Земля круглая

 
К вечеру полевая автоколонна постепенно наполняется приходящими автомобилями. Кто гружёные зерном, кто порожняком, а кто и вообще со сходом, для мелкого ремонта. Шофёрская братва живёт в вагончиках, чуть в стороне вагончик-столовая, но обедают, завтракают и ужинают строго по часам. Вагончики выстроены периметром, и между парой вагончиков есть проезд в виде ворот, куда и заезжают шофёры для ремонта к вагончикам-мастерским. 

Остальные выстраивают свои автомобили за территорией автоколонны. Рустам Акшалов пришёл с зерном. Тащиться за сто километров в город на элеватор, а оттуда опять назад – а когда же спать? И решил переночевать в автоколонне, а поутру с зерном в город. И только выскочил из кабины, как на территорию влетел на своём уазике Колька Храбров. И уже вываливаясь из кабины своего уазика, радостно воскликнул:

- О, Рустам! Такой молодой, а уже казах! – Эта его шутка всегда была вместо приветствия, на что Рустам, не обижаясь, отвечал:

- Я не казах, я узбек.

- Узбек – это тоже казах, только южный.

- Нет. Казахи – это кочевники, а узбеки – оседлый народ, имевший свои города.

- Какая разница? Всё равно тюрки!

- Да тюрки, как и вы с украинцами да белорусами – славяне, однако они не русские. Короче, ты кого привёз? Инженера?

- Нет, директора.

- А где он?

- У начальника автоколонны сидят в вагончике.

- Понятно. А ты сам куда гонял свой броневичок?

- За флаконом. Примешь соточку?

- Только у меня закуси нет.

- В столовке возьмём. Я уже там одну заприметил, аппетитная, думаю, не откажет.

Рустам рассмеялся, отмечая:

- Не откажет в чём?

- И в том, и в этом. – Улыбнулся в ответ Колька.

- Ну ты как всегда – везде успеваешь! Флакон брал с ней раздавить? Тогда я лишний.

- Там посмотрим. Садись в кабину – и к столовой, за смаком...

- Поехали. – согласился Рустам, садясь в кабину.

Укладывались на совхоз первые сумерки. По руслу широкой улицы шло с шорохом стадо, поднимая густую пыль. Мычание и тяжёлые вздохи коров висело вдоль улицы, блеяние коз – сытые животные возвращались из степи домой. В вечерних ранних сумерках звонко перекатывался голос пастуха – гей-гей!

Колька и Рустам вместе с молодой женщиной из столовой пропустили стадо и понеслись в степь, к свежести серебристой реки. У самого обрыва, с кустами сочной лозы, остановились, распахнули двери, как рыбы, с жадностью глотали пробежавший ветерок, за день отдохнувший от жары и бежавший вдоль реки, весело облизывая емшан, пахнувший терпкой горечью. 

Когда выпили и слегка перекусили, Колька поинтересовался у Зинаиды, так звали женщину из столовой, откуда она.

- Я местная, из села, – ответила молодая женщина и опустила пушистые ресницы.

- С кем живёшь? С родителями? – снова спросил Колька.

- Нет, с сыном. Родители отдельно, но тоже здесь, в селе.

- А муж – механизатор?

- Нет. – Отозвалась Зина, и глаза затуманились печалью, быстро намокли ресницы. Она плакала, выталкивая из губ мокрые невнятные слова.

- Ну-ну-ну. Чего ты, Зинаида, не плачь. Вот посидим на природе степной и домой тебя отвезу, не плачь.

- Правда, мальчики, отвезите, я и так уже задержалась, – всхлипнула Зина.

- Давай ещё по сто грамм и поедем. – Предложил Колька.

- Не обижайтесь, я больше не буду, лучше отвезите. – Говорила Зина, платочком утирая последние слёзы. 
Николай с Рустамом выпили ещё, не закусывая, закурили, и Колька завёл свой УАЗик.

                *** 

Зимние сумерки медленно ложились на степь. Укутанная снежным одеялом, она не темнела, а светлела сине-белым сугробом, и только тёмная полоса трассы глубоко врезалась в её тело. 
Колька Храбров последний раз гнал свой уазик из Каражара – Чёрный яр – с главным инженером автокомбината с зимней рыбалки. Особенно хорошо она шла на протоке, речкой пересекая озеро: щука и судак пёрли дуром, и почти мешок мёрзлой рыбы лежал в багажнике.

Перед поворотом на абайско-кургальжинскую трассу у дороги стоял одинокий мазар. Видать, лет сто он чёрной юртой возвышался на пологой возвышенности в степной округе. И Колька всегда останавливался возле этого угрюмого дома усопшего. Что его всегда притягивало к этому строению из глины и конского волоса, век нерушимо державшему кладку, он не понимал, но как только бывал в этом районе, всегда останавливался и подходил к старому мазару – без единой трещины и выпавшего самана.

У проёма в мазар стоял вековой могильный мрак в стойком безмолвии; он не наводил ужас, а наоборот, как бы неизвестностью притягивал, как магнитным полем к себе. Казалось, что здесь застыло само историческое время, в прошлых законах степи.

- Ты чего здесь встал?! – крикнул в открытую дверь главный инженер.

Колька вернулся, сел за баранку и тронул автомобиль с места. А главный инженер спросил:

- Сюда ехали – останавливался, возвращаемся – опять встал. Что, твой родственник здесь лежит?

- Здесь история лежит.

- Что ещё за история?!

- Древняя, с древним человеком.

- И что?

- Ничего. Вы видели вблизи мазар? Нет, не видели. А ведь он сложен из глины, и наши ветры, морозы и жара за сто лет не порушили его – как будто вчера воздвигли.

- Ничего вечного не бывает, и этот мазар завалится.

- Да?! А седые пирамиды в Египте более тысячи лет стоят, а это сооружение побольше девятиэтажного здания будет – и не валится. А наша, в девять этажей, в микрорайоне – рухнула. Хорошо ещё, что людей не успели заселить.

- Ты поменьше болтай.

- Ну да, правда она всегда глаз режет.

- Рули давай и на дорогу смотри. – Оборвал беседу главный инженер, и Колька, не споря, гнал свой уаз к асфальтированной трассе Кургальжино – Целиноград. 
Он часто в поездках говорил на тему истории с главным инженером, и они друг друга не понимали. 
Один, увлечённый рыбалкой, в свободное время, как от наркотической зависимости, мог часами, взахлёб, рассказывать на ширину раскинутых рук о рыбе, выловленной им. Другой, Колька, терпеть не мог этой рыбалки и ездил с неохотой, по желанию шефа. Ему больше всего нравилась степь, о ней он мог говорить часами, как и об истории вместе с географией.

А сейчас оба молчали, каждый был занят своими мыслями. Колька вспомнил уборочную поездку с шефом, где он познакомился с Зиной, работницей из столовой полевой автоколонны. Когда её отвезли домой и возвращались к полевым вагончикам колонны, Колька спросил у Рустама:

- Ты чего-либо понял, о чём она через всхлипы выдавливала? Я лично – нет.

- Вдова она: муж по пьянке сгорел вместе с домом, и она с ребёнком трёх лет осталась. Правда, говорила, что родители помогают.

- А сколько ей лет?

- Как я понял, двадцать вроде...

- Двадцать лет?! И уже пацан трёх лет? Это что же, в семнадцать лет родила?

- Выходит, что так. – Отозвался Рустам.

- Де-ла. – Протянул голосом Колька.

- А чего здесь удивительного? У нас в Узбекистане и в шестнадцать рожают, но это не официально, а регистрируют в семнадцать лет, на законном основании.

- Поэтому-то они у вас все тонкие, как промокашка, заезженные: дунь – и исчезнет, как туман.

- Это ваши, толстозадые, в складках, как столбовой изолятор: плюхнется в лужу – и лужи нет. А наша бабочкой вспорхнёт и такой же лёгкой и красивой опять сядет на цветок.

- На твой что ли?! Так у тебя не цветок, а сучок с болванкой...

И оба рассмеялись. 
Сейчас Колька вспомнил о ней, когда увидел её ещё раз в столовой на раздаче. Они с шефом зашли позавтракать на дорожку, и Зина доброжелательно улыбнулась Кольке.

- Ну, красавица, счастья тебе по самое не хочу! – с шофёрской грубоватостью пожелал Колька Зине.

- Что, уезжаете?

- Да. Жалко, что с тобой ближе не познакомился. Мне ты понравилась. Правда, для тебя я старый малость, мне уже тридцатник шлёпнул, а ты, можно сказать, ещё девочка.

- Ага, девочка с ребёнком на руках. Но за комплимент – спасибо!

Принимая в руки поднос с утренним завтраком, Колька отозвался:

- Земля-то круглая, может, когда и встретимся. Ну, будь красавица! – И он с подносом в руках пошёл к своему столику.

                *** 

А Зина все эти дни и вечера видела Кольку только издалека: то он был у мастерских, то с шофёрами в толпе, над чем-то смеялся. Ей он понравился не только внешностью, но и общительностью. Колька как живчик порхал по периметру автоколонны – то он был здесь, а то уже где-то там, вдали, слышался его неумолкающий голос.

И ей сейчас, как любой одинокой женщине, хотелось, чтобы рядом был мужчина, на плечо которого можно было бы облокотиться и пожаловаться на своё неустройство. А вечерами, лёжа в постели, она тайно мечтала о замужестве. Ей очень хотелось, чтобы рядом тяжело дышал от усталости родной человек, который и пожалеет, и обнимет горячо, проникая целиком во всю её сущность...

А сейчас было томительно скучно, и отчаянная тоска навалилась на грудь, когда он сказал, что уезжает. Она, как меланхолик, находясь в лёгкой грусти и задумчивости, словно робот, отпускала клиентов и почти неотрывно смотрела на Кольку, пока он не поднялся из-за стола и не направился к выходу вместе с шефом. Между ними ничего не было ещё даже сказанного, но она почувствовала от его ауры сладостное состояние близости и восторга от прикосновения губами друг к другу. Того жгучего состояния, которого не было и которое они не успели зажечь, хранилось только у неё в душе. 
И вот всё – он уехал.

Больше она его не видела. Оставив сына с родителями, она в скором времени уехала в город. Устроилась быстро – в довольно просторное кафе официанткой и в белом, в кружевах фартуке, и с такой же небольшой короной на голове обслуживала посетителей. 
Снимала комнату в частном доме с отдельным входом. Работала через день по 14 часов, и только если выпадал выходной на воскресенье, а в понедельник – санитарный день, она могла позволить себе расслабиться на целых два дня. И порой так размечтается поутру в постели, что становилось невмоготу без мужика, и пару раз позволила себе вольность, утихомирить разбушевавшееся недомогание...

И вот однажды она увидела его в весёлой компании шофёров, небольшой толпой ввалившихся в кафе. Их было шестеро, и они сразу же заняли весь столик. Она направилась к ним принимать заказ, когда один из них поднялся из-за стола и направился к пианино. Она сразу даже не признала его, когда он обратился к ней:

- Привет, красавица! Можно, я воспользуюсь вашим музыкальным ящиком, чтобы извлечь из него с помощью клавиш лёгкую композицию? 
Зина кивнула в ответ и только здесь узнала его по волнующе-хитрой улыбке.

Когда Колька прошёлся перебором по клавишам, один из друзей громко произнёс:

- Композитор, ну-ка выдави из этого чемодана серьёзный музон!

И Колька заиграл: – «А дорога серою лентою вьётся», – и парни в голос подхватили: – «Залито дождём смотровое стекло, пусть твой грузовик через бури пробьётся, я хочу, шофёр, чтоб тебе повезло!» 
И уже слаженно запели вместе с Колькой: – «Не страшны теперь ни зной, ни слякоть, резкий поворот и косогор! Чтобы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись, шофёр!»

Когда песня была допета и Колька с перебором перешёл на мелодию вальса «В парке Чаир», а затем с таким же перебором перешёл на плясовую «Яблочко», кто-то из друзей крикнул:

- А «Мурку» можешь?! – И все засмеялись.

Не отвечая, Колька заиграл «Мурку». Приятная музыка с шаловливой грустью потекла по залу кафе. 
Зина, обслужив компанию пивом и солёными орешками, подошла с кружкой пива к Кольке и, когда на последнем аккорде он закончил играть и закрыл крышку пианино, она, подавая ему кружку, спросила:

- Ты так хорошо играешь, а почему шофёр?

- А это чтобы такая красавица, как ты, спрашивала.

Не обращая внимания на его ответ, Зина опять спросила:

- Ты меня не узнаёшь, Коля?

- А должен? – И он внимательно посмотрел на Зину...

                *** 

«Размечталась. А он вообще про меня забыл. Я для него очередная "жертва", как они, шофёры, говорят о нас, женщинах. А что? Если вдуматься, мы и есть жертвы – жертвуем собой для них, а они, порой, даже имени не спросят – разгрузился и молча ушёл». – Так думала Зина, когда Колька с кружкой пива вернулся к столу своей компании, а она, чуть не плача от обиды, зашла в коморку раздевалки, села, успокаивая сильно бьющееся сердце.

А Колька с мучительным трудом перебирал в памяти всех своих знакомых, с коими сводила его судьба – через постель, – и никак не мог вспомнить. В его обойме такой не наблюдалось... Напарник по экипажу автобуса спросил:

- Ты чего заугрюмил? Так играл, что официантка тебе лично пиво поднесла – знать, подранил...

- Ты знаешь, она назвала меня по имени, а я в упор её не помню и как звать – не знаю.

- Делов-то – подойди да узнай. Лучше сыграй – она сама подойдёт.

- Не подойдёт, видать, обидел я её. Чёрт, и откуда она меня знает?!

- Слухай, может, подвозил когда – ну там тары-бары-растабары, а дальше дело не пошло, она вышла, ты и забыл.

- Может быть... Но вот что интересно: я даже помню тех баб, которых имел на уборке... – И Колька споткнулся на слове «уборка». – Постой-постой, это же Зинка! Ну да, Зинка из кухни полевого стана. – Восклицая, вспомнил Колька. – Она вдова и у неё есть пацан.

- А что, приятная женщина, – отозвался напарник. – Пойди извинись, что не признал сразу, и пригласи к нам за стол.

- Ну она за стол не сядет, так как на работе, это у них не положено, а твой совет приму. – Колька вышел из-за стола и направился на кухню. 
А навстречу вышла Зина. 
Колька улыбнулся ей и, подойдя почти вплотную, сказал:

- Ты прости меня, Зина, не признал сразу, ведь пяток лет минуло. Сын, наверно, в школу уже ходит?..

- Да. – С облегчённой улыбкой призналась Зина. – Первый класс закончил. И звать его, как и тебя, – Коля.

- Ты до которого сегодня часа работаешь?

- Всегда до двенадцати ночи.

- Ого! А живёшь где?

- В Кирово, снимаю комнату.

- А как же пацан? Он с кем?

- Коленька в совхозе с дедушкой и бабушкой. Я по выходным приезжаю к нему с гостинцами.

- Как же ты добираешься по ночам до Кирово? – спросил в недоумении Колька. – Или муж отвозит?

- Мужа как не было, так и нет.

- Тогда как?

- На такси. – Не снимая улыбки, отвечала Зина.

Колька помолчал несколько секунд, а затем спросил:

- Ты не будешь против, если я за тобой сегодня заеду?

- Не буду. – Согласилась Зина.

- Тогда так: ты нас рассчитай, мы пойдём, а сама жди – я обязательно заеду.

- У тебя есть машина?

- Нет, машины нет. Я на такси заеду. – Ответил Колька, и они вместе направились к столу.

                *** 

За окном наплывами бродил дождь, ветер рывками шевелил мокрые лапы клёнов, а в комнате от камина стелилось сухое майское тепло. Молодая семья – Николай Храбров, его жена Зинаида и сын Колька, вся троица Храбровых, – расположилась на диване у каминного тепла частного дома, доставшегося Николаю от родителей.

Дом был добротный, из кирпича, в четыре комнаты, не считая кухни с паровым котлом, с удобным санузлом и ванной, с радиаторным отоплением. Отец Николая был строителем и не рядовым строителем, а прорабом строительного поезда, имевшего не один участок строек в городе. Пока был жив, отгрохал это удобное сооружение, причём красивое и с улицы.

Колька-сын смотрел по телевизору мультики, удобно облокотившись о бок матери, а Зинаида, подобрав ноги на диван, сидела с крупным животом, прикрытая шалью, и прижалась щекой к груди Николая, который в свою очередь обнимал жену за плечо и с тёплой усмешкой спрашивал:

- Кого ожидаете, молодая интересная?

- Как заказывал – дочь.

- Не хочу девчонку, братика рожайте! – подал голос сын, не оборачиваясь, а вроде бы отсутствовал в телевизоре.

Взрослые переглянулись и рассмеялись, а Зинаида сказала, обращаясь к сыну:

- Первое пожелание было папино, а ты опоздал. И девочка в доме нужна – всё меньше тебе будет доставаться с уборкой по дому.

- Ладно, тогда согласен. – Отозвался сын Колька, и в комнате повисла чуть потрескивающая тишина от камина. 
Жизнь счастливо продолжалась во взаимной, долгожданной любви.

                Конец.