Без черновиков

Из цикла «Провести свою линию». Миниатюра о маме

* * *


Я до сих пор помню звук маминой ножной машинки «Подольская» по вечерам. Этот сухой, ритмичный стук был метрономом нашего дома. Жизнь кроила наши дни прямо по живой ткани, без черновиков и примерок, и главным уроком стало одно — не бояться провести свою линию.

Когда мамочка шила, она почти всегда напевала — у неё был красивый голос. В свободное время брала шестиструнку и пела. Её маленькие руки и короткие пальцы не стали помехой. Она приноровилась. Придумала особую аппликатуру.

Папа играл на всех духовых инструментах. Но главной в его жизни была труба. Родители никогда не играли дуэтом. Я этого не видела. Да и что бы это было? Какофония? Джаз...

Романс о царице Тамаре на слова Лермонтова я услышала от мамы. И больше нигде и никогда. Любимая песня — «Два берега». Спустя много-много лет, в тверской деревушке, куда нас забросила судьба, на чествовании супружеских пар юбиляров для моих родителей в их бриллиантовую свадьбу прозвучала эта песня. Вскорости папы не стало.

Повзрослев, я сблизилась с мамой по-настоящему. Я поняла: мы не две ленточки — одна косичка. Стали ближе. Я не боялась быть не понятой. Моё сердце было открыто. Обиды... Они исчезли. Понимание и принятие — бесплодная почва для них.

Одно из самых ярких детских впечатлений — как мама заплетала мне косы. Она смачивала руки водой и плела сначала одну, потом вторую. Они у неё всегда получались тугие и никогда не расплетались так быстро, как если бы я делала это сама. В этих её движениях было столько заботы, столько тихой нежности — словно каждая прядка закреплялась не только лентой, но и любовью.

Конечно, не всё в нашей жизни было гладко — так не бывает. Я бросила музыкальную школу, отдав предпочтение Молодёжному театру комедии. Довольно долго это скрывала, а потом всё-таки призналась. Шило в мешке не утаишь. Помню наш разговор тогда, поздним вечером, когда дом уже спал. Я ждала бури, слез, причитаний о потраченном времени.

— Ну и куда ты её денешь? — спросила мама совсем тихо, не отрывая глаз от шитья.

Иголка в её руках продолжала свой ровный, успокаивающий путь.

— Она же никуда не делась, мам. Просто теперь я хочу говорить словами, а не нотами.

Мама отложила работу, посмотрела светлыми глазами и улыбнулась той самой улыбкой, от которой всегда становилось теплее:

— Глупышка... Театр и музыка — это ведь одна косичка, две ленточки. Ты думала, их можно распустить по одной? Они всё равно сплетаются внутри. Вот и всё.

Уход из музыкальной школы я переживала внутри, как тайно распущенную петлю на канве. А десятый класс ударил по нервам сухим, оглушительным стуком маминых каблуков по кафелю коридора у кабинета директора, который запомнился мне больше всего из всего школьного шума. Меня должны были исключать. Десятый класс, год выпуска, комсомольское собрание при райкоме. Я встала и сказала им всё, что думала об их показухе.

Она вошла без стука. Директор уже успел вспотеть от собственной смелости, размахивая Уставом ВЛКСМ. Мама села рядом со мной. Она не произнесла ни слова. Просто смотрела прямо ему в переносицу своим особым взглядом — тем самым, от которого дома всегда становилось тихо.

Он осекся. Сдулся. Начал что-то лепетать про педагогический процесс, перекладывая бумажки из одной стопки в другую. Интонация мамы не давала ему шанса на возражение. Это длилось минут десять, но мне показалось — вечность. Мы вышли оттуда вместе. Вопрос о моем исключении больше никогда не поднимался.

А дома она так и не спросила меня, зачем я это сделала. Не было ни слез, ни нотаций. Ровный, ритмичный стук "Подольской" до поздней ночи. Иголка в её руках продолжала свой успокаивающий путь сквозь живую ткань, кроя наши дни без черновиков. Теперь я понимаю, в кого эти качества — превращаться в борца, едва дело касалось лжи — у меня.

А она вообще не могла сидеть без дела. Даже когда ей было под восемьдесят и она передвигалась с помощью ходунков, выходила в огород — полола грядки. По всему огороду стояли пенёчки: из-за ног ей уже было тяжело работать стоя, и она трудилась сидя — пристроится на пенёчке и снова за дело, ни минуты покоя.

Ни мамы, ни папы уже нет рядом, но их тепло никуда не ушло. Оно живёт в том, как мои дети иногда вдруг говорят мамиными словами или останавливаются, чтобы просто посидеть в тишине, как она любила. Живёт в том, что даже сейчас, когда хочется опустить руки, я будто слышу её голос: «Не торопись, дочка, дай строчке лечь ровно». И я замедляюсь, вдыхаю поглубже — и продолжаю. Это как будто её руки всё ещё поправляют мне воротник, даже когда её нет рядом...