Унижает ли говорение на иностранном языке?

Почему от одних языков отказываются, а другие хранят некоторое время из любви?

Начну с утверждения, которое многим покажется странным: иностранный язык почти всегда позиционирует говорящего ниже носителя языка. Не потому, что кто-то злонамеренно унижает, а потому что так устроен сам механизм языкового обмена. И из этого простого наблюдения вытекает целая логика того, почему одни языки завоевывают мир, другие его теряют, а третьи, вопреки всякой геополитике, долго продолжают жить в сердцах тех, кто их когда-то выучил.

Почему неноситель по умолчанию ниже? Француз Пьер Бурдьё описал это точнее всех: язык не нейтральное средство общения, а форма капитала. На «лингвистическом рынке» носитель легитимной нормы всегда торгует с премией, а говорящий с акцентом и ошибками с дисконтом. Каждое высказывание неносителя есть предъявление несовершенного продукта, и этим он снова и снова воспроизводит собственную символическую подчинённость.

Это не абстракция, а измеряемый факт. Эксперименты Уоллеса Ламберта с техникой «парных масок» ещё в шестидесятые показали: одного и того же человека, говорящего с неносительским акцентом, слушатели систематически оценивают ниже по компетентности, статусу и даже надёжности. Розина Липпи-Грин назвала это «идеологией стандартного языка»: акцент остаётся социально приемлемым каналом дискриминации там, где дискриминация по расе или полу уже табуирована. В прикладной лингвистике существует и термин для институциональной стороны явления, native-speakerism: презумпция, что носитель по определению эксперт и образец. А теория коммуникативной аккомодации Говарда Джайлза фиксирует ту же асимметрию на микроуровне: подстраивается всегда нижестоящий, то есть неноситель тянется к носителю, а не наоборот.

Я исследовал этот механизм на материале науки в статье «Linguistic Privilege and Justice: What Can We Learn from STEM?» (Philosophical Papers, 2018). Вывод был двоякий. С одной стороны, лингвистическая привилегия носителей английского реально влияет на публикации и карьеры неносителей, и это признано давно. С другой стороны, бьёт она неравномерно: учёные-естественники и инженеры страдают от языковой несправедливости заметно меньше, чем философы и гуманитарии. Причина в том, что в естественных науках коммуникация опирается не только на слова, но и на нелингвистические «пограничные объекты»: формулы, графики, схемы установок, код. Они выравнивают игроков, снижая цену красноречия. В большой науке, скажем в физике высоких энергий, коллаборации из десятков стран потому и работают, что смысл держится не на риторике, а на обмене этими объектами. Хотя и там, как я показывал, привилегия никуда не исчезает полностью: в мегасайенс она принимает структурный характер, закрепляясь за определёнными группами. Из этого я делал и практический вывод: скромная риторика STEM могла бы стать образцом для аналитической философии, которая декларирует ту же скромность, но на деле продолжает вознаграждать носительское красноречие, риоторику, подчас пустую.

Однако у международного языка есть свойство, которое часто упускают. Он ценен не только тем, что открывает доступ к носителям, но и тем, что среди неносителей он никого не ранжирует. Когда финн говорит по-английски с корейцем, носительская норма перестаёт быть мерилом: оба находятся в симметричной позиции пользователей. В таком взаимодействии носитель, если он вообще присутствует, теряет монополию на норму, а коммуникативный успех важнее правильности. Та же идея двигала Заменгофом, строившим эсперанто как язык принципиально «ничей». Справедливости ради, выравнивание неполное: между неносителями возникает своя иерархия беглости. Но она несравнимо более плоская и, главное, преодолимая усилием, а не рождением.

Возникает вопрос: если перед носителями международного языка неноситель всё же ниже, почему миллиарды людей на это соглашаются? Модель «глобальной языковой системы» Абрама де Сваана даёт ответ: ценность языка определяется тем, к скольким людям и ресурсам он открывает доступ. Учить язык гегемона есть рациональная инвестиция, и символическая плата в виде подчинённой позиции воспринимается как приемлемая цена, потому что она совпадает с реальной иерархией. Американец «выше» не потому, что я плохо говорю по-английски; скорее я учу английский потому, что его страна и так наверху, экономически, статусно, политически, технологически. Диссонанса нет. Роберт Филлипсон в «Linguistic Imperialism» описывает то же самое критически, а Джозеф Най напоминает, что язык распространяется как побочный продукт привлекательности и мощи, он и ввел понятие языка как "мягкой силы": ясно, что это, и кто ей обладает на самом деле.

Отсюда строго следует вот что. Если символическое подчинение терпимо лишь тогда, когда оно совпадает с реальной социальной иерархией, то при обрушении этой иерархии оно становится невыносимым: человек оказывается в позиции, где он добровольно ставит себя ниже тех, кто ничем не выше его. Теория этнолингвистической витальности (Джайлз, Бурис, Тейлор) формализует это: жизнеспособность языка в глазах говорящих есть прямая функция статуса группы носителей. Падает статус, падает витальность, начинается языковой сдвиг, смена языка межнационального общения.

История знает хрестоматийные примеры. Немецкий как язык мировой науки сдал уже после Первой мировой, когда немецких учёных бойкотировали и исключали из конгрессов, а нацизм довершил дело: изгнание и бегство еврейских учёных физически перенесло науку в англосферу, куда они мигрировали, а моральная дискредитация страны превратила немецкий из капитала в обременение. С русским после 1991 года логика та же: когда метрополия утратила экономическое и политическое влияние, отказ от её языка в новых государствах был неизбежен. Дэвид Лейтин показал, что это был рациональный расчёт семей: родители переставали инвестировать в русский для детей ровно в той мере, в какой он переставал конвертироваться в карьеру. Никто не желает ставить себя ниже общества, утратившего статус, будь то язык Пушкина или Гёте: классику можно читать в переводе, а жить-то приходится в актуальной иерархии и экономике.

И всё же картина была бы неполной без важной оговорки. Язык не уходит из всех сердец сразу. Даже когда культура носителей теряет престиж, её язык как второй нередко сохраняют вполне определённые люди: те, кто на нём выучился, сделал карьеру, построил профессиональную идентичность, и те, кто приобрёл среди носителей настоящих друзей, коллег, любимых. Инженер из Индии, защитивший диссертацию в Минске, или врач из Сирии, учившийся в Харькове, в период, когда там русский был основным, не выбрасывают русский вместе с распавшейся страной: язык врос в их биографию, в него вложены годы, и через него проходят живые человеческие связи. Для этого в психологии овладения языком есть точный термин, восходящий к классической работе Гарднера и Ламберта: интегративная мотивация, в отличие от инструментальной. Инструментальная мотивация привязывает язык к выгоде, экономике, а интегративная к желанию принадлежать, к аффилиативным связям с сообществом носителей. Инструментальная ценность рушится вместе с геополитикой, интегративная переживает её, потому что дружбу и прожитую молодость девальвировать нельзя. Фишман называл близкое явление языковой лояльностью.


Вторая оговорка ещё интереснее: сама аксиома о низком статусе неносителя не универсальна, она культурно обусловлена. Не во всех культурах неноситель ниже носителя. В ряде восточных культур западный человек, говорящий на местном языке с акцентом, воспринимается местными не ниже, а зачастую выше их самих. Японец, услышавший от иностранца ломаное «конничива», рассыплется в комплиментах, и в этом жесте нет иронии подчинения: статус говорящего, принесённый извне, переносится на его речь и перевешивает её несовершенство. Здесь работает не идеология стандартного языка, а идеология статуса страны происхождения: акцент оценивается не сам по себе, а как метка позиции его обладателя в мировой иерархии. Тот же акцент у трудового мигранта из соседней бедной страны читался бы совершенно иначе.

Из всего этого я бы рискнул вывести гипотезу, которую честно помечаю как непроверенную эмпирически. Доминирующими западными языками в роли межнациональных, английским, немецким, французским, пользуются главным образом в силу инструментальной мотивации, то есть из-за социального, политического и экономического статуса их стран-носителей: это рациональная сделка доступа, и она расторгается, как только статус падает. Сохранение же в этом качестве восточных и восточноевропейских языков, включая русский на постсоветском и постсоциалистическом пространстве, держится скорее на интегративной, аффилиативной мотивации: на личных и дружеских связях с носителями, на прожитом образовании, на культурной привязанности. Если гипотеза верна, у неё есть проверяемое следствие: языки первого типа должны терять неносителей резко и когортно, вслед за политическими обвалами, а языки второго типа медленно и биографически, по мере ухода поколений, которые связывали с носителями не выгода, а жизнь. Отдельный вопрос, переходят ли языки из одного режима в другой: японский и корейский, которые сегодня учат из любви к культуре, а не ради карьеры, подсказывают, что интегративный режим может даже наращивать язык без всякой гегемонии его страны.

Итог я вижу здесь такой. Язык есть вертикальный социальный контракт. Неноситель, принимая чужой язык, соглашается на позицию ниже носителя; контракт выгоден и терпим, пока асимметрия статусов реальна и оплачивается доступом к ресурсам метрополии; среди самих неносителей тот же язык работает как горизонтальный уравнитель; когда страна-носитель теряет силу или достоинство, контракт расторгается, и от языка отказываются. Но у контракта есть два примечания мелким шрифтом. Первое: его дольше не расторгают те, для кого язык стал не сделкой, а биографией. Второе: в культурах, например восточных, где статус говорящего перевешивает статус его речи, контракт и вовсе читается наоборот. Возможно, именно в этих примечаниях и скрыт ответ на вопрос, какие языки переживают падение своих империй: те, которые успели превратить пользователей в друзей. Пока эти друзья живы.