Пушкарь из Лангедока

Над небольшой пограничной русской крепостью клубился дым. Весь предыдущий день пушечные ядра осадного отряда Речи Посполитой методично били по её укреплениям, круша камень и старые брёвна. В самой крепости, за стенами которой находился не только гарнизон из четырёх сотен стрельцов да пары иноземных наёмных рот, но и укрывалось несколько десятков крестьянских семей, то и дело вспыхивали пожары. Грохот стоял такой, что птицы срывались с деревьев за несколько вёрст вокруг.

В палатке-кабаке, разбитой на окраине польского лагеря, пахло самогоном, рвотой, дымом и прогорклым салом. Пьяный хохот и вопли на особенно выразительном в этом отношении польском языке раздавались на всю окрестность, иной раз перекрывая даже «подуставшую» к ночи пушечную канонаду.

Капитан польских канониров Морис де Пейрак, невысокий и крепкий вояка, широко раскинул ноги на толстом чурбаке, служившем ему стулом. Его изрезанное шрамами смуглое, бычье лицо под запылённой шляпой с целым султаном страусовых перьев светилось самодовольством. Своим подчёркнуто кричащим, роскошным военным костюмом он, казалось, хотел заявить об особом положении опытного иностранного командира, позволявшем пренебрегать любыми уставными правилами.

Рядом с ним за столом сидел бывалый воин лет тридцати с жёстким лицом, холодными серыми глазами и светлыми волосами. Он был одет, как германский ландскнехт: кожаная куртка с нашитым гербом Швабии на груди, широкие штаны, высокие жёлтые ботфорты. Свою круглую гребенчатую каску, хранившую следы вражеских ударов и пуль, он положил на пол рядом с собой.

— Наконец-то хоть кто-то здесь понимает человеческий язык, — протянул де Пейрак, покачивая в сильных, волосатых пальцах глиняную кружку. — Пусть наш, лангедокский «ок» тебе и незнаком, но хоть по-провансальски лопочешь понятно. О, диалекты прекрасной Франции, они как хорошее вино — терпкие, благородные, и каждый великолепен по-своему. Не то, что здешние шипящие, змеиные наречия да здешнее свиное пойло.

Он опрокинул в себя очередную кружку крепчайшего польского самогона.

Его собеседник приветственно приподнял свою кружку, тоже выпил и с улыбкой заметил:

— Я много странствовал. А с французским нигде не пропадёшь.

Де Пейрак ухмыльнулся, обнажая жёлтые зубы:

— А сюда, значит, повоевать занесла нелёгкая? И вдоволь пограбить, разумеется! Не так ли, дружище Соломон Райс, если я верно запомнил твоё имя? Война — дело грязное, но прибыльное. Да и инстинкты свои надо где-то выпускать, верно? Иначе они грызут изнутри такого хищного зверя, как я. Так ведь и ты, наёмник-валлиец, небось не ради верной службы польской короне сюда заявился!

Он постучал пальцем по эфесу шпаги.

— Люблю оттачивать фехтовальное искусство. Пленный — лучший мешок. Руби, коли его вдоволь, пока не затихнет… Из пистолета в них пострелять тоже полезная забава — для меткости. Голова разлетается, как арбуз! Паф! — он темпераментно всплеснул руками.

Соломон слушал со спокойной улыбкой, будто речь шла о погоде.

— Смотри, какой красавец! — капитан достал из-за пояса один из своих пистолетов и протянул его собеседнику. — Я заказал его у лучшего оружейника Ганновера и заплатил... О, лучше не вспоминать! Но он того стоит: не даёт осечек и просто не умеет бить мимо цели. И теперь я ухаживаю за ним, как хорошая мать за младенцем.

Райс взял пистолет, со знанием дела осмотрел его и вернул оружие владельцу, почтительно покивав головой.

— А девки? — с хохотом продолжил капитан, смачно почесав у себя между ног. У какого-нибудь горожанина, даже самого лихого, и за всю жизнь их не наберётся столько, сколько у бывалого солдата за один месяц! Например, десяток малолетних девок из этой крепости — мой законный трофей.

— Чем же ты станешь кормить такую ораву? — поинтересовался Райс. — Ведь провизии здесь не густо...

— Кормить? — Канонир раскатисто захохотал. — Ещё чего! Попользуюсь каждой так и эдак, — он сделал пару непристойных жестов, — и утоплю! По очереди. Всегда так делаю. Вода всё скроет. А до тех пор и без жратвы проживут.

— Весёлое ремесло у нашего брата-наёмника, а у меня особенно! — продолжил де Пейрак, хлопнув ладонью по столу и опорожнив очередную кружку самогона. — Кто-то печёт хлеб, кто-то шьёт сапоги, а я сею гром и смерть! И получаю за это звонкую монету!

— Будь я проклят! — с пьяным пафосом провозгласил он. — Но я пью за то, чтобы моим смертным ложем стало это восхитительное море огня, которым я повелеваю, подобно Зевсу!

Француз залпом осушил новую кружку и разбил её вдребезги об пол, после чего повелительным щелчком пальцев потребовал у еврея-маркитанта подать ему новую.

Вечер сгущался. Пороховой дым стелился по земле, смешиваясь с сумерками. Соломон наклонился вперёд, и понизив голос, с сомнением сказал:

— Скажи, капитан, а пороху-то у тебя хватит? Если припасы на исходе, осада захлебнётся. Хочу быть уверен, что получу свою деньгу и долю в добыче, а не уберусь ни с чем, поджав хвост.

Де Пейрак фыркнул:

— Пороху хватит, чтобы разнести эту крепость в пыль. Ядер тоже подвезли довольно! Пойдём, сам посмотришь. Не люблю болтать, когда можно показать. Да прихвати с собой вон ту флягу с пойлом, приятель!

Они вышли из палатки, Соломон деликатно поддерживал своего пьяного товарища под локоть. Ветер трепал знамёна, пахло гарью, сырой землёй и нечистотами. По пути то и дело попадались костры с орущими песни, играющими в кости и «вето», а иной раз и бесцеремонно опорожняющимися прямо у костров польскими гайдуками, черкасами* и разноплеменными наёмниками.

У низкого шатра, обнесённого свежим, крепким частоколом, де Пейрак небрежно махнул часовому — подвыпившему жолнежу** в рваном коричневом жупане, и поднял полог перед валлийцем:

— Вот он, наш зверь. Спит, но готов зарычать.

Внутри было темно и душно. Бочки с порохом стояли рядами, словно грузные, молчаливые воины в доспехах. Де Пейрак поднял с пола и зажёг специальный слюдяной фонарь, не приближаясь с ним к смертельно-опасному грузу. Свет выхватил из темноты пыльные парусиновые стены.

— Видишь? — гордо сказал француз. — Здесь хватит, чтобы стереть с лица земли не только эту варварскую крепость, но и тот городишко, что лежит десятком льё восточнее и ждёт-недождётся нашего прихода.

Соломон кивнул, а потом внезапно нанёс капитану короткий, быстрый удар кинжалом в печень. Почти одновременно с этим он ребром левой ладони рубанул канонира по горлу, не давая тому издать ни звука. Подхватив падающее тело, валлиец с матросской ловкостью привязал его найденной тут же веревкой к одной из самых больших бочек с разрывными чугунными ядрами.

Не теряя времени, он бесшумно выскользнул из шатра, и через несколько секунд вернулся обратно, волоча за собой зарезанного часового и вытирая кинжал о его жупан.

— Ты же меня убил, сволочь, — захлёбываясь мучительным кашлем, прохрипел пришедший в себя капитан. — Зачем? Ограбить? Что… что ты делаешь?

— Свою работу, — спокойно ответил Райс, аккуратно разматывая длинный запальный фитиль. — Я сказал тебе, что я наёмник, но не упомянул, что у русских. Что мне делать в вашем войске папистов? Мне сильно повезло, что я встретил именно тебя.

Де Пейрак зашипел, как змея:

— Предатель! Ты продался варварам! Московиты — дикари, они не знают ни чести, ни красоты! Служить им — значит предать весь культурный мир!

Соломон покачал головой:

— Русские деньги звенят не хуже всяких других. Да и сами русы мне по душе: любое дело они начинают с молитвы, а это важнее, чем каменные дворцы и тонкое обхождение. 

Француз рванулся, но верёвки держали крепко, а жизнь уходила вместе с вытекающей кровью.

Райс поднял пистолет де Пейрака и вновь внимательно его осмотрел.

— Действительно, отличная работа, — заметил он, и повернувшись к своему пленнику, спросил: — Копытным маслом смазываешь?

Не дожидаясь ответа, он засунул оружие за свой широкий ремень.

— Убей меня! — отчаянно захрипел капитан. — Пронзи шпагой, не будь хоть в этом дикарём, как твои хозяева! Не обрекай на эту муку ожидания смерти!

Райс достал огниво.

— Я даю тебе время для покаяния, — серьёзно сказал он. — И лучше тебе использовать его с толком, ведь жизни у тебя осталось всего на пару минут.

Больше не слушая француза, он поджёг запальный фитиль. Пламя побежало, шипя и потрескивая. Соломон покинул шатёр и бесплотной тенью перебегая от одного укрытия к другому, стал удаляться в сторону густого подлеска, где и замер, припав к дереву и слившись с сумраком. Артиллерийский склад, как и полагалось, стоял в стороне от солдатских палаток, и поэтому даже те, кто был достаточно трезв, не заметили бегства незнакомого ландскнехта.

Через несколько минут грохот разорвал тишину. Рвануло раз, другой, что-то оглушительно затрещало, и раздался третий, самый страшный взрыв, высоко взметнувший в тёмное небо яростный шквал огня. Что-то большое и длинное, с воем крутясь в полёте, тяжело врезалось в землю неподалёку от того места, где затаился Соломон. Искры сыпались со всех сторон, словно злые падучие звёзды, красными бликами отражаясь в холодных серых глазах Райса.

— Паф! — тихо произнёс он, и улыбнулся.

Ответом на страшные проклятия, раздававшиеся из польского лагеря, стали ликующие крики защитников осаждённой крепости, выщербленные стены которой теперь озаряло пламя, полыхавшее во вражеском стане.

Никем не замеченный и не преследуемый, валлиец быстро достиг дальней стены крепости и по-матросски легко взобрался на неё по сброшенной для него верёвке.
_____________________________
*Черкасы — украинские казаки.

**Жолнеж — польский солдат.