Последний шаг

Глава первая

Они не толкали – они шептали.
И этого было достаточно.

Неон ночного Берлина, не смотря на пёстрое многообразие, еле-еле освещал пешеходную улицу. Впрочем, в такую дождливую погоду прохожих на этой улице было очень мало: кто-то попрятался в ближайших магазинчиках, забегаловках и просто открытых, пропахших приготовленной едой, сырым бетоном и содержимым мусорных пакетов, подъездов. А кто-то просто ютился в продуваемых всеми ветрами тесных остановках общественного транспорта, мечтая уехать из этого пропащего района к себе, в более благополучный. В тёплую, уютную и такую безопасную, по сравнению с этой территорией города, квартирку, обсохнуть, выпить чаю, или чего покрепче, и забыться сном, которым хотел забыться ещё задолго до этого очень позднего времени.
И, конечно, никто не обратил внимания на девушку, почти девочку. Да и не заметил бы – она даже не шла, я пряталась в углах зданий, передвигаясь по улице короткими перебежками. Может быть, она боялась мигрантов, довольно многочисленных в этом обжитом ими районе, а может быть, просто не хотела публичности. Или боялась наказания - возможно, кто-то из знакомых попался бы на её пути, увидел и сообщил строгим родителям. Не нужно ей это было. Да и не о том она думала.
Наконец она подошла к неприметному, сливающемся среди других в общую серую массу, зданию. Юркнула в проём, поднялась по лестнице, сжатой с обеих сторон серыми бетонными стенами с неаккуратно разрисованными, хаотичными граффити. Наверху этого узенького пролёта перед ней открылась небольшая, освещённая тусклой лампочкой, площадка. Дальше лестница раздваивалась в обе стороны и оба пролёта так же, параллельно друг другу, уходили вверх – куда-то на более верхние этажи. При этом лестницы были наглухо огорожена друг от друга толстыми, такими же бетонными стенами За парочкой лестниц – близнецов площадка обрывалась и открывала стоявшему на ней панораму улицы. Бояться не стоило – бетонная плита, из которой состояла площадка, была огорожена чугунной, по пояс, решёткой. Этим  она образовывала большой балкон, на котором можно было постоять, посмотреть, если не вдаль, то на противоположные окна домов этой улицы, которые находились вровень с этой площадкой.
Девушка подошла ближе к обрыву, облокотилась о решётку и посмотрела сначала на те самые светящиеся окна домов, затем вниз на улицу, по которой она только что шла. «Слишком близко» – подумала она. О другом, самом главном для неё, она думать больше не хотела. Где-то наверху хлопнула дверь и кто-то начал спускаться по одной из лестниц. Она оторвала руки от ограждения, выпрямилась, отпрянула назад и спряталась за стеной противоположной лестницы. шаги спустились на один уровень с ней, прошли мимо и спустились дальше. Всё затихло. Девушка стала подниматься выше, на цыпочках, чтобы не нарушать эту тишину.
И снова небольшая площадка, точно такая же как была ниже, которую она уже прошла. Но на этот раз не было обрыва и металлического ограждения. Вместо них, в стене около неё, была тяжёлая из толстого металла дверь, выкрашенного густой чёрной краской. В отличие от хаотичных граффити на стенах, из-за которых сами стены образовывали яркий и цветной хаос, эта дверь была ровным, прямоугольным пятном строгого порядка. На ней не было наклеено ни одного стикера, не разрисовано ни одного миллиметра этими дурацкими, непонятными и, наверное, ничего не значащими тэгами (она знала как называются эти надписи, так как слышала об этом от своих одноклассников. Мысли об этой двери заставили её если не забыть свои жуткие мысли и эмоции, то хотя бы на какое-то время отвлечься от них.
Она постучала в жёсткий, твёрдый металл двери, та отозвалась гулким звоном. Костяшки её пальцев отозвались болью. У неё в голове вырвалась из плена подавленных ею мысли одна гадкая мыслишка о том, скоро ей будет если не так же больно, то точно намного больнее – она ощутит мучения, несравнимые ни с чем в её жизни. Такие, каких она ещё никогда до этого не ощущала и никогда не ощутит после того, что сделает совсем-совсем скоро. Но это надо сделать, иначе другая, душевная, нестерпимая мука съест, сожрёт её заживо. Этого она ни в коем случае не хотела, и желала только избавиться от этой муки.
Прошло немного времени, и ей открыли. Затем посторонились и пропустили внутрь. Здесь был тесный, тёмный, длинный уходящий вдаль коридор. Темноту прорезал только свет из-за дверных щелей. Двери были врезаны по обе части этого коридора. Из-за каких-то дверей, откуда ярко и резко лучился свет, слышались где громкие режущие её слух, а где тихие и нежные девичьи стоны. Приторно пахло клубникой со сливками, но этот запах заглушал другие неприятные ей запахи: дыма дешёвых сигарет, жирного, разящего в нос запаха жареного лука и чего-то непонятного и противного – как будто подожгли мокрую и грязную половую тряпку.
Она отмахнулась от той, кто открыл ей дверь, не обратив внимания за замечание сменить мокрую обувь на ту, что в помещении, в которое она вошла, и не пачкать свежевымытый пол. Прошла дальше по коридору, полностью погрузившись в его густую темноту. Запахи убавились, и откуда-то из-за поворота, куда уходил коридор, потянуло сквозняком, который принёс с собой свежий воздух. она зашла за поворот и медленно, обдумывая каждый свой шаг, пошла навстречу этому сквозняку.
После поворота коридор заканчивался. В его конце находилась ещё одна крутая лестница, по которой, схватившись за перила, она начала подниматься наверх. Ещё один, уже небольшой, по сравнению с другими, подъём, и девушка оказалась на чердаке этого здания. Впереди неё была ещё одна металлическая лестница, ведущая на крышу здания. К лестнице вела дорожка из набросанных на гравий, покрытых густой, грязной, серой пылью, деревянных палет. В пыли виднелись многочисленные следы, ведущие в сторону металлической лестницы и от лестницы к ней следов. Девушка, сохраняя равновесие, аккуратно перепрыгивая через прореженные доски палет, отправилась в сторону лестницы. совсем небольшое расстояние, и она схватилась за прутья перил приваренных к лестнице.
Наверху лестницы мягко, почти неслышно хлопала мокрая от дождя местами разошедшаяся рассохшимися листами, мокрая от дождя фанерная дверь. На крыше дул, сопровождаемый этим дождём, ветер – он и колыхал ту самую легкую незапертую фанерную дверь.
Мокрой от дождя была и лестница – его капли доносились ветром сквозь приоткрытую дверь прямо на металлические ступени. Девушка аккуратно, боясь поскользнуться, аккуратно ступала по одной ножке на каждую ступеньку: хваталась за прут перил лестницы, утверждалась на одной ступеньке, потом ступала на другую вверх и утверждалась уже на этой. Потом следующая, и так далее.
Ступени кончились. Девушка вздохнула и медленно открыла скрипнувшую дверь. После того как она выйдет на крышу, после этой двери, ей останется последний участок пути, после которого закончится всё. На этой свободной, продуваемой всеми ветрами крыше, было заметно холоднее. В некоторых местах настил крыши просел, и в образовавшихся углублениях скопились лужи. В темноте девушка наступала в них — и её туфли тут же промокали. Гольфы в туфлях также наполнились влагой и неприятно чавкали при ходьбе. но ей уже было всё равно – всё близилось к завершению, и остальные проблемы или же какие-то житейские дела её абсолютно не волновали. оставленные кем-то шезлонги, плескались на ветру мокрым от дождя брезентовой тканью, и ей казалось, что они рукоплещут ей вдогонку, как театральному артисту, блестяще исполнившему свою главную роль и под овации уходящему со сцены. Она представила себя такой же известной и прекрасной, талантливой, актрисой, которой рукоплещут её многочисленные поклонники, и игриво кивнула в сторону этих шезлонгов и покоящихся под ними лежаков. А потом она ощутила, что на крыше сейчас находится совсем одна, от этого ощущения её охватила новая гамма чувств: от грусти, что здесь нет никого, кто бы её поддержал, до радости, что здесь никого нет, и никто бы не смог ей помешать, этим только задержав её. Тряхнув головой, она отогнала эти хаотичные мысли и решительно пошла дальше.
Вот и самый край и финиш её пути сюда. И конец её жизненного пути. Девушка сбросила с себя рюкзачок, который был с ней всё это время, ухватилась за такие, как и несколькими этажами ниже, перила и перекинула через них сначала одну ногу, затем сразу же вторую. Так же, крепко держась за ограждение, посмотрела на свет в окнах, которые в этот раз уже были не вровень, но, где-то ниже её уровня. Наверное, ей показалось, но кто-то как будто следил за ней в одном из этих светящихся, прикрытых занавесками и жалюзи островков. А может быть противоположное ей здание, как большой паук, поджавший лапки следил за ней своими многочисленными глазками. Она обернулась: за ней никто не пошёл, и никто её не искал - она была предоставлена сама себе. Девушка перевела взгляд вниз, в чёрную пропасть, где должна была быть улица, по которой она так недавно шла, затем снова на свет в окнах. Замерла, что обдумывая и прошёптала в пустоту непонятно кому, как будто бы сама себе:
- Почему… почему ты сейчас не со мной? Мне было бы лучше, если бы ты был рядом…
Ей конечно же никто не ответил. Только шезлонги позади неё продолжали срывать аплодисменты, приближая её к развязке финала. Ну что же, последний акт её пьесы окончен. Она выпрямила руки, сильно отклонившись телом вперёд, и постояла так ещё немного, как будто ожидая какого-то знака, который смог бы остановить её, и она передумала осуществить свою задумку. Внезапно её притупленный молодостью животный инстинкт самосохранения проснулся и возопил телу об опасности смерти и что так делать совсем не следует. В груди защекотало. Она задышала часто и глубоко, через силу разжала пальцы и выпрямилась в струнку и отклонилась вперёд.
Сначала она падала на удивление долго. Земная гравитация как будто не поняла кто просится ей в объятия, но всё-таки с готовностью обняла её и бросилась с нею вниз. Девушка задела собой какие-то протянутые на пути её падения жесткие электрические провода. Они хлёстко, словно плетью, больно ударили её по груди. Но эта боль не успела дойти до мозга – новая вспышка невыносимой боли прошила её тело, начиная от головы, очагом набухая в шее, затем в живот в таз и наконец в ноги. И всё померкло.

***
Этим летом в Любеке стояла нехарактерная для этого северного города Германии, жаркая погода. Солнце ярко освещало кирпичные, покрытые известью, стены тюрьмы «JVA L;beck» и разогревало асфальт.
К стоянке около тюрьмы, мягко шурша шинами, подъехал чёрный автомобиль. Из него вышла эффектная, стройная блондинка и отправилась в сторону административного корпуса. Войдя в здание, она подошла к контрольно-пропускному пункту, заперла в отдельном сейфе все свои вещи. Также выключила и положила туда же, в сейф, мобильный телефон, мысленно распрощавшись до вечера со всеми собеседниками и социальными сетями, приготовившись к цифровому одиночеству. Приложила к считывателю свою личную карту и под внимательный, провожающий её взгляд Pfortenbeamter  (она уже замечала, что он каждую смену смотрит вот так ей вслед). За турникетом она пристегнула в широкому воротнику блузки бейджик со своей фамилией «Terre» и прошла к жилым блокам тюрьмы. Её кабинет располагался в корпусе отделения социальной терапии. У заключённых в этот час как раз проходили рабочие часы, в самом блоке было тихо и пусто, и поэтому она быстро и свободно смогла пройти к своему кабинету.
Её кабинет представлял собой небольшую комнату со светлыми, цвета сливок, стенами. Напротив входной двери – два окна, наглухо закрытые жалюзи. Посреди кабинета стоял стол. На столе – монитор, под столом – системный блок компьютера. Ещё телефон с интеркомом. Вот и всё – ничего лишнего. Ни стопки отложенных бумаг, ни ручек в стакане, ни вообще каких либо канцелярских принадлежностей. Она проводила в этом кабинете не так уж много времени, поэтому эти вещи были ей не нужны. Но читала она много: слева от стола стоял, наполненный различной литературой по психологии и документами стеллаж. Она считала, что не стоит останавливаться на том, в какой точке своего профессионализма она была, что необходимо постоянно совершенствоваться в своих умениях. Над стеллажом  висела большая, написанная карандашом картина. Эту картину подарил ей один из заключённых, который к тому же был художником. Картина олицетворяла поющего человека. Но страсть, с которой пел этот человек, внушала ужас. Ей нравился этот контраст: добра, которым было умение этого человека петь и зла его страсти.
Она села за стол, легко пододвинула удобное кресло на колёсиках, затем включила компьютер. Ждала, пока он загрузится, в нетерпении цокая идеального маникюра ноготками. Но компьютер всё-таки загрузился быстро. Она проверила почту. Среди вороха служебных писем (отчёта о поступлении нового заключённого, сводки происшествий за сутки, приглашения на собрание по планированию наказания, инструкции по безопасности и ориентировки, и так далее) она отметила сообщение начальника тюрьмы. Тот просил её зайти к нему ровно в десять, и визит безотлагателен. Она посмотрела на настенные часы – до этого времени ей оставалась чуть менее часа. Хотелось хоть немного побыть одной: остаться наедине с собой и выстроить план своей дальнейшей работы на много времени вперёд. Пока она вновь не уйдёт в свой законный отпуск. Ещё очень хотелось отказаться, но просьба есть просьба, тем более просьба официального вышестоящего лица. Строгость правил пенитенциарного учреждения не позволяла идти на душевные уступки, или какие-то сиюминутные поблажки – заплату просто так не выдают.
И всё-таки она смогла позволить себе краткий перерыв на чашку кофе. Перерыв не только на кофе, но и собраться с мыслями перед аудиенцией у начальства. Ей это было необходимо. Ведь, хорошо, за эти годы работы, зная его натуру, она понимала, что просто так он никогда не вызывал для очной беседы с глазу на глаз. Если что-то важное, то максимум он делал телефонный звонок. Она перечислила про себя все возможные причины её вызова к нему «на ковёр». Первая и самая очевидная причина: строгий выговор, но она ни в чём таком не замечала за собой никакой вины. Повышение? Хотелось бы. Но её должность не предусматривала никаких повышений или вообще продвижений по карьерной лестнице.