возвращать её обратно гражданской экономике.

Военный двигатель становится гражданским.

Военная радиоэлектроника — промышленной.

Военная оптика — медицинской и измерительной.

Высокопрочный металл — станочным и автомобильным.

Тогда появляется замкнутый цикл:

гражданская серия снижает стоимость обороны;

военное требование повышает технический уровень гражданской промышленности.

Так ВПК перестаёт быть только расходом.

Он становится экспортно-инновационным контуром.

83. Мобилизационный потенциал к 1941 году
И теперь мы приходим к главному результату.

Что представлял собой СССР к утру 22 июня 1941 года?

Не идеально подготовленную к войне страну.

Это необходимо сказать сразу.

Первые месяцы германского нападения продемонстрировали тяжелейшие недостатки:

управления;

оперативной готовности;

логистики;

связи;

подготовки;

дислокации;

организации.

Значительная часть промышленности также оставалась географически уязвимой в западных и южных районах. Исследования советской оборонной промышленности прямо подчёркивают эту предвоенную концентрацию риска.

Поэтому нельзя написать:

«индустриализация сделала СССР полностью готовым к войне».

Не сделала.

Но она сделала нечто другое.

Она создала промышленную способность пережить катастрофическое начало войны и продолжать воспроизводить военную силу.

Вот это принципиально.

К 1940 году СССР обладал примерно:

48,6 млрд кВт·ч электроэнергии;

165,9 млн тонн угля;

31,1 млн тонн нефти;

18,3 млн тонн стали;

крупным машиностроением;

автомобильными и тракторными заводами;

станкостроением;

химией;

авиационной промышленностью;

десятками тысяч новых инженеров.

Это уже не Россия 1913 года.

И не СССР 1921-го.

Это индустриальная держава.

Именно поэтому оценивать сталинскую индустриализацию исключительно по уровню жизни 1930-х недостаточно.

Она действительно создавала мобилизационный резерв будущей войны.

Особенно показательна способность промышленной системы расширять военное производство уже после германского нападения. Исследования Харрисона показывают, что в 1941 году мобилизация вовлекала не только специализированные оборонные заводы: сотни гражданских предприятий участвовали в поставках комплектующих и материалов, а уже в третьем квартале 1941 года производство различных видов военной продукции по ряду направлений значительно превосходило уровень первого квартала.

Это важнейшее доказательство.

Заводы 1930-х строили не только продукцию 1930-х.

Они создали способность страны резко менять структуру выпуска в момент войны.

Именно поэтому мы обязаны признать главный исторический результат сталинской модели:

СССР за двенадцать лет создал промышленный фундамент, без которого его способность вести длительную индустриальную войну была бы несопоставимо ниже.

И здесь можно остановиться и сказать:

значит, всё было оправдано.

Но это как раз тот вывод, который книга не имеет права делать автоматически.

Потому что мы пока доказали только:

результат существовал.

Мы ещё не доказали:

цена была минимально возможной.

Это совершенно разные утверждения.

Сталинская индустриализация действительно создала:

энергетическую систему;

металлургическую базу;

машиностроение;

станкостроение;

автомобильную промышленность;

тракторную промышленность;

авиапром;

химию;

новый инженерный корпус;

массовое техническое образование;

оборонно-промышленный контур.

Западная академическая оценка реального промышленного выпуска даёт приблизительно трёхкратный рост между 1928 и 1940 годами.

Это огромный успех индустриальной мобилизации.

Именно поэтому альтернативная модель не может предъявить читателю в 1941 году страну, которая просто:

меньше репрессировала;

лучше кормила;

бережнее относилась к крестьянам.

Этого недостаточно.

Она обязана предъявить:

не меньше стали;

не меньше электричества;

не хуже станки;

не меньшую моторную базу;

не слабее авиационную промышленность;

не меньше инженеров;

не слабее ВПК.

А желательно — больше.

Вот настоящая планка доказательства.

Именно здесь формируется самый сильный тезис защитника сталинской модели:

«Да, цена была страшной. Но в 1941 году существовали заводы, без которых страна могла погибнуть».

Этот аргумент нельзя отбросить.

Его нужно победить расчётом.

Нам предстоит выяснить:

сколько реальных ресурсов потребовалось на создание этой промышленности;

сколько было потеряно из-за сельскохозяйственной катастрофы;

сколько капитала уничтожено коллективизацией;

сколько производства потеряно вместе с погибшими и репрессированными;

какова была цена административных ошибок;

сколько ресурсов съедало производство ради выполнения валовых показателей;

какую дополнительную валюту мог дать альтернативный экспорт;

сколько западных технологий можно было получить раньше;

как повлияло бы сохранение человеческого капитала.

И только после этого можно будет ответить на вопрос:

был ли сталинский промышленный рывок экономически оптимальным способом создания той самой мощи, которая существовала к 1941 году?

Пока вывод должен быть честным.

Сталинская индустриализация не была фикцией.

Она создала огромный производственный капитал.

Она резко изменила структуру страны.

Она дала СССР современную тяжёлую промышленность и важнейшую часть материальной основы будущей войны.

Но одновременно она сама предоставляет нам критерий, по которому должна быть проверена.

Не:

сколько людей можно было заставить принести жертву?

А:

сколько индустриальной мощности было получено на единицу этой жертвы?

Именно здесь начинается следующий уровень нашего анализа.

Мы уже знаем, что было построено.

Теперь необходимо определить:

сколько лишнего пришлось заплатить за построенное.
И только после этого станет возможен решающий эксперимент всей книги:

можно ли было получить к 1941 году ту же — или большую — индустриальную и военную мощь при большем населении, более производительной деревне, более сильном внутреннем рынке, сохранённом человеческом капитале и гораздо более мощной экспортно-технологической машине?

Если нет — сталинская модель получает один из своих сильнейших исторических аргументов.

Если да — тогда проблема уже не в том, что СССР индустриализировался слишком быстро.

Проблема в том, что он выбрал слишком дорогой способ быть быстрым.

*********

Часть VIII. Системные издержки
До сих пор мы рассматривали преимущественно цену создания сталинской индустриальной системы.

Коллективизацию.

Голод.

Валютное напряжение.

Ограничение потребления.

Импорт западных технологий.

Но после строительства заводов возникал другой вопрос:

насколько эффективно сама созданная система использовала эти заводы?

Это принципиально иной уровень анализа.

Можно вложить огромный капитал в металлургию — и затем плохо использовать прокатные мощности.

Можно построить современный автомобильный завод — и держать его без нужных комплектующих.

Можно дать директору новое оборудование — и заставить его оптимизировать не качество товара, а удобный показатель выполнения плана.

Можно подготовить инженера — и сделать сообщение о технической ошибке политически опасным.

Именно поэтому инвестиционный рывок ещё не равен росту эффективности.

Советская система обладала выдающейся способностью мобилизовать количество ресурсов. Но исторические исследования гораздо осторожнее оценивают её способность постоянно повышать производительность этих ресурсов. Марк Харрисон характеризует долгосрочную советскую модель прежде всего как рост за счёт мобилизации людей и капитала, а не устойчивого сближения с американской производительностью; другая количественная работа Черёмухина, Голосова, Гуриева и Цывинского обнаруживает в 1928–1935 годах резкий рост межсекторных искажений и снижение рассчитанной совокупной факторной производительности. В то же время Роберт Аллен на другой модели получает существенно более благоприятную оценку самой инвестиционной стратегии и планового механизма. Историографический спор, следовательно, реальный — и именно поэтому нельзя заранее объявлять весь советский капитал «неэффективным».

Но можно исследовать институты, систематически порождавшие определённые типы потерь.

Именно этим мы сейчас займёмся.

84. Вал вместо качества
У любого директора существует вопрос:

по какому показателю меня будут оценивать?

Если от ответа зависит премия — показатель становится стимулом.

Если от ответа зависит должность — очень сильным стимулом.

Если от ответа может зависеть свобода — почти абсолютным.

Советская промышленность оценивалась не одним показателем, и распространённая карикатура, будто каждый завод получал только приказ «дать больше тонн», неверна. Значительная часть плановых заданий выражалась в рублёвой стоимости продукции, использовались натуральные показатели, ассортиментные задания, нормы себестоимости и другие критерии. Но именно поэтому возникала более сложная проблема: директор начинал оптимизировать измеряемый показатель, а не обязательно конечную общественную полезность продукции.

Исследование Харрисона и Кима показывает, что значительная часть плановых заданий действительно формулировалась в рублях, а система «неизменных цен» была создана, чтобы сделать разнородную продукцию сопоставимой. Но производители всё равно находили возможности приспосабливаться к показателю — например, через выгодную оценку новых изделий.

Это универсальная проблема управления.

Если премировать школу за число выпускников — она может снизить требования.

Если больницу — за число операций, она может стремиться увеличить операции.

Если завод — за валовую стоимость выпуска, он начинает искать продукт, который позволяет легче выполнить вал.

Не обязательно плохой продукт.

Удобный для показателя.

Именно поэтому знаменитое выражение «вал вместо качества» следует понимать шире.

Это не означает, что советский директор сознательно хотел делать плохие изделия.

Наоборот, многие директора, инженеры и рабочие боролись за качество.

Но институциональная система могла ставить их перед выбором.

Предположим, до конца месяца осталось пять дней.

Можно:

произвести тысячу проверенных изделий;

или тысячу двести изделий с большим риском брака.

Если невыполнение количественного плана гарантированно наказывается, а плохое качество обнаружится позднее и, возможно, у другого потребителя, стимул очевиден.

Особенно трудно измерять качество сложной машины.

Тонну стали сосчитать легко.

Количество тракторов — легко.

Надёжность трактора за пять лет — значительно труднее.

Советская оборонная промышленность показывает, что даже при чрезвычайно сильном государственном заказчике проблема «количество против качества» никуда не исчезала: она требовала отдельной системы технической приёмки, контроля и контрактного давления. Сам факт специального исследования Маркевича и Харрисона о советском оборонном рынке именно как проблеме контрактования качества показывает, насколько нетривиальной оставалась задача даже в приоритетном секторе.

Для гармонической индустриализации отсюда следует правило:

качество должно иметь независимого судью.

Для гражданского товара таким судьёй является покупатель.

Для экспортного — иностранный покупатель особенно ценен.

Для стратегического оборудования — независимая техническая приёмка.

Для ВПК — военный заказчик.

Именно поэтому прибыль и экспорт в нашей модели — не поклон капитализму.

Это датчики качества.

Если немецкий промышленник покупает наш станок второй раз, это очень сильный сигнал.

Если он купил один — и больше никогда, статистика выпуска станков может быть великолепной.

Промышленная способность — нет.

85. Производительность капитала
Первая пятилетка доказала, что СССР способен чрезвычайно быстро увеличивать инвестиции.

Но инвестиция сама по себе не является результатом.

Если вложено два миллиарда рублей и создано производство стоимостью три миллиарда — один результат.

Если теми же двумя миллиардами создано производство на полтора — другой.

Поэтому для анализа индустриализации необходимо ввести ещё одну ключевую категорию:

производительность капитала
Сколько дополнительного продукта создаёт каждый дополнительный рубль вложенного капитала?

Именно здесь большие темпы строительства могут вводить в заблуждение.

Представим две страны.

Первая увеличила выпуск на 50%, увеличив капитал на 100%.

Вторая увеличила выпуск на те же 50%, увеличив капитал на 60%.

В статистике выпуска результат одинаков.

Но вторая система намного эффективнее использует накопление.

Классическая работа NBER по советской промышленности отмечала характерное расхождение: СССР чрезвычайно быстро увеличивал промышленный капитал, однако рост производительности труда и капитала был заметно слабее роста самого капитального фонда и отставал от американской динамики по ряду сравнительных показателей.

Более современная работа Черёмухина и соавторов идёт дальше: в их модели структурного преобразования 1928–1940 годов наиболее сильные сталинские искажения совпадают с резким снижением рассчитанной факторной производительности в первой половине 1930-х. Но это именно результат конкретной модели, а не бесспорная бухгалтерская величина.

И здесь полезно поставить сильный контраргумент.

Роберт Аллен получает значительно более благоприятный результат: в его моделировании концентрация инвестиций на тяжёлой промышленности и система амбициозных производственных заданий с мягкими бюджетными ограничениями действительно ускоряли индустриализацию; коллективизации он приписывает лишь небольшой дополнительный вклад в рост.

То есть спор выглядит уже намного интереснее.

Не:

планирование вообще ничего не дало.

Дало.

А:

какая часть ускорения была результатом рационального переноса ресурсов в капиталоёмкие отрасли, а какая цена возникла из-за способов, которыми этот перенос осуществлялся?

Это именно тот вопрос, который нужен нашей книге.

Гармоническая модель тоже будет инвестировать огромную долю продукта.

Но каждый большой объект обязан проходить проверку:

сколько продукции он создаёт на рубль;

сколько валюты;

сколько новых технологий;

сколько производительности в других отраслях;

сколько рабочих он высвобождает;

как быстро выходит на проектную мощность.

Если предприятие построено, но пять лет работает на половине мощности, страна потеряла не только деньги.

Она потеряла время капитала.

А время капитала — это тоже капитал.

86. Производительность труда
Индустриализация имеет смысл не потому, что человек начинает работать больше.

А потому, что один час человеческого труда начинает создавать больше продукта.

Именно поэтому производительность труда является намного более глубоким показателем модернизации, чем число работников на заводах.

В 1930-е годы советская промышленность росла одновременно за счёт:

огромных капиталовложений;

массового притока населения из деревни;

увеличения занятости;

освоения новых технологий.

Это значит, что часть роста продукции неизбежно происходила просто потому, что больше людей оказалось внутри промышленной системы.

И это нормально на ранней стадии индустриализации.

Проблема возникает, если страна начинает путать:

рост производства

с

ростом производительности.

Советская промышленность действительно повышала производительность во многих отраслях, осваивая новые станки, электрификацию, поточные методы и серийность. Но массовый приток неопытных работников, высокая текучесть кадров, дефицит квалифицированных мастеров и организационные потрясения первых пятилеток ограничивали эффект. В более длинном сравнении NBER советский рост промышленного капитала выглядел значительно сильнее роста выпуска на единицу труда и капитала.

Это имеет колоссальное значение для нашего сравнения.

Сталинская модель могла сказать:

нам нужно вдвое больше продукции — привлечём ещё миллион работников.

Гармоническая должна сначала спросить:

почему прежний миллион не может произвести в полтора раза больше?

Если можно добиться того же результата через:

лучший станок;

лучшую организацию;

лучший инструмент;

лучшее питание;

меньше простоя;

более квалифицированного мастера,

то второй миллион работников освобождается для другой отрасли.

Так возникает настоящий индустриальный мультипликатор.

Производительность не только делает товар дешевле.

Она освобождает человека.

А освобождённый человек может перейти:

из сельского хозяйства в промышленность;

из простого производства в сложное;

из ручного труда в инженерный.

Именно поэтому гармоническая индустриализация должна измерять успех прежде всего:

добавленной стоимостью на человеко-час, а не количеством людей, мобилизованных в производство.

87. Дефицит
Дефицит часто представляют как позднюю болезнь советской экономики.

Это неверно.

Многие его институциональные основы возникли уже в ходе первой пятилетки.

Причина понятна.

Если всем предприятиям поставить чрезвычайно высокие задания и одновременно обещать ресурсы для выполнения этих заданий, суммарная заявленная потребность быстро начинает превосходить физически доступные ресурсы.

Не хватает:

металла;

цемента;

вагонов;

станков;

квалифицированных рабочих;

электроэнергии.

Что делает директор?

Если знает, что заявку сократят на 20%, он просит на 25% больше.

Если ресурс может не прийти завтра, он старается создать запас сегодня.

Если можно получить лишнего квалифицированного рабочего — держит его даже без полной загрузки.

Так возникает рациональное для отдельного предприятия и разрушительное для всей системы поведение.

Классическое исследование советского менеджмента описывает именно этот комплекс уже для 1930–1940-х годов: директора накапливали лишние мощности, рабочую силу и запасы, занимались «штурмовщиной», пренебрегали интересами покупателя ради удобного для плана ассортимента и использовали специальных снабженцев — толкачей — для добывания дефицитных ресурсов через неформальные связи.

Вот что особенно важно.

Дефицит не означает, что ресурсов физически очень мало вообще.

Он может означать, что каждый пытается получить больше необходимого, потому что не доверяет будущему снабжению.

Тогда ожидание дефицита само увеличивает дефицит.

Мы снова встречаем знакомый механизм разрушения доверия.

Если завод уверен, что завтра получит металл по контракту, ему не нужен трёхмесячный склад.

Если не уверен — нужен.

Десять тысяч заводов создают страховые запасы.

И миллионы тонн капитала оказываются заморожены на складах.

Таким образом:

надёжность снабжения сама является формой капитала.

И это ещё одно объяснение, почему контракт, банк и рынок нельзя считать второстепенными институтами.

Они уменьшают необходимость жить «про запас».

88. Низкое качество гражданской продукции
Не вся советская гражданская продукция была плохой.

Такое утверждение было бы исторически несерьёзным.

СССР создавал вполне конкурентоспособные изделия, а в отдельных нишах мог выпускать продукцию высокого технического уровня.

Проблема была не в неспособности советского инженера сделать качественный предмет.

Проблема — в систематически более слабой экономической власти покупателя.

В дефицитной экономике продавец находится в привилегированном положении.

Если человеку нужны сапоги и существует одна пара нужного размера, качество этой пары становится вторичным.

Он купит её.

Если завод производит станок, а потребитель не имеет альтернативного поставщика, завод получает значительно меньше обратной связи, чем предприятие, которому покупатель может сказать:

ваш станок плох, я куплю немецкий.

Именно поэтому исторические исследования поведения советских директоров отмечают склонность пренебрегать потребностями заказчика в пользу той продукции, которую легче произвести для выполнения плана.

Это не моральный дефект директора.

Это рациональная реакция на стимул.

Если его премия зависит от министерства больше, чем от покупателя, он слушает министерство.

Гармоническая модель должна изменить именно это.

Государственный завод остаётся государственным.

Но деньги следуют за покупателем.

Потребитель может выбирать между предприятиями.

Не продал товар — потерял прибыль.

Экспортный покупатель вообще не обязан поддерживать нашу национальную промышленность.

Ему всё равно, социалистический завод или капиталистический.

Он купит лучшее сочетание:

цены;

качества;

надёжности.

Поэтому экспорт становится гигантским международным отделом технического контроля.

89. Штурмовщина
Штурмовщина — один из наиболее характерных симптомов плановой системы.

В начале месяца предприятие ждёт материалы.

Потом выясняет, что часть поставки задержалась.

Согласовывает замену.

Добывает недостающие комплектующие.

А план закрывается в конце месяца.

Следовательно, последняя декада превращается в производственную атаку.

Сверхурочные.

Упрощение операций.

Спешка.

Оборудование эксплуатируется на пределе.

Главная цель:

выполнить показатель к отчётной дате.

Классическое описание советского менеджмента связывает «storming» именно с сочетанием жёсткого планового задания и хронической нестабильности снабжения.

Самое интересное, что штурмовщина является не противоположностью планирования, а продуктом плохо работающего планирования.

Формально всё расписано заранее.

Фактически месячный производственный график превращается в импровизацию.

Результат:

перегрузка оборудования;

повышенный риск брака;

неравномерная загрузка людей;

нарушение технологических режимов;

дополнительные ремонты.

То есть система, созданная ради ритмичного планового производства, способна сама производить неритмичность.

Для гармонической системы это чрезвычайно важный урок.

Показатель эффективности завода должен включать не только:

сколько произведено, но и:

насколько равномерно;

с каким браком;

с каким временем простоя;

с каким использованием оборудования.

Месячный план, выполненный за последние четыре дня ценой износа станков, — это не 100% эффективности.

Это бухгалтерская маскировка производственной проблемы.

90. Брак
Брак — физическое доказательство того, что валовой выпуск и полезный выпуск различаются.

Если завод изготовил тысячу деталей, а сто пришлось выбросить или переделать, национальная экономика не получила тысячу деталей.

Она получила девятьсот и потеряла:

металл;

энергию;

станочное время;

человеческий труд.

Брак особенно дорог в сложной продукции.

Плохой винт стоит немного.

Плохой подшипник может вывести из строя двигатель.

Плохая деталь двигателя — автомобиль.

Плохой авиационный узел — самолёт.

Поэтому по мере технологического усложнения страны цена качества растёт нелинейно.

Советское государство это понимало и создавало техническую приёмку, стандарты и контроль. В оборонной промышленности проблема качества была настолько существенна, что отношения производителя и военного заказчика можно анализировать как отдельный контрактный рынок, где государство пыталось заставить монопольного поставщика одновременно обеспечить количество и технические характеристики.

Но контроль после производства — дорогая форма качества.

Лучше, если технологический процесс сам производит мало брака.

Вот почему американская система массового производства была для СССР ценна не просто конвейером.

Она включала:

стандартизацию;

взаимозаменяемость;

измерение;

контроль процесса.

Для нашей будущей системы метрология будет не маленькой отраслью.

Она будет одним из фундаментальных институтов индустриализации.

Потому что то, что невозможно точно измерить, невозможно массово производить с устойчивым качеством.

91. Неритмичность производства
Штурмовщина — наиболее заметная форма более общей болезни:

производственного пульса, который постоянно сбивается.

Один завод опоздал с подшипниками.

Второй поэтому не собрал двигатели.

Третий не получил двигатели и не выпустил автомобили.

Автомобили не поступили на стройку.

Стройка отстала.

План следующего квартала уже основан на мощности, которой ещё нет.

Так небольшое отклонение одного поставщика начинает распространяться по производственной цепи.

Рынок тоже не защищён от такого эффекта.

Но у покупателя обычно существуют инструменты:

сменить поставщика;

заплатить дороже за срочную поставку;

купить импорт;

использовать заменитель.

В жёстко административной системе альтернативный поставщик может быть уже полностью «запланирован» для другого потребителя.

Тогда изменение требует административного перераспределения.

Чем больше таких корректировок, тем сильнее реальный план начинает отличаться от первоначального.

Так пятилетний план постепенно превращается в:

годовой;

квартальный;

месячный;

а затем — в телефонный звонок:

срочно отправить двадцать вагонов туда.

История советского планирования показывает именно эту реальность: система сохраняла иерархию и долгосрочные цели, но фактическое хозяйственное управление постоянно требовало корректировок и поиска баланса.

Это не доказывает ненужность плана.

Наоборот.

Оно показывает, каким должен быть хороший план.

Стратегический план обязан быть устойчив к изменению микрообстоятельств.

Он определяет:

какие отрасли;

какие технологии;

какие инфраструктурные мощности.

Но не пытается заранее знать каждый вагон через четыре года.

92. Сверхцентрализация
Здесь необходимо избежать карикатуры.

Советская экономика никогда не была полностью централизована в том смысле, что Сталин или Госплан лично принимали каждое хозяйственное решение.

Такой системы физически не может существовать.

Предприятия и отраслевые органы сохраняли значительное пространство оперативных решений. Именно поэтому современная литература говорит о советской фирме как о системе частичной централизации: центр устанавливал ключевые ограничения и цели, а нижестоящие агенты приспосабливались, торговались, скрывали информацию и импровизировали.

Так где же сверхцентрализация?

В другом.

Центр концентрировал право определять:

приоритеты капитальных вложений;

крупные цены;

основные фонды;

валюту;

значительную часть материальных ресурсов;

номенклатуру руководителей;

политическую допустимость хозяйственного решения.

То есть центр не знал всего.

Но обладал правом последнего решения почти обо всём важном.

И здесь возникает парадокс.

Ответственность за выполнение плана лежит на директоре.

Но значительная часть условий его выполнения определяется сверху.

Он не выбрал цену.

Не выбрал поставщика.

Не всегда может отказаться от заказа.

Не может свободно привлечь капитал.

Не может закрыть предприятие.

Но за плохой результат отвечать может именно он.

Так возникает опасная комбинация:

централизация власти + децентрализация вины.
Если система работает — успех плана.

Если не работает — виноват исполнитель.

Именно такая конструкция особенно легко превращает реальный технический дефект в поиск «вредителя».

Гармоническая модель должна строиться наоборот:

решение и ответственность должны находиться максимально близко друг к другу.

Если центр приказал строить объект вопреки заключению инженеров, он несёт ответственность за ошибку.

Если предприятие самостоятельно выбрало технологию — отвечает предприятие.

Это кажется простой нормой.

Но институционально она чрезвычайно важна.

93. Информационный кризис плановой экономики
Центральный план сталкивается не только с нехваткой вычислительной мощности.

Его фундаментальная проблема — качество информации.

Директор знает свой завод лучше Госплана.

Начальник цеха знает свой станок лучше директора.

Рабочий иногда знает неисправность лучше начальника цеха.

Но каждый уровень имеет собственный интерес.

Если сообщить центру:

мы можем произвести 120,

на следующий год могут приказать 130.

Значит, выгодно сказать:

можем только 100.

Если признать наличие запаса материала, его могут отдать соседу.

Значит, выгодно спрятать.

Если рассказать о резерве мощности, его включат в план.

Значит, резерв становится тайным.

Вот это и есть информационная проблема.

Марк Харрисон формулирует её предельно жёстко: в советской системе экономически ценная информация нередко вообще не создавалась, создаваемая могла скрываться, а доступная центру часто была низкого качества. По его выражению, командная система могла форсировать рост, располагая сравнительно бедным информационным запасом.

Это объясняет один важный парадокс.

Плановиков становится всё больше.

Отчётов — всё больше.

Цифр — всё больше.

А реальной информации может становиться не больше.

Потому что:

количество данных не равно качеству знания.

Если директор знает, что плохая цифра опасна, отчёт становится оптимистичнее.

Если областной руководитель знает то же самое, он исправляет её ещё раз.

К моменту попадания к высшему руководству реальность может пройти несколько ступеней политической фильтрации.

Так сильное государство становится информационно слабым.

Это одно из главных противоречий авторитарной экономики.

Она великолепно способна отдавать приказ вниз.

Но значительно хуже получает неприятную информацию вверх.

94. Мягкие бюджетные ограничения
Выражение «мягкое бюджетное ограничение» появилось в экономической науке значительно позже сталинских пятилеток и прежде всего связано с работами Яноша Корнаи.

Поэтому использовать термин применительно к 1930-м нужно как ретроспективную аналитическую категорию, а не как язык самих советских плановиков.

Но категория чрезвычайно полезна.

В обычном предприятии существует предел.

Если оно постоянно тратит больше, чем получает, наступает:

дефолт;

банкротство;

смена владельца;

закрытие.

У крупного государственного предприятия стратегической отрасли такой автоматический механизм значительно слабее.

Если недостроенный завод уже поглотил миллиард рублей, остановить строительство политически трудно.

Если предприятие не выполняет план из-за дефицита материалов, центр может дать дополнительные ресурсы.

Если завод производит критический компонент, закрыть его невозможно.

Бюджетное ограничение становится мягче.

Роберт Аллен специально использует сочетание амбициозных производственных заданий и мягких бюджетных ограничений как один из элементов своей модели советской индустриализации и получает из него значительный вклад в быстрый промышленный рост.

То есть мягкость бюджета — не только недостаток.

В этом состоит важная тонкость.

Она позволяет сделать то, что осторожный банк не профинансировал бы.

Построить огромный новый сектор.

Выдержать первые годы убытков.

Взять технологический риск.

Это может быть преимуществом государства развития.

Проблема начинается тогда, когда право на второй шанс перестаёт зависеть от качества проекта.

Тогда возникает следующий стимул:

если строю маленький неудачный завод — его могут закрыть.

Если строю гигантский стратегический завод, государство уже слишком много вложило, чтобы отказаться.

Получается парадоксальный стимул к увеличению масштаба.

При этом важно понимать: денежное бюджетное ограничение могло быть мягким, но физическое оставалось абсолютно жёстким.

Можно выдать предприятию ещё сто миллионов рублей.

Нельзя напечатать дополнительную турбину.

Поэтому мягкие бюджеты способны не устранить дефицит, а усилить конкуренцию за физически ограниченные ресурсы.

Это принципиально.

Деньги мягкие.

Сталь твёрдая.

95. Отсутствие полноценного потребительского сигнала
Потребительский сигнал в СССР не исчезал полностью.

Люди стояли в очередях.

Покупали или не покупали определённые товары.

Писали жалобы.

Существовали колхозные рынки.

Существовали цены.

Залежавшийся товар тоже сообщал информацию.

Поэтому говорить:

«потребителя вообще никто не слышал»

неправильно.

Проблема состояла в силе сигнала.

В конкурентной системе покупатель способен уничтожить неудачный товар простым действием:

не купить его.

Если миллионы покупателей поступили так, производитель теряет деньги и вынужден измениться.

В советской системе судьба предприятия значительно слабее зависела от добровольного выбора конечного покупателя.

Особенно если оно выполняло государственный план и находилось на рынке хронического дефицита.

Исторические описания советского менеджмента прямо фиксируют склонность производителей предпочитать удобную для выполнения плана продукцию реальным потребностям клиента.

Вот почему отсутствие полноценного потребительского сигнала особенно вредно не при производстве стали.

Марку стали можно определить технической спецификацией.

Проблема намного серьёзнее там, где качество содержит множество трудноформализуемых параметров:

одежда;

обувь;

мебель;

бытовая техника;

автомобиль;

дизайн;

удобство.

Ни Госплан, ни министерство не способны заранее написать миллионы характеристик желаемого товара.

Покупатель делает это гораздо проще:

покупает.

Именно поэтому гармоническая система будет сознательно оставлять огромную часть гражданской экономики под дисциплиной выбора покупателя.

Не вопреки плану.

А чтобы государство не тратило свою ограниченную управленческую способность на то, что миллионы покупателей могут решить лучше.

96. Цена гигантомании
Сталинская индустриализация любила гигант.

Гигантский металлургический комбинат.

Гигантский тракторный завод.

Гигантская электростанция.

Гигантский промышленный город.

И было бы ошибкой считать это одной пропагандой.

Для ряда технологий большой масштаб действительно снижает себестоимость.

Металлургический комбинат неразумно дробить на тысячу мастерских.

Массовый автомобиль выгоднее производить крупной серией.

Электростанция часто имеет выраженную экономию масштаба.

Кроме того, российская промышленность ещё до революции уже имела высокую концентрацию крупного производства; сталинская гигантомания поэтому не возникла на абсолютно пустом месте. Исследование истории советского крупного предприятия отмечает сильную концентрацию российской промышленности ещё до 1917 года и огромную роль крупного предприятия во всей последующей советской системе.

Следовательно, наш тезис не:

маленький завод всегда лучше большого.

Он неверен.

Правильный вопрос:

где заканчивается экономия масштаба и начинается цена масштаба?

У гиганта существуют недостатки.

Он требует огромного единовременного капитала.

Долго строится.

Создаёт огромную нагрузку на транспорт.

Требует одновременно построить жильё и инфраструктуру.

Ошибка проекта становится национальной ошибкой.

Поломка одного узла может остановить огромную долю выпуска.

Если спрос изменился, перестраивать гигант труднее.

Главное же — гигант способен вытеснить экосистему средних специализированных предприятий.

А именно они часто создают:

инструмент;

оснастку;

комплектующие;

малые серии;

новые конструкции.

Поэтому гармоническая индустриализация должна иметь два уровня.

Там, где физика требует масштаба:

гигант.

Металлургия.

Крупная энергетика.

Базовая химия.

Массовый автомобиль.

Но вокруг него:

сотни малых и средних специализированных предприятий.

Подшипники.

Инструмент.

Приборы.

Насосы.

Арматура.

Электрика.

Экспериментальные производства.

Тогда гигант даёт серию.

Малое предприятие — гибкость.

Это намного сильнее монокультуры гигантов.

И здесь можно сформулировать главный вывод всей восьмой части.

Системная слабость сталинской экономики заключалась не в государстве как таковом.

Не в плане как таковом.

Не в большой промышленности.

Каждый из этих инструментов мог быть чрезвычайно эффективен.

Проблема состояла в отсутствии достаточно сильного независимого механизма отрицательной обратной связи.

Кто скажет:

этот завод слишком дорог?

Этот товар плох?

Этот план нереален?

Эта технология устарела?

Эта стройка должна быть остановлена?

Этот директор прав, хотя его цифра неприятна?

Рынок отвечает убытком.

Покупатель — отказом.

Банк — прекращением кредита.

Инженер — экспертизой.

Наука — экспериментом.

Если все эти каналы подчинены одной политико-административной иерархии, ошибка может долго двигаться вверх, становясь всё более красивой.

А затем появляется ещё один фактор.

Страх.

Часть IX. Репрессии как экономический фактор
Репрессии обычно обсуждаются как политическое преступление и человеческая трагедия.

Это необходимо.

Но для нашей книги недостаточно.

Нас интересует другой вопрос:

что происходит с экономикой, когда страх становится частью системы управления?

И здесь нужен особенно осторожный подход.

Было бы неправильно утверждать:

репрессии всегда уменьшают производительность.

Принуждение действительно способно повысить исполнение приказов.

Страх наказания снижает открытое неподчинение.

В чрезвычайной ситуации жёсткая дисциплина может заставить организацию сделать то, что добровольные стимулы не обеспечили бы достаточно быстро.

Сталинская система использовала именно это преимущество — и в мирной индустриализации, и позднее в военной мобилизации. Исследования Харрисона подчёркивают реальную способность сталинского порядка использовать принуждение для мобилизации и массового стандартизированного производства.

Следовательно, вопрос не:

работает ли страх?

Работает.

Вопрос:

что именно он заставляет человека делать — и какую информацию одновременно уничтожает?

97. Репрессии инженеров
Весной 1928 года произошло событие, которое почти символически открыло сталинскую индустриализацию.

Шахтинский процесс.

Группа инженеров и технических специалистов угольной промышленности была обвинена в контрреволюционном вредительстве, связях с бывшими собственниками и иностранными силами.

Для экономической истории особенно важен не только вопрос виновности конкретных обвиняемых.

Важен общественный сигнал.

Шейла Фицпатрик подчёркивает, что Шахтинский процесс фактически ставил старых специалистов перед судом как социальную группу и стал поворотом к массовому созданию новой технической интеллигенции, политическая лояльность которой считалась более надёжной.

Через два года последовал процесс так называемой Промпартии.

Современная академическая литература характеризует его как сфабрикованную кампанию, связавшую группу известных инженеров, экономистов и технических специалистов с вымышленной контрреволюционной организацией. Среди обвиняемых находился выдающийся теплотехник Леонид Рамзин.

И здесь возникает поразительный парадокс.

Страна одновременно говорит:

нам отчаянно нужны инженеры.

И:

старый инженер потенциально опасен.

Что делает рациональный специалист?

Он начинает оценивать не только технический риск.

Но и политический.

Представим спор.

Инженер говорит:

этот план нельзя выполнить к декабрю.

Начальник отвечает:

партия поставила задачу выполнить.

Теперь инженер должен решить:

он защищает профессиональную истину

или собственную безопасность?

Если прогноз оправдается, возможно, его никто не тронет.

Если нет — он «тормозил индустриализацию».

Это уже другая инженерная среда.

И самое разрушительное происходит не тогда, когда инженера арестовали.

А когда тысяча других инженеров увидела, что это возможно.

Террор имеет эффект распространения без необходимости арестовать каждого.

Один показательный процесс способен изменить функцию поведения целой профессии.

98. Репрессии военных специалистов
Военный специалист ещё более чувствителен к потере институциональной памяти.

Командир корпуса не становится опытным командиром корпуса в день назначения.

Ему нужны:

учения;

штабная работа;

опыт управления;

ошибки;

анализ.

В 1937–1939 годах Красная армия пережила масштабную чистку офицерского корпуса.

И здесь особенно важно не повторять старые упрощённые цифры.

Репрессии включали разные процессы:

аресты;

расстрелы;

увольнения;

исключение из партии;

последующее восстановление части уволенных.

Одновременно Красная армия быстро расширялась, и десятки тысяч новых офицеров получили назначения. Поэтому простое сравнение численности командного состава «до» и «после» способно скрывать главное.

Исследование Роджера Риза показывает именно эту проблему: численно новые назначения и возвращение части уволенных могли более чем восполнить потери, однако опыт восполнить таким способом невозможно.

Это практически идеальная иллюстрация нашей концепции человеческого капитала.

Сто молодых лейтенантов не равны одному хорошему генералу.

Не потому, что генерал стоит сто человек.

А потому, что это разные виды капитала.

Можно быстро увеличить количество офицеров.

Нельзя за год изготовить двадцать лет опыта.

Поэтому экономическая стоимость военной чистки состоит не только в потерянных людях.

Но и в:

разорванных штабных школах;

нарушенных профессиональных связях;

замене опытных руководителей;

ускоренных назначениях неподготовленных кадров.

Особенно опасно, что всё это происходило одновременно с огромным расширением армии и переходом к технически намного более сложным видам войны. Историки Красной армии подчёркивают, что новые массовые назначения численно решали кадровый дефицит, но не устраняли проблему опыта и профессиональной подготовки.

Следовательно, ВПК и армия опять оказываются связаны человеческим капиталом.

Можно произвести новый самолёт.

Но нужен пилот.

Можно сформировать механизированный корпус.

Но нужен штаб, способный им управлять.

Организационный капитал нельзя выплавить в доменной печи.

99. Репрессии управленцев
Директор завода — это тоже специалист.

Он знает не только технологию.

Он знает:

кто лучший мастер;

какой поставщик постоянно опаздывает;

где скрытый резерв;

какая стройка критична;

кто способен возглавить новый цех.

Часть этой информации нигде не записана.

Она находится в голове.

Именно поэтому массовая ротация управленцев имеет скрытую стоимость.

В 1937–1938 годах террор ударил по хозяйственной и партийно-административной элите. Исследования экономического кризиса второй половины 1930-х отмечают тяжёлые потери среди центральных и местных плановиков и администраторов. Но причинность здесь необходимо изложить особенно аккуратно: некоторые ключевые отрасли начали сталкиваться с замедлением и проблемами уже в первой половине 1936 года, то есть до максимальной волны террора. Поэтому нельзя просто сказать: «рост замедлился, потому что начались чистки». Экономические трудности сами стали одним из факторов политического поиска виновных, после чего репрессии могли дополнительно усугублять проблемы.

Это пример отрицательной обратной связи.

Экономика работает хуже.

Вместо:

почему система дала сбой?

появляется:

кто виноват?

Находят руководителя.

Арестовывают.

Новый руководитель приходит на предприятие, которое он знает хуже.

Проблема усиливается.

Теперь подозрение падает уже на него.

Так системная ошибка может превращаться в кадровую мясорубку.

Именно поэтому в нашей альтернативной системе провал проекта должен прежде всего вызывать:

инженерный аудит;

финансовый аудит;

анализ организации.

И только если обнаружены:

кража;

сознательный саботаж;

мошенничество,

возникает уголовное дело.

Это не гуманность против дисциплины.

Это правильная диагностика неисправности.

Если двигатель сломался из-за плохой смазки, бессмысленно расстреливать механика за заговор.

Нужно изменить смазку.

100. Большой террор
В 1937–1938 годах репрессивная система достигла масштаба, который невозможно рассматривать как локальный эпизод.

По архивной статистике, приведённой Венди Голдман, НКВД за эти два года арестовал более 1,575 млн человек; около 1,345 млн были осуждены, а 681 692 человека были казнены по обвинениям в контрреволюционных преступлениях.

Разумеется, не все они были:

инженерами;

директорами;

учёными;

офицерами.

Поэтому нельзя просто умножить 681 тысячу на условную зарплату инженера и назвать результат «экономической ценой террора».

Но масштаб имеет другое значение.

Он создаёт общенациональную вероятность страха.

Человек не обязан лично знать арестованного директора.

Он знает, что директор может быть арестован.

Теперь любое решение имеет два критерия:

экономический;

политический.

Что хуже:

не выполнить план?

Или сообщить, что план нереален?

Поставить экспериментальную машину и рисковать провалом?

Или использовать старую, но безопасную технологию?

Так террор меняет структуру выбора даже тех людей, которых никогда не арестуют.

Именно здесь особенно интересно совпадение времени.

Советская промышленность росла чрезвычайно быстро примерно до 1937 года, а затем темп заметно снизился. Одна классическая оценка противопоставляет рост промышленного выпуска порядка 10–12% в год в 1928–1937 годах лишь 2–3% в 1937–1940-м. Но историки спорят о причинах: среди конкурирующих объяснений — оборонное перенапряжение, структурные диспропорции, исчерпание первоначального инвестиционного импульса и сами чистки.

То есть мы не станем писать:

Большой террор сократил рост с 12 до 3 процентов.

Такой причинный коэффициент не доказан.

Но мы можем значительно надёжнее утверждать:

массовое уничтожение и ротация управленческого, профессионального и военного капитала происходили именно в момент, когда экономика становилась всё сложнее и всё сильнее нуждалась в опыте и правдивой информации.

В этом заключается системное противоречие.

Чем сложнее индустрия, тем важнее профессиональная автономия.

А политический механизм двигался в противоположную сторону.

101. Уничтожение институциональной памяти
Предприятие помнит.

Не мистически.

Через людей.

Старый мастер знает, почему десять лет назад изменили определённый режим термообработки.

Инженер помнит аварию, которой нет в учебнике.

Директор знает, почему один поставщик надёжен, а другой нет.

Офицер помнит ошибку на манёврах.

Профессор помнит, почему одна теория не дала результата.

Это и есть:

институциональная память
Она почти никогда не отражается полностью в инструкции.

Поэтому замена человека новым специалистом не означает мгновенного восстановления капитала.

Новый инженер может быть талантливее.

Но ему придётся снова пройти часть ошибок.

Если одновременно меняются тысячи руководителей, страна начинает повторно оплачивать уже однажды купленный опыт.

Именно поэтому репрессия имеет ещё одну скрытую цену:

стоимость повторного обучения институтов.

Это особенно дорого в момент быстрого технологического роста.

Представим завод, который только освоил американскую линию.

Иностранный инженер уехал.

Старый советский специалист знает все её особенности.

Его арестовывают.

Чертежи остаются.

Станки остаются.

Завод формально не потерял основные фонды.

Но производительный капитал уменьшился.

Именно поэтому обычная статистика основных фондов систематически недооценивает ущерб кадровых разрывов.

Кембриджское исследование технологической трансформации СССР прямо отмечает, что успешное освоение зарубежных технологий зависело от собственного научно-технического знания, а политическая и социальная атмосфера конца 1930-х была крайне неблагоприятной для перехода к устойчивой модели собственного технологического обновления.

Это очень сильный вывод для нашей концепции.

Импортировать машину можно быстро.

Создать среду, способную улучшить её, — трудно.

Именно эту среду террор повреждает особенно сильно.

102. Страх как стимул
Теперь нужно представить сильнейший аргумент противоположной стороны.

Страх иногда работает.

Рабочий может не хотеть соблюдать дисциплину.

Директор может скрывать резерв.

Чиновник — лениться.

Предприятие — сопротивляться тяжёлому заданию.

Если наказание мало, часть людей действительно выбирает уклонение.

Угроза серьёзного наказания способна резко увеличить исполнение.

Именно поэтому практически любая армия имеет жёсткую дисциплину.

Советская мобилизационная система использовала этот механизм системно.

И нельзя исключать, что без высокой степени принуждения часть чрезвычайно напряжённых заданий 1930-х годов выполнялась бы медленнее. Харрисон связывает одну из исторических сильных сторон советской модели именно со способностью принудительно мобилизовать ресурсы и стандартизированное массовое производство; Аллен, используя другую теоретическую модель, также получает значительный рост из сочетания амбициозных заданий и мягких бюджетных условий.

Следовательно:

страх может повысить количество усилия.

Но вопрос остаётся:

какого усилия?

Представим рабочего, которому приказано выкопать яму.

Страх прекрасно работает.

Представим инженера, которому нужно придумать новый тип турбины.

Здесь его полезность уже существенно меньше.

Потому что творческая деятельность требует:

сомнения;

эксперимента;

отклонения от инструкции.

Чем сложнее технологическая задача, тем меньше экономика похожа на строй солдат.

И тем больше она похожа на лабораторию.

Поэтому можно сформулировать:

принуждение особенно эффективно там, где задача известна и легко измерима; оно значительно опаснее там, где правильное решение ещё предстоит обнаружить.

Перенести сто тонн — приказ подходит.

Изобрести лучший станок — уже нет.

Вот фундаментальный предел мобилизационной экономики.

103. Страх как тормоз инноваций
Инновация по определению означает, что человек делает не то, что делали вчера.

Следовательно, существует риск.

Новая модель может быть хуже.

Эксперимент может провалиться.

КБ может потратить год впустую.

В нормальной инновационной системе это называется:

неудачный эксперимент.

В системе политизированной ответственности появляется опасность другого названия:

вредительство.

И этого уже достаточно, чтобы изменить поведение.

Инженер выбирает не самый смелый проект.

А наиболее защищаемый.

Начальник лаборатории предпочитает не ставить под сомнение разработку, которую поддержал высокопоставленный руководитель.

Молодой специалист быстро учится:

технически правильный ответ недостаточен — нужен административно безопасный.

Так страх создаёт инновационную селекцию наоборот.

Не лучших идей.

Самых безопасных.

Это особенно разрушительно для нашей будущей концепции опережающего инжиниринга.

Если задача государства:

догнать существующий западный образец,

жёсткая система ещё может работать.

Мировой эталон уже известен.

Чертёж можно купить.

Завод построить.

Но если задача:

создать машину, которой ещё ни у кого нет,

появляется фундаментальная неопределённость.

Именно поэтому кембриджское исследование советской технологической трансформации считает политико-социальную атмосферу конца 1930-х особенно неблагоприятной для перехода от заимствования к устойчивому внутреннему инновационному развитию.

Это, возможно, одно из самых важных различий между:

догоняющей мобилизацией
и

опережающей инновационной системой.
Первая может приказать:

сделайте как Ford.

Вторая должна позволить инженеру сказать:

Ford делает неправильно. Я сделаю лучше.

Для этого требуется свобода профессионального несогласия.

Не политическая вседозволенность.

Именно профессиональное право быть несогласным.

104. Экономическая цена управленческой покорности
Теперь мы можем соединить обе части.

Директивная система хочет одного:

приказ должен быть исполнен.

Это необходимо для государства.

Но сложная экономика требует ещё одного:

плохой приказ должен быть вовремя остановлен.

Вот фундаментальное противоречие.

Если каждый подчинённый бесконечно спорит с начальником, ничего не будет построено.

Если никто никогда не спорит, рано или поздно будет построено что-нибудь катастрофически неправильное.

Следовательно, хорошая система должна различать:

дисциплину исполнения

и

свободу профессиональной экспертизы до принятия решения.

Именно здесь управленческая покорность становится экономической проблемой.

Представим пять уровней иерархии.

На заводе выяснили:

проект опаздывает на три месяца.

Главный инженер боится сообщить директору и говорит:

один месяц.

Директор сообщает наркомату:

две недели.

Наркомат докладывает наверх:

практически по графику.

Высшее руководство принимает решение, исходя из несуществующей мощности.

Через три месяца выясняется катастрофа.

Кто виноват?

Система начинает искать:

вредителя.

Но настоящей причиной была инфляция оптимизма внутри вертикали.

Экономика теряет способность видеть себя.

Именно это связывает репрессии с информационным кризисом плановой системы.

Харрисон подчёркивает, что командная экономика могла расширять стандартный выпуск при сравнительно низкокачественной информации, но такая информационная бедность становилась всё большим ограничителем по мере усложнения хозяйства.

Террор делает эту проблему намного тяжелее.

Если плохая новость опасна, плохая новость перестаёт двигаться вверх.

Но физическая реальность от этого не меняется.

Доменная печь не читает партийную газету.

Подшипник не понимает идеологию.

Если металл плох — деталь ломается.

Поэтому государство, которое наказывает вестника плохой информации, со временем начинает получать идеальные отчёты о всё менее идеальной реальности.

Вот экономическая цена управленческой покорности.

Не только неправильное решение.

Позднее обнаружение неправильного решения.

А время снова оказывается капиталом.

Ошибка, найденная на чертеже, стоит сто рублей.

На экспериментальном образце — десять тысяч.

На серийном заводе — миллион.

После выпуска ста тысяч машин — сотни миллионов.

Следовательно:

правдивая плохая новость имеет положительную экономическую стоимость.

Это один из центральных принципов гармонической индустриализации.

Необходимо создать институты, при которых инженер получает вознаграждение, если вовремя обнаружил проблему.

Аудитор — если остановил плохой проект.

Банк — если отказался финансировать неэффективное предприятие.

Конструктор — если доказал ошибку начальника.

Предприятие — если закрыло неудачный продукт и быстро перенаправило капитал.

То есть мы должны заменить:

страх наказания за плохой результат
на

страх скрыть плохой результат
Это совершенно другая дисциплина.

Она не мягче.

В определённом смысле она жёстче.

Директор не может оправдаться красивым отчётом.

Его проверяет:

прибыль;

покупатель;

экспорт;

банк;

независимый инженерный аудит;

физическая производительность.

Но его не арестуют за честное техническое несогласие.

Так появляется важнейшая формула нашей альтернативной системы:

жёсткая ответственность без террора.

И теперь можно подвести общий итог двух частей.

Сталинская экономическая система обладала огромным преимуществом:

она умела заставлять.
Заставлять инвестировать.

Заставлять строить.

Заставлять перемещаться.

Заставлять выполнять.

Заставлять концентрировать ресурс.

Для страны, которой требовалось совершить индустриальный рывок в ограниченное время, это была реальная сила.

Но её слабость находилась в другом:

она значительно хуже умела позволять системе сообщить наверх, что приказ ошибочен.
Отсюда вырастал целый комплекс системных издержек:

вал вместо полезного результата;

низкая капиталоотдача отдельных проектов;

дефицит;

накопление скрытых запасов;

штурмовщина;

неритмичность;

брак;

ослабление потребительского сигнала;

гигантомания;

искажение информации;

политизация технической ошибки.

А террор усиливал наиболее опасный из этих эффектов:

страх сообщить неприятную правду.

И здесь возникает ключевой вопрос для всей нашей альтернативы.

Если убрать террор и сверхцентрализацию — не исчезнет ли одновременно и сама способность государства совершить рывок?

Не превратится ли наша гармоническая система в уютную, гуманную, но медленную экономику?

Это самый сильный аргумент в пользу Сталина.

И его нельзя обходить.

Нам придётся поставить защитника сталинской модели в максимально сильную позицию и позволить ему сказать:

страна была бедна;

времени не было;

капитал был ограничен;

война приближалась;

рынок не построил бы тяжёлую промышленность нужного масштаба;

крестьянство не отдало бы ресурсы добровольно;

демократические согласования заняли бы десятилетия;

без жёсткой дисциплины огромные планы не были бы выполнены;

без той самой концентрации, которую вы критикуете, не было бы индустриальной базы 1941 года.

И только после этого можно будет проверить главный тезис нашего проекта:

действительно ли для быстроты обязательно требовался страх — или можно было создать систему, в которой прибыль, экспорт, профессиональная конкуренция, дешёвый инвестиционный кредит и национальная мотивация давали государству ещё более сильную дисциплину развития?

То есть теперь мы подошли к самому серьёзному противнику нашей гипотезы.

Не к карикатурному Сталину, который «ничего не понимал в экономике».

Такого противника победить слишком легко.

А к гораздо более сильному историческому Сталину:

руководителю системы, которая при огромной цене действительно сумела за короткое время мобилизовать ресурсы и создать индустриальную державу.

И прежде чем предъявлять альтернативу, мы обязаны дать этой системе возможность представить свою сильнейшую защиту.

******

Часть X. Сильнейшие аргументы в защиту сталинской модели
До сих пор мы задавали сталинской индустриализации преимущественно неудобные вопросы.

Какова была цена коллективизации?

Сколько человеческого капитала уничтожили репрессии?

Почему плановые показатели могли вытеснять качество?

Почему возникали дефицит и штурмовщина?

Как дорого обходилась стране недостаточная обратная связь между производителем и потребителем?

Теперь необходимо сделать противоположное.

Построить наиболее сильную возможную защиту сталинской модели.

Не потому, что мы обязаны с ней согласиться.

А потому, что слабая альтернатива всегда побеждает слабого противника.

Можно придумать карикатурного Сталина, который из личной жестокости решил уничтожить рынок, крестьян и инженеров, не понимая элементарной экономики.

Опровергнуть такого Сталина легко.

Исторический противник значительно сильнее.

Перед ним находилась бедная, преимущественно аграрная страна.

Она отставала технологически.

Имела недостаток современного капитала.

Зависела от импорта многих машин.

Испытывала валютные ограничения.

Была окружена потенциальными противниками.

Не могла рассчитывать на то, что мировой рынок автоматически профинансирует её развитие.

И должна была за ограниченный исторический срок создать промышленную базу современной войны.

Более того, система действительно дала результат. По западным оценкам, между 1928 и 1941 годами выпуск гражданской промышленности увеличился примерно в 2,6 раза, а производство вооружений — примерно в 70 раз. В военном отношении особенно важно было не количество накопленного оружия накануне нападения Германии, а способность промышленности воспроизводить и наращивать его уже во время войны.

Это очень серьёзный исторический результат.

Поэтому поставим защитника сталинской модели в максимально выгодную позицию.

И дадим ему говорить первым.

105. «Другого времени не было»
Первый аргумент самый сильный.

Россия могла индустриализироваться постепенно.

Но история могла не дать ей времени дождаться результата.

В этом аргументе содержится огромная доля истины.

Мы не имеем права переносить знание 22 июня 1941 года в голову советского руководителя 1928-го. Но и представлять межвоенный мир спокойным периодом, в котором СССР мог без риска модернизироваться ещё сорок лет, невозможно.

Страна уже прошла мировую и гражданскую войны.

Отношения с великими державами были нестабильными.

Япония становилась всё более опасным противником на Дальнем Востоке.

После 1933 года появилась нацистская Германия.

Современная промышленная война требовала не только армии, но и огромной воспроизводящей системы: металла, топлива, станков, транспорта, химии, двигателей и специализированных производственных мощностей. Именно способность быстро производить новые вооружения, а не только довоенные запасы, стала одним из решающих факторов будущей войны.

Следовательно, аргумент:

«можно было подождать, пока рынок сам постепенно создаст тяжёлую промышленность»

действительно слаб.

Мы не знаем, что рынок создал бы её вовремя.

Более того, некоторые отрасли вообще плохо возникают исключительно из краткосрочного частного расчёта.

Огромный металлургический комбинат.

Энергетическая система.

Крупное станкостроение.

Оборонный комплекс.

Фундаментальная инженерная школа.

Это проекты с очень длинным горизонтом окупаемости и крупными внешними эффектами.

Государственная стратегия была необходима.

Но из этого следует пока только:

ускорение было необходимо.

Не следует:

вся совокупность сталинских методов была необходима.

Это различие станет центральным.

Допустим, у нас двенадцать лет.

Тогда вопрос не:

индустриализироваться быстро или медленно?

Он уже решён.

Быстро.

Вопрос:

какая система даёт за двенадцать лет максимальную индустриальную и военную мощь на единицу капитала, человеческой жизни и времени?

Это совсем другой критерий.

106. «Другого источника капитала не было»
Второй аргумент ещё сильнее экономически.

Индустриализация требует накопления.

Чтобы строить завод сегодня, кто-то должен отказаться от части потребления сегодня.

Рабочего на стройке нужно кормить.

Металл, пошедший на станок, не пойдёт на кастрюлю.

Цемент электростанции не станет жилым домом.

В бедной стране свободного излишка немного.

Откуда взять огромный инвестиционный ресурс?

Защитник сталинской модели отвечает:

из сельского хозяйства.

В деревне жила основная масса населения.

Следовательно, именно там существовал крупнейший потенциальный источник перераспределения.

К этому добавлялась валютная проблема.

Для импортных станков требовалась иностранная покупательная способность.

В начале первой пятилетки СССР резко наращивал импорт машин и оборудования и одновременно увеличивал внешние обязательства; к концу 1931 года советские источники сообщали о внешней задолженности порядка 1,4 млрд руб. в широком определении, хотя реальная структура этой задолженности сложна и включала в том числе обязательства по заказанному, но ещё не поставленному оборудованию.

Значит, аргумент звучит ещё жёстче:

внутри страны нужно было мобилизовать реальный продукт, а за рубежом — валюту.

И рынок не обязан был добровольно обеспечить ни первое, ни второе в требуемом масштабе.

Это сильный аргумент.

Но здесь необходимо разделить три разные вещи, которые часто объединяют словом «капитал».

Первая — реальные внутренние ресурсы: труд, металл, цемент, энергия.

Вторая — финансовое накопление внутри страны.

Третья — иностранная валюта, необходимая для импорта.

Механизмы их получения различны.

Реальный ресурс можно получить сокращением потребления.

Но можно получить и повышением производительности.

Валюту можно получить зерновым экспортом.

Но можно — лесом, нефтью, переработанными товарами, иностранным кредитом, инвестициями и совместными предприятиями.

Долгосрочный капитал можно изъять налогом.

Но можно аккумулировать его через Банк развития, государственные займы, прибыль государственных предприятий, коммерческий капитал и иностранное финансирование.

Следовательно, сильный аргумент:

«капитал был необходим»

нельзя незаметно превратить в гораздо более слабый:

«единственным способом его получить была коллективизация».

Это уже отдельная гипотеза.

И она требует доказательства.

107. «Без коллективизации не было бы тяжёлой промышленности»
Вот здесь находится центральная точка всего спора.

Защитник сталинской модели рассуждает последовательно.

Существовали миллионы самостоятельных крестьянских хозяйств.

Государство не контролировало их товарный продукт полностью.

Если государственная закупочная цена невыгодна, крестьянин может не продавать.

Если промышленность не предлагает нужных товаров, он может сохранить зерно.

Следовательно, снабжение города и экспорт становятся нестабильными.

Коллективизация решает эту проблему.

Вместо двадцати миллионов независимых хозяйств государство получает намного меньшее число крупных организационных единиц.

Можно устанавливать обязательные поставки.

Планировать машинное обслуживание.

Контролировать продукт.

Высвобождать рабочую силу.

Если принять исходную предпосылку, что главным ограничителем индустриализации являлась неспособность государства извлечь достаточный аграрный излишек, логика выглядит мощно.

Но именно здесь появляется один из наиболее неудобных для этой защиты результатов экономической литературы.

В своей известной модели Роберт Аллен получает, что концентрация инвестиций на тяжёлой промышленности и плановая инвестиционная система действительно существенно ускоряли советскую индустриализацию, тогда как дополнительный вклад самой коллективизации в темпы роста был сравнительно небольшим.

Это исключительно важное различие.

Можно одновременно считать:

советское планирование ускорило индустриализацию;

и:

насильственная коллективизация не была необходимым условием этого ускорения.

Тогда один из главных столпов исторического оправдания начинает шататься.

Не обязательно весь.

Но решающий.

Другие модели дают менее благоприятную оценку сталинскому структурному перелому вообще. Черёмухин, Голосов, Гуриев и Цывинский находят резкий рост экономических искажений в 1928–1935 годах и факторную производительность ниже продолжения довоенных тенденций; они специально рассматривают контрфактическое продолжение НЭПа после 1928 года без коллективизации. Результаты такой модели, разумеется, зависят от предпосылок, но само существование количественно построенного альтернативного сценария означает: тезис о безусловной необходимости коллективизации нельзя считать доказанным самим фактом исторической индустриализации.

Поэтому наша позиция будет осторожнее категорического:

«коллективизация была вообще не нужна».

Мы скажем:

коллективизация резко увеличила административный контроль государства над аграрным продуктом, но её необходимость именно для достижения темпов тяжёлой индустриализации не доказана.

Это принципиально.

Контроль над продуктом и производство продукта — разные задачи.

108. «Только принуждение позволяло концентрировать ресурсы»
Теперь защитник сталинской модели переходит на ещё более глубокий уровень.

Даже если коллективизация была слишком жёсткой, говорит он, сам принцип принуждения оставался необходим.

Почему бедный человек добровольно согласится есть хуже сегодня ради металлургического завода, который даст результат через восемь лет?

Почему предприятие добровольно направит прибыль в отрасль, которая важна государству, но менее выгодна ему?

Почему инвестор выберет станкостроение, если торговля даёт более быструю прибыль?

Рыночная экономика склонна распределять капитал туда, где ожидаемая частная отдача выше.

Национальная стратегия требует иногда противоположного.

В этом аргументе также есть реальная сила.

И опять наиболее сильная современная защита сталинской индустриализации не сводит результат к коллективизации. Аллен именно концентрацию инвестиций и плановую систему с амбициозными заданиями рассматривает как важнейшие механизмы быстрого промышленного роста.

Следовательно, государству развития действительно необходима способность сказать:

этот ресурс направляется сюда, даже если сегодня существует более выгодное частное применение.

Но существует огромный спектр между:

рыночным самотёком

и

террором.

Государство может:

создать Банк развития;

субсидировать процент;

ввести инвестиционную премию;

дать ускоренную амортизацию;

обеспечить государственный заказ;

защитить новую отрасль тарифом;

выкупить долю предприятия;

само создать стратегическую корпорацию;

предоставить инфраструктуру.

Всё это тоже концентрирует ресурс.

Причём иногда значительно эффективнее прямого приказа, потому что заставляет предпринимателя искать лучший технический способ достижения поставленной цели.

Следовательно, вопрос должен быть поставлен точнее.

Не:

возможно ли развитие без государственного принуждения вообще?

Современное государство в любом случае принуждает через налоги и закон.

А:

какой минимальный объём прямого принуждения необходим для достижения максимальной концентрации производительного ресурса?

Возможно, ответ окажется:

больше, чем хотелось бы либералу.

Но значительно меньше, чем применяла сталинская система.

Это и должен показать расчёт.

109. «Только план мог подготовить страну к большой войне»
Это, вероятно, самый сильный стратегический аргумент.

Военная промышленность плохо подчиняется обычному рынку.

В мирное время спрос на огромную мобилизационную мощность отсутствует.

Частный предприниматель не построит резервный артиллерийский завод только потому, что через десять лет может начаться война, если никто не оплатит его содержание сегодня.

Государство обязано думать о том, чего рынок не обязан предвидеть и оплачивать.

Поэтому:

резервные мощности;

военная инфраструктура;

мобилизационные запасы;

специальная металлургия;

авиационные моторы;

оптика;

связь;

стратегическое станкостроение

действительно требуют государственного планирования.

Советская индустриализация создала именно ту широкую производственную базу, которая позволила во время войны многократно пополнять материальные потери. Харрисон особо подчёркивает, что массовый выпуск военной продукции зависел не только от специализированных оборонных заводов, но и от общего машиностроения, металла, топлива, химии, энергии и транспорта.

Это невозможно опровергнуть.

Но из этого следует необходимость:

военно-экономического планирования.
Не обязательно:

административного планирования всей экономики.
Именно здесь наша гармоническая модель предлагает разделение функций.

Государство решает:

какой мобилизационный резерв нужен;

какие двигатели стратегичны;

какое станочное оборудование нельзя импортировать вечно;

какие металлы критичны;

сколько авиационных мощностей должно существовать к определённому сроку.

Но производитель гражданского насоса может одновременно конкурировать за покупателя.

Автомобильный завод может производить коммерчески успешный грузовик и иметь подготовленную мобилизационную конверсию.

Электротехническая фирма может экспортировать генератор и одновременно быть элементом оборонной производственной базы.

То есть:

планировать способность страны к войне — не то же самое, что планировать каждую кастрюлю.

Именно это различие будет фундаментальным для нашей модели ВПК.

110. «Рынок привёл бы к зависимости от Запада»
Следующий аргумент кажется особенно сильным после рассмотрения части о западной технологической помощи.

Если оставить рынок, говорят защитники сталинской модели, иностранный капитал займёт ключевые отрасли.

Страна станет зависеть от:

американских автомобилей;

германских станков;

британских турбин;

зарубежного кредита.

В момент международного кризиса Запад перекроет поставки — и индустриализация остановится.

Это реальный стратегический риск.

Мировой рынок не является политически нейтральным.

Советские экспортные товары действительно сталкивались в начале 1930-х с лицензированием, эмбарго и другими ограничениями в США и европейских государствах. Международный кредит также мог быть дорогим и политически нестабильным.

Но здесь возникает исторический парадокс.

Именно сталинская индустриализация первоначально нуждалась в огромном западном технологическом импорте.

Современный академический обзор советских внешнеэкономических отношений прямо называет импорт иностранной технологии и обеспечение достаточного экспорта для его финансирования одним из ключевых, хотя и нестабильных, компонентов межвоенного развития СССР.

То есть административная система не устранила зависимость.

Она использовала зависимость, чтобы потом уменьшить зависимость.

Это разумно.

И наша модель предлагает то же самое — но систематичнее.

Иностранный капитал должен входить не как вечный хозяин отрасли.

А как ускоритель перехода:

импорт ; освоение ; локализация ; собственная версия ; следующая версия ; экспорт.

Самая опасная зависимость — не купить иностранный станок.

Самая опасная зависимость — через двадцать лет по-прежнему не уметь сделать его без иностранца.

Следовательно, критерием технологического суверенитета должен быть не процент иностранной собственности в конкретном году.

А скорость уменьшения критической зависимости при одновременном росте технологического уровня.

Поэтому гармоническая Россия не закрывается от Westinghouse, Ford или Siemens.

Она заставляет их ускорять создание собственных конкурентов внутри России.

111. Что в этих аргументах действительно сильно
Теперь мы можем сделать нечто важное.

Выделить ту часть сталинской логики, которую наша альтернатива должна принять, а не отрицать.

Советскому Союзу действительно требовалось ускорение.

Действительно требовалась большая доля накопления.

Действительно требовалась тяжёлая промышленность.

Действительно требовался сильный государственный инвестиционный контур.

Действительно существовал валютный барьер.

Действительно нельзя было полагаться только на стихийный частный интерес в создании оборонной индустрии.

Действительно существовал риск технологической зависимости от Запада.

Действительно рынок сам по себе не обязан оптимизировать безопасность государства.

И самое главное:

действительно существовал временной риск.

Вот сильное ядро сталинского аргумента.

Если наша гармоническая индустриализация игнорирует хотя бы один из этих пунктов, она проигрывает историческому СССР ещё до расчёта.

Но затем происходит логический скачок.

Из:

необходимо быстро накопить капитал

не следует:

необходимо насильственно коллективизировать деревню.

Из:

необходимо государственное планирование тяжёлой промышленности

не следует:

необходимо административно управлять практически всей номенклатурой гражданской экономики.

Из:

нужна дисциплина

не следует:

нужен террор.

Из:

нужна технологическая самостоятельность

не следует:

нужно минимизировать международную торговлю.

Из:

государство должно концентрировать ресурсы

не следует:

только государственный чиновник должен выбирать каждый способ использования этих ресурсов.

И здесь проходит граница.

Мы принимаем задачи, которые ставила сталинская модель.

Но подвергаем сомнению часть её инструментов.

И это делает нашу альтернативу значительно сильнее.

Она не предлагает отказаться от индустриального рывка.

Она пытается построить ещё более эффективный индустриальный рывок.

112. Что можно проверить количественно
До этого момента многое в нашем споре оставалось качественным.

Теперь пора окончательно определить правила будущего эксперимента.

Нельзя сравнить исторический СССР с альтернативным по одному ВВП.

Нельзя сравнить по одной стали.

И нельзя сравнить только по числу погибших.

Мы должны построить две производственно-демографические траектории от одной исходной точки.

Историческую.

И альтернативную.

На 1928 год необходимо зафиксировать население, рабочую силу, сельское хозяйство, основной капитал, промышленность, энергетику, транспорт, квалификационную структуру, внешнюю торговлю и валютную позицию.

Затем для каждого последующего года считать не только инвестиции, но источники реальных ресурсов.

Сколько труда ушло из деревни?

Как изменилась его производительность?

Сколько продовольствия произведено?

Сколько осталось населению?

Сколько экспортировано?

Сколько валюты получено?

Сколько импортировано станков?

Сколько импортной мощности локализовано?

Какие отрасли введены в эксплуатацию?

На конечной точке 1940–1941 годов сравниваться должны одновременно сталь, электроэнергия, уголь, нефть, станочный парк, автомобили, тракторы, химия, авиационное и моторное производство, квалифицированные кадры, оборонные мощности, производительность труда и капитала, реальное потребление, численность населения и структура экспорта.

Особенно важно ввести ограничение:

альтернативная модель не может просто нарисовать больше всего.

Если она сохраняет больше потребления, значит должна объяснить, откуда взялись инвестиции.

Если сохраняет зерно внутри страны, обязана найти замену валютной выручке.

Если отказывается от коллективизации, должна показать механизм товарного сельскохозяйственного излишка.

Если сохраняет частный сектор, должна показать, как государство гарантирует оборонные приоритеты.

Если обещает больше импортной технологии, должна показать экспорт и кредит, которыми она оплачена.

Именно поэтому хороший контрфактический эксперимент должен быть закрыт по ресурсам.

Нельзя использовать один и тот же металл дважды.

Нельзя одновременно съесть зерно и экспортировать его.

Нельзя купить американский станок валютой, которая ещё не заработана.

И нельзя заставить человека одновременно работать на заводе и оставаться в деревне.

Только при таком ограничении альтернативная история перестаёт быть фантазией.

И здесь мы переходим к самой важной альтернативной гипотезе второго тома.

Часть XI. Экспорт вместо голода
Название этой части намеренно резкое.

Но его смысл легко понять неправильно.

«Экспорт вместо голода» не означает:

советский голод возник исключительно из-за экспорта зерна.

Мы уже отвергли такую примитивную причинность.

Не означает это и:

нужно было просто запретить зерновой экспорт.

Так можно сохранить продовольствие и одновременно лишиться иностранного оборудования.

Наконец, формула не означает:

Россия могла мгновенно в 1930 году заменить пять миллионов тонн экспортного зерна мебелью и станками.

Нет.

Новые экспортные отрасли требуют:

капитала;

оборудования;

обучения;

контрактов;

репутации;

рынков.

Поэтому настоящий тезис значительно сильнее и точнее:

если начать экспортную индустриализацию раньше, можно постепенно заменять экспорт сырья и продовольствия экспортом всё более глубокой переработки, сохраняя внутри страны больше продовольствия и одновременно увеличивая валютную выручку на единицу сырья и труда.

И эта гипотеза имеет важное историческое основание.

Ещё до первой пятилетки структура советского экспорта уже не была исключительно аграрной. В 1927/28 году через европейскую границу СССР вывез промышленной продукции примерно на 270 млн руб. против 366 млн сельскохозяйственной; доля «промышленных» экспортов в приведённой тогда классификации достигла 42,5%. Timber дал около 80 млн руб., нефтяная продукция — примерно 98 млн, тогда как зернопродукты после резкого провала хлебного экспорта дали около 52 млн руб. В том же году около 88% советского импорта составляли товары производственного назначения.

Эти цифры не доказывают нашу альтернативу.

Но они доказывают нечто принципиальное.

Незерновой валютный поток уже существовал.

Следовательно, его можно было пытаться масштабировать.

113. Можно ли было получить ту же валюту иначе
Ответ должен быть честным:

в какой-то части — почти наверняка. Всю необходимую валюту — пока не доказано.

Именно так должна звучать научная гипотеза.

Уже в конце НЭПа Советский Союз получал существенную валюту от:

нефти;

леса;

пушнины;

льна;

сырьевых материалов;

других промышленных и сельскохозяйственных товаров.

При этом сами советские внешнеторговые органы в 1929–1930 годах обращали внимание на необходимость расширения так называемого вторичного экспорта, чтобы преодолеть трудности экспортного плана. То есть сама идея расширять экспорт за пределы традиционного первичного сырья не является нашей ретроспективной фантазией. Она обсуждалась внутри тогдашней системы.

Но существовало серьёзное ограничение.

Мировая депрессия обрушивала цены.

Протекционизм усиливался.

Советские товары сталкивались с иностранными ограничениями.

После 1931 года внешняя торговля СССР резко сжалась, причём Дохан показывает, что этот поворот был в существенной степени непредвиденным следствием ухудшения внешнеэкономических условий и проблем финансирования, а не просто заранее задуманным планом автаркии.

Поэтому нельзя рассуждать:

сделаем больше фанеры — Запад обязательно купит сколько угодно.

Не обязательно.

У каждого товара существует:

ёмкость рынка;

цена;

конкурент;

пошлина;

логистика.

Следовательно, альтернативный экспорт должен быть диверсифицирован.

Не один чудесный продукт спасает индустриализацию.

Сотни.

Вот где появляется наша будущая матрица из 100–300 экспортных товаров.

114. Сырьё и добавленная стоимость
На первый взгляд правило очевидно:

чем больше обработка, тем лучше.

Но и это слишком просто.

Представим тонну сырья стоимостью 100 долларов.

После переработки товар продаётся за 180.

Кажется, страна получила дополнительные 80.

Но если переработка потребовала:

импортного оборудования;

импортного клея;

дорогого топлива;

пятидесяти долларов труда;

двадцати долларов транспортных расходов,

чистый валютный эффект может оказаться значительно меньше.

Следовательно, нам нужен не показатель:

цена готового товара

а:

чистая валютная добавленная стоимость
Сколько иностранной покупательной способности остаётся стране после вычета импортных компонентов, иностранного обслуживания долга, дополнительного фрахта и других валютных затрат?

Вторая метрика:

валютная выручка на тонну сырья
Третья:

валютная выручка на человеко-год
Четвёртая:

технологический остаток
Чему страна научилась, производя этот товар?

Пятый показатель:

внутренний мультипликатор
Какой спрос экспортное производство создало на отечественные станки, инструменты, двигатели и приборы?

Именно поэтому тонна станков может быть для развития намного ценнее тонны сырья даже при одинаковой текущей валютной прибыли.

Но не автоматически.

Всё нужно считать.

115. Лес как первый экспортный индустриальный кластер
Лес особенно удобен для нашего первого эксперимента.

Во-первых, экспортная база уже существовала.

В 1927/28 году только через европейские границы статистика фиксировала около 2,5 млн тонн лесного экспорта стоимостью примерно 80 млн руб. Это был один из крупнейших незерновых экспортных потоков СССР.

Во-вторых, между деревом в лесу и сложной промышленностью существует очень длинная технологическая лестница.

Можно продать бревно.

Можно распилить его.

Высушить.

Отсортировать.

Прострогать.

Склеить.

Превратить в стандартный строительный элемент.

То есть сырьё позволяет наращивать добавленную стоимость постепенно, без необходимости сразу создавать авиадвигатель.

В-третьих, лесной кластер особенно хорошо подходит для распределённой индустриализации.

Лес тяжёл.

Рациональнее часть обработки проводить ближе к месту заготовки, удаляя отходы до дальней перевозки.

Это создаёт промышленность не только в Москве и Ленинграде, но и в северных и северо-западных районах.

Но здесь мы обязаны сразу увидеть препятствия.

Советский лесной экспорт начала 1930-х столкнулся с серьёзными зарубежными политическими и торговыми ограничениями. США, например, применяли временные эмбарго и требовали доказательств отсутствия использования принудительного труда для ряда лесных товаров; другие государства также вводили специальные ограничения против советской продукции.

Это особенно интересно для нашей альтернативы.

Если экспортная отрасль не связана с массовым принудительным трудом, снимается часть специфического политического риска.

Но остаются:

протекционизм;

конкуренция Финляндии и Швеции;

стандарты;

качество;

транспорт.

Следовательно, лесной кластер реалистичен.

Но не волшебен.

116. Фанера вместо кругляка
Следующая ступень — фанера.

И здесь наша гипотеза особенно сильна потому, что технология не была фантастикой будущего.

Фанерная промышленность существовала в России ещё до революции; к началу Первой мировой войны в стране уже работали десятки фанерных предприятий. После Гражданской войны существовавшие мощности были объединены в советские хозяйственные структуры и постепенно восстанавливались.

То есть нам не требуется импортировать из будущего неизвестную технологию.

Нужно сделать существующую отрасль одним из приоритетных валютных кластеров.

Почему фанера интереснее бревна?

Потому что она содержит:

отбор сырья;

лущение шпона;

сушку;

клеевую технологию;

прессование;

стандартизацию толщины;

контроль качества.

То есть вместе с дополнительной стоимостью страна получает дополнительную производственную компетенцию.

Причём дерево остаётся тем же.

Меняется интеллект, вложенный в кубометр.

А именно это и есть принцип гармонической экспортной индустриализации:

увеличивать количество человеческого знания, продаваемого вместе с каждой тонной природного ресурса.

Но пятому тому придётся проверить международные цены.

Необходимо сравнить для 1920-х и 1930-х годов:

чистую экспортную цену бревна;

пиломатериала;

фанеры;

капитальные затраты;

стоимость клея;

электроэнергии;

фрахта;

пошлины стран-покупателей.

Только после этого мы узнаем реальный валютный выигрыш.

117. Мебель и строительные элементы
Ещё выше находится конечный продукт.

Стол.

Стул.

Дверь.

Оконная рама.

Стандартная балка.

Панель.

Ящик.

Сборная конструкция.

Здесь добавленная стоимость может стать намного выше.

Но одновременно резко увеличиваются требования рынка.

Бревно универсально.

Мебель зависит от:

дизайна;

размера;

моды;

качества отделки;

упаковки;

покупательной способности.

То есть чем выше мы поднимаемся по лестнице переработки, тем больше промышленность зависит уже не только от инженера.

Ей нужен:

маркетолог.

Это принципиально важно.

Можно приказать заводу изготовить сто тысяч стульев.

Нельзя приказать английскому покупателю считать их красивыми.

Поэтому глубокая переработка неизбежно подводит нас к институту, которого особенно не хватало командной экономике:

глобальному супермаркетингу
Сначала узнать:

что покупают?

Какого размера?

Из какого дерева?

Какой отделки?

Как упаковывают?

Сколько готовы платить?

И только потом строить экспортную серию.

Не:

произвели — теперь ищем, кому продать.

А:

нашли покупателя — спроектировали производство.

Это переворачивает саму логику внешней торговли.

118. Метизы вместо металла
Вторая естественная экспортная лестница начинается с металла.

Продать металлический полуфабрикат проще.

Но металл можно превратить в:

проволоку;

гвозди;

винты;

болты;

гайки;

петли;

замки;

цепи;

крепёж;

арматуру.

По отдельности всё это выглядит слишком мелким для «великой индустриализации».

Но именно мелкий стандартизированный металлический товар является идеальной школой массовой индустрии.

Болт требует стандарта резьбы.

Гайка — взаимозаменяемости.

Проволока — стабильного качества проката и волочения.

Крепёж — штамповки, термообработки и измерения.

То есть метизный экспорт заставляет развивать:

сталь;

инструмент;

оснастку;

метрологию;

стандарты;

контроль качества.

СССР конца НЭПа уже имел крупную металлургическую и машиностроительную основу, а в его экспорте существовала существенная промышленная составляющая; следовательно, сам переход от сырья к более обработанной промышленной продукции технологически не противоречил стартовой структуре страны.

Но и здесь нельзя просто сказать:

болт дороже металла, значит нужно экспортировать болты.

Нужны данные:

на какой рынок?

Какой стандарт резьбы?

Какова пошлина?

Что стоит упаковка?

Каковы цены немецкого и американского конкурента?

Именно поэтому каждый такой продукт получит в пятом томе собственный паспорт контрфактической отрасли.

119. Инструмент вместо полуфабриката
Следующая ступень:

топор.

Пила.

Молоток.

Ключ.

Напильник.

Тиски.

Сверло.

Ручной инструмент имеет огромное преимущество для ранней экспортной индустриализации.

Он сравнительно компактен.

Имеет высокую стоимость на единицу массы.

Не требует такой же сложной производственной экосистемы, как автомобиль.

Но одновременно заставляет осваивать:

инструментальную сталь;

термообработку;

заточку;

точную механическую обработку;

измерение.

И самое главное:

инструмент производит другие товары.

Если Россия экспортирует хороший топор, иностранный рабочий использует его для производства.

Если экспортирует сверло — оно становится частью чужой производительности.

Это уже первый шаг к экспорту средств производства.

И здесь возникает интересный технологический переход:

гвоздь ; напильник ; сверло ; тиски ; станок.

Каждый следующий товар требует немного больше точности.

Так экспорт становится школой усложнения промышленности.

Не нужно перепрыгивать сразу от круглого леса к самолёту.

Нужно построить лестницу, где каждый предыдущий продукт финансирует и обучает следующий.

120. Машины вместо сырья
Верхняя ступень экспортной индустриализации начинается тогда, когда страна продаёт машину.

Генератор.

Насос.

Мотор.

Станок.

Сельскохозяйственную машину.

Автомобиль.

Буровое оборудование.

Почему это принципиально отличается от сырья?

Потому что машина содержит огромный объём предыдущего национального развития.

В одном небольшом генераторе находятся:

металлургия;

подшипники;

медь;

изоляция;

точная механика;

электротехника;

измерение;

двигатель;

стандартизация.

Поэтому экспорт машины одновременно является экспортным экзаменом всей производственной системы.

Здесь особенно полезен исторический опыт самого СССР.

Между 1927/28 и началом 1930-х страна находилась на другом конце этого процесса — сама массово импортировала машины. В 1931 году советский импорт машин, по одному современному тому периоду исследованию, составлял примерно 23% мирового экспорта машин, тогда как в 1929-м — около 6%. То есть СССР на короткое время стал одним из крупнейших мировых покупателей производственного оборудования.

Это потрясающий урок.

Гигантский мировой рынок средств производства уже существовал.

Исторический СССР был на нём покупателем.

Наша долгосрочная задача:

стать на этом же рынке продавцом.

Не вместо собственного внутреннего развития.

Благодаря ему.

Высшая ступень — уже не станок.

А:

производственная линия.
А затем:

завод.
Так страна начинает экспортировать не продукт.

Она экспортирует индустриализацию.

121. Человек как экспортный капитал
Теперь можно сделать следующий шаг, который кажется парадоксальным.

Что является главным сырьём экспортной индустриализации?

Не лес.

Не металл.

Не нефть.

Человек.

Представим сто килограммов зерна.

Первый вариант:

экспортировать зерно.

Получить валюту.

Второй:

оставить зерно внутри страны.

Человек его съест.

За определённое число рабочих дней произведёт товар.

Этот товар экспортируется.

Если его чистая валютная стоимость выше стоимости потреблённого продовольствия и используемого сырья, человек превратил калорию в добавленную экспортную стоимость.

Вот центральный механизм формулы:

экспорт вместо голода
Не зерно является валютным продуктом.

Зерно становится топливом производительного человека.

Разумеется, само по себе кормление человека не создаёт экспорт.

Нужны:

станок;

навык;

электричество;

материал;

рынок.

Следовательно, человек — не бесплатный источник стоимости.

Но по мере индустриализации его производительность растёт.

И тогда всё дороже становится экономическая ошибка:

экспортировать жизненно важное продовольствие вместо того, чтобы превратить его в человеческий труд и экспортировать результат этого труда.

Именно это мы должны количественно проверить.

Не философски.

В долларах.

Сколько валюты даёт тонна зерна?

Сколько рабочих дней она обеспечивает?

Сколько экспортного товара может создать этот труд?

Каков чистый валютный остаток?

Вот расчёт, способный превратить гуманистический аргумент в индустриальный.

122. Сохранённый крестьянин как будущий рабочий и покупатель
Но сохранённый крестьянин создаёт ещё более длинную цепочку.

Сегодня он производит хлеб.

После механизации его труд становится избыточным для деревни.

Он переезжает в город.

Становится:

строителем;

механиком;

токарем;

водителем;

мастером.

Через десять лет может стать инженером или руководителем.

И всё это время он покупает товары.

Это особенно важно.

Историческая мобилизационная модель часто рассматривала потребление как противоположность накоплению:

чем меньше человек потребил, тем больше осталось на завод.

Но существует вторичный эффект.

Покупатель создаёт массовый рынок.

Большой рынок делает возможной большую серию.

Большая серия снижает себестоимость.

Низкая себестоимость делает товар конкурентоспособным на экспорте.

Следовательно:

сохранённый и более обеспеченный человек одновременно является рабочим, налогоплательщиком и технологическим фактором масштаба.

Представим два миллиона дополнительных платежеспособных сельских семей.

Они покупают инструмент.

Производителю выгодно увеличить выпуск.

Большая серия снижает цену.

Предприятие совершенствует технологию.

Теперь тот же инструмент можно экспортировать.

То есть внутреннее благосостояние неожиданно становится экспортной инфраструктурой.

Это одна из глубочайших идей гармонической индустриализации.

Потребитель и индустриализация не враги.

Правильно построенный внутренний спрос является испытательным полигоном массовой экспортной промышленности.

123. Экспортный рубль и его развивающий эффект
Теперь становится очевидно, что обычной валютной выручки недостаточно для оценки экспорта.

Представим два товара.

Первый дал миллион долларов.

Второй тоже миллион.

Одинаков ли результат?

Нет.

Первый может быть миллионом долларов от продажи невосполнимого актива или сырья.

После сделки осталась только валюта.

Второй миллион создала экспортная фабрика.

После сделки в стране остались:

станки;

обученные рабочие;

инженеры;

система контроля качества;

иностранные клиенты;

производственная репутация.

И завтра фабрика может заработать следующий миллион.

Следовательно, должен существовать показатель:

совокупный развивающий эффект экспортного рубля
Но здесь я бы сознательно не превращал его пока в красивый единый коэффициент.

Слишком легко произвольно присвоить веса технологии, занятости и человеческому капиталу и получить заранее желаемый ответ.

На первом этапе лучше считать вектор показателей.

Для каждого экспортного товара мы определим чистую валютную выручку, внутреннюю добавленную стоимость, валюту на тонну сырья, валюту на работника, импортную составляющую, капиталоёмкость, срок запуска, технологический мультипликатор, оборонный мультипликатор и влияние на будущие экспортные отрасли.

А уже после этого, если удастся получить надёжные теневые цены, можно построить интегральный индекс.

Так будет научно сильнее.

И тогда сразу станет видно, почему условный экспортный доллар фанеры и доллар сырого леса имеют разный развивающий эффект.

И почему доллар от станка может быть особенно ценен.

Страна получает деньги.

И одновременно учится создавать машину, производящую деньги завтра.

124. Сколько валюты можно было получить без разрушения деревни
Теперь мы пришли к самому важному вопросу.

И здесь я сознательно не дам красивого числа.

Пока его нет.

Если сейчас написать:

«альтернативная Россия могла заработать дополнительно два миллиарда долларов и полностью отказаться от зернового экспорта»,

это будет не исследование.

Это будет число, придуманное для подтверждения нашей гипотезы.

Но мы уже можем определить границы реалистичности.

Первое доказательство возможности находится ещё до сталинского перелома.

В 1927/28 году советская статистика через европейские границы фиксировала экспорт примерно на 636 млн руб. Из него около 270 млн приходилось на категорию промышленного экспорта. Лес давал около 80 млн, нефть — около 98 млн, тогда как зернопродукты после провала хлебных поставок — около 52 млн. В том же году импорт производственных товаров составлял около 88% всего ввоза.

Это чрезвычайно важный исторический контроль.

СССР уже умел:

зарабатывать значительную валюту не зерном и направлять импорт преимущественно в производительный капитал.

Второе доказательство — советское руководство само искало дополнительные экспортные товары. Наркомторг в 1929–1930 годах подчёркивал вторичный экспорт как один из способов преодоления экспортных трудностей.

Третье — лес был действительно крупным валютным сектором, а не нашей фантазией. Один специализированный исторический обзор оценивает лесопродукцию примерно в 15–20% стоимости советского экспорта в значительной части периода 1929–1937 годов.

Четвёртое — существовал огромный мировой спрос на машины, оборудование и обработанные товары, но одновременно существовала жёсткая конкуренция.

И здесь заканчиваются лёгкие доказательства.

Потому что дальше начинаются ограничения.

Великая депрессия снижает цены.

Протекционизм растёт.

СССР сталкивается с ограничениями против своего экспорта.

Переработка требует оборудования.

Оборудование требует валюты.

Чтобы увеличить экспорт фанеры завтра, сегодня, возможно, нужно импортировать пресс.

То есть возникает проблема:

откуда профинансировать первый оборот технологической лестницы?

Именно поэтому альтернативный путь особенно сильно зависит от Тома I.

Если экспортная индустриализация начинается не в 1929 году, а в 1921–1924-м, у неё есть дополнительное время накопить:

рынки;

оборудование;

репутацию;

кадры.

И здесь появляется главный выигрыш нашей альтернативы:

не чудесный ресурс, а более ранний старт.
Не нужно в 1931 году мгновенно заменить весь хлеб фанерой.

Нужно сделать так, чтобы к 1931 году десятки экспортных отраслей уже восемь–десять лет росли.

Лесопереработка.

Нефтепродукты.

Метизы.

Инструмент.

Химия.

Лёгкое машиностроение.

Генераторы.

Насосы.

Двигатели.

Постепенно — станки.

Вот тогда вопрос:

«сколько зерна можно не экспортировать?»

становится совершенно другим.

И именно это мы рассчитаем в Томе V.

Не одну оптимистическую цифру.

А три сценария.

Консервативный — заменить небольшую часть продовольственной валюты.

Средний — заменить значительную.

Максимальный исторически допустимый — проверить, могла ли диверсификация экспорта практически устранить необходимость экстремального изъятия продовольствия при сохранении требуемого импорта технологии.

Если даже консервативный сценарий спасает существенное количество людей, не уменьшая критический технологический импорт, гипотеза уже имеет историческое значение.

Если средний одновременно даёт больше населения и больший промышленный выпуск к 1941 году — она становится очень сильной.

А если ни один реалистичный сценарий не даёт валюты, необходимой для индустриального рывка, мы обязаны честно признать:

«Экспорт вместо голода» в заявленном масштабе не работает.

Именно способность принять такой результат отличит исследование от идеологии.

Заключение. Был ли сталинский путь единственно возможным?
Теперь можно дать ответ, но только предварительный.

Сталинский путь был возможным.

Более того — он оказался способен создать огромную индустриальную и военную мощь.

Это доказано историей.

Он решил несколько задач, которые действительно требовали решения.

Сконцентрировал инвестиции.

Резко расширил тяжёлую промышленность.

Создал новые энергетические и металлургические базы.

Построил машиностроение.

Сформировал крупное станкостроение.

Создал автомобильную, тракторную, авиационную и химическую промышленность.

Подготовил миллионы новых квалифицированных работников и большое количество инженеров.

Создал оборонно-промышленный контур.

И дал стране промышленную способность вести большую войну.

Выдавать всё это за пропагандистскую фикцию было бы бессмысленно. По оценке Харрисона, именно созданная до войны специализированная промышленная способность и общее машиностроительное основание сделали возможным огромный последующий выпуск вооружений; по его данным, гражданская промышленность выросла к 1941 году примерно в 2,6 раза относительно 1928-го, а выпуск вооружений — многократно сильнее.

Но вопрос этой книги никогда не звучал:

«построил ли Сталин промышленность?»

Построил.

Вопрос:

был ли именно этот способ строительства минимально необходимой ценой результата?

И здесь доказательность уже значительно слабее.

Даже одна из наиболее благоприятных для советского планирования экономических моделей — модель Роберта Аллена — приписывает основной эффект быстрого роста концентрации инвестиций и плановой системе, а дополнительный вклад коллективизации оценивает как сравнительно небольшой.

Это фундаментально.

Потому что позволяет разорвать пакет.

Историческая дискуссия часто предлагает выбор:

либо Сталин целиком;

либо медленный аграрный НЭП без большой промышленности.

Но это ложная дихотомия.

Возможно другое сочетание.

Высокие инвестиции — да.

Тяжёлая промышленность — да.

Банк развития — да.

Стратегический план — да.

Мощный ВПК — да.

Технологический импорт — да.

Жёсткая ответственность за результат — да.

Но одновременно:

принудительная коллективизация — не обязательно.

Экономическая война с деревней — не обязательно.

Террор против специалистов — не обязательно.

Административное управление всеми микроэкономическими решениями — не обязательно.

Минимизация мировых экономических связей — не обязательно.

Именно это меняет характер всей дискуссии.

Перед нами больше нет выбора:

рынок против плана
или:

капитализм против социализма
или:

гуманность против индустриализации.
Настоящее соревнование проходит между двумя архитектурами ускоренного развития.

Первая — историческая сталинская.

Она прежде всего умеет изымать и концентрировать.

Вторая — гармоническая.

Она должна научиться воспроизводить и умножать.

Историческая модель спрашивает:

сколько сегодняшнего продукта можно направить на инвестиции?

Гармоническая:

как сделать так, чтобы завтра самого продукта стало значительно больше?

Историческая модель использует деревню как источник накопления.

Гармоническая превращает деревню одновременно в:

производителя;

покупателя;

рынок промышленности;

источник добровольно высвобождающейся рабочей силы.

Историческая модель покупает западный станок, чтобы уменьшить зависимость от Запада.

Гармоническая покупает станок, инженера, лицензию и производственную школу — и одновременно проектирует следующую отечественную модель.

Историческая модель преимущественно экспортирует то, что страна уже имеет.

Гармоническая должна постоянно менять экспортную корзину:

сырьё ; полуфабрикат ; изделие ; машина ; производственная система.

Именно поэтому второй том приводит нас не к окончательному отрицанию Сталина.

Он приводит к более трудному выводу.

Сталинская модель доказала необходимость мощного государства развития. Но она не доказала необходимость уничтожения рыночного сигнала, хозяйственной автономии, значительной части крестьянских стимулов и профессиональной свободы ради этого развития.

Более того, сама история сталинской индустриализации предоставляет материалы для альтернативы.

Она доказала, что государство может концентрировать огромные инвестиции.

Значит, сохраняем способность к концентрации.

Она доказала, что западные фирмы готовы передавать технологии.

Значит, масштабируем технологический трансфер.

Она доказала, что СССР может учиться у Ford, американских инженеров и германской промышленности.

Значит, превращаем обучение в постоянный глобальный институт.

Она доказала, что станкостроение, моторостроение и авиация способны быть созданы за исторически короткий срок.

Значит, начинаем раньше.

Она доказала необходимость ВПК.

Значит, создаём ВПК не в противоположность гражданской промышленности, а как её технологический ускоритель.

Она доказала, что экспорт необходим для покупки технологии.

Значит, строим экспортную машину, а не просто ищем, что ещё можно изъять и продать.

И вот здесь наконец полностью соединяются два первых тома.

Том I показал:

Россия потеряла людей, время, доверие и значительную часть существовавших хозяйственных институтов.

Том II показал:

СССР затем мобилизовал огромные ресурсы, построил новую индустриальную державу — и снова заплатил огромной ценой людьми, деревней, потреблением, институциональной гибкостью и профессиональной свободой.

Обе эпохи объединяет одна логика:

развитие через разрушение существующего ресурса.
Сначала разрушается старый хозяйственный порядок и затем восстанавливается экономика НЭПом.

Потом разрушается самостоятельная деревня и её ресурс используется для ускоренного строительства промышленности.

Наша альтернативная система должна строиться на противоположном принципе:

развитие через воспроизводство ресурса.
Не отнять у крестьянина больше зерна.

Помочь ему произвести больше.

Не получить больше труда от рабочего за счёт страха.

Дать ему машину, квалификацию и стимул, чтобы его час стоил больше.

Не уничтожить предпринимателя.

Заставить его прибыль работать на национальную стратегию.

Не запереть инженера внутри государственной иерархии.

Дать ему возможность соревноваться с лучшими инженерами мира.

Не минимизировать импорт.

Импортировать то, что быстрее всего уменьшает необходимость будущего импорта.

Не экспортировать максимум сырья.

Экспортировать максимум знания, встроенного в сырьё.

Не сделать ВПК пожирателем гражданской экономики.

Сделать гражданскую промышленность и ВПК двумя ускорителями одной технологической машины.

И тогда центральный вопрос второго тома получает окончательную форму:

можно ли было к 1941 году получить не менее мощную тяжёлую промышленность и не менее сильный ВПК, но одновременно сохранить миллионы людей, более производительное сельское хозяйство, больший внутренний рынок, более высокий уровень профессионального доверия и более динамичную экспортную экономику?

Пока мы ещё не доказали, что да.

Но мы уже доказали, что ответ:

«нет, потому что другого пути не существовало»

сам нуждается в доказательстве.

И именно здесь заканчивается критическая часть нашего исследования.

Первые два тома анализировали реальные исторические системы.

Теперь необходимо перестать говорить о том, как делать не надо.

Настало время построить саму альтернативу.

Не отдельные хорошие меры.

Не НЭП, продлённый на двадцать лет.

Не «Сталин без репрессий».

Не рыночный социализм в общем виде.

А целостную машину ускоренного развития, которая должна решить ровно те же задачи, что решала сталинская индустриализация:

капитал;

валюта;

технологии;

тяжёлая промышленность;

массовое машиностроение;

экспорт;

человеческий капитал;

оборона;

и историческое время.

И решить их лучше.

Так начинается следующий том.

ТОМ III
МАШИНА ОПЕРЕЖАЮЩЕГО РАЗВИТИЯ
Теория гармонической социалистической индустриализации
Его главный вопрос будет уже не историческим обвинением.

Он будет инженерным:

Как должна быть устроена экономика, чтобы государство могло концентрировать ресурсы с силой сталинской системы, искать решения с гибкостью рынка, учиться со скоростью мировой технологической сети и при этом рассматривать человека не как расходный материал развития, а как его главный капитал?

Вот теперь начинается собственно теория гармонической социалистической индустриализации.

*******