Что вдохновило Дюма на диалог Атоса и Луи XIV

Что вдохновило Александра Дюма на диалог Атоса с Людовиком XIV?

Знать об этом достоверно, конечно, нельзя, но кое-какие мысли приходят на ум.
Выходка Атоса (графа де Ла Фер) в романе «Виконт де Бражелон», действительно, зашкаливает, она не могла иметь места в действительности, да и само поведение Атоса здесь крайне нелогично и опрометчиво.
Но Александр Дюма – такой великолепный мастер слова, что его утверждения при первом чтении (и при втором, и при третьем) принимаешь на веру, оспаривать даже в голову не приходит.
И лишь после зрелого размышления могут приходить в голову сомнения.
Ну как бы мог в пик абсолютизма такой зацикленный на подчинении дворян своему монарху человек, как Атос, явиться к Королю с выдвижением обвинений?
И в чём, собственно, Атос обвинял Короля?
Он обвинял его в том, что Король завёл своей любовницей мадемуазель де Ла Вальер (в других написаниях де Лавальер)! И даже не в том, что он её уже сделал любовницей, а всего лишь в том, что он её намеревается сделать таковой.
И это при всём том, что инициатором в этой связи был не Король, а именно сама Лавальер!
И это при том, что у неё вообще-то были родители и брат, которые могли бы при необходимости вступиться за её честь. Но не вступились.
Какие исключительные права были на это у Атоса?
Лишь те, что его сын, имел одностороннее намерение на ней жениться. Сын, которого он, кстати, длительное время выставлял лишь воспитанником, и который не имел права носить дворянское звание, хотя ему каким-то образом удалось это дворянское звание ему обеспечить, да ещё не какое-нибудь, а «Виконт»! Что не могло обойтись без поддержки Короля, и именно этого самого Людовика Четырнадцатого!
При этом согласия Луизы де Лавальер никто не спрашивал, и она на такой брак не согласилась бы. Так что права на неё Атоса не то чтобы хотя бы эфемерные, они вообще никакие. Строго никакие. И формально, и этически. Она ему никто. И он ей никто.
Это при том, что даже сам Первый Министр, кардинал Мазарини не решался воспрепятствовать Людовику XIV превращать племянниц Кардинала в своих любовниц. Кажется, он перепробовал всех, кроме одной-двух, а у него их было множество. Пять Манчини и две Мартиноццы. Юный Людовик желал и получал желаемое от Олимпии Манчини, от Гортензии, от Марии-Анны. Только Лаура уклонилась от его домогательств.
И Кардинал прекрасно понимал, что о браке речи быть не может. И что не в его интересах, а также и не в интересах брачных перспектив этих «Мазаринеток» упомянутые связи, а ведь юный Людовик прислушивался к словам Кардинала, но Джулио Мазарини не использовал своё влияние для того, чтобы ограничить столь неуместное любвеобиле своего воспитанника.
А тут какой-то там граф де Ла Фер.
Дюма, кстати, очень «убедительно» сообщает читателям, что граф де Ла Фер был очень знатным дворянином.
Ну начать с того, что Ла Фер – это городок довольно-таки большой, и его суверен, видится мне, был маркизом, а не графом. А сам Граф де Ла Фер владеет каким-то довольно скромным земельным участком в Блуа, а также вроде бы неким виконтством Бражелон, которое переписывает на своего сына. Ну тут он должен быть тогда роднёй очень  многим семействам, даже родственникам самому Королю, но лишь по линии… Угадайте! Да, вы угадали. По линии внебрачных связей с королевским семейством. Дамы из клана Бражелон были именно таковыми. Это прямо-таки знаменитое своей покладистостью семейство.
Если Атос был такой гордый, ему следовало бы если не отказаться от такого наследства, то, по крайней мере, попытаться его переименовать.
Кстати, почему-то в пьесе «Юность мушкетёров» от Александра Дюма сам Атос в молодости прозывается «Виконт де Ла Фер», а его отец – «Граф де Ла Фер». То есть создаётся впечатление, что «Виконт» - это термин, обозначающий «сын графа», хотя это – самостоятельное дворянское звание, и если существует графство Ла Фер, тогда не может существовать виконтства Ла Фер. Также как не может одна и та же местность называться и городом, и селом, например.
Но если Атос владел и виконтством Бражелон и графством Ла Фер, тогда он теоретически мог записать виконство на своего сына и сделать его виконтом, но таковое могло быть только для законного сына, а не для любого человека без роду и племени. Так что тут без помощи Короля не обошлось бы, а Король подобное мог бы утвердить.
Да, ещё у Дюма Атос имел орден Злотого Руна от Короля Карла Первого и Орден Подвязки от Мазарини. Ну ни того, ни другого он иметь, конечно не мог. Для таких наград надо было принадлежать к королевскому дому. И всё это выдаётся не так, что Карл достал из шкатулки орден или снял со своей шеи и перевесил на шею Атоса. Всё сложнее. Сам Мазарини не мог бы выдавать орден Атосу таковой орден, он и сам его не имел, и в период его правления не было выдано ни одного такого ордена. В общем все обладатели такового известны, среди них нет никакого графа де Ла Фер, разумеется.
Но даже если бы Атос обладал двумя высшими наградами – Англии и Франции – то вспомните, за что ему был дан высший орден Франции? Как результат шантажа! За то, что д’Артаньян и Портос похитили Мазарини, а потом отпустили. Вот за что.
Так что гордиться тут нечем. А от Карла Первого – за то, что он и Арамис нарушили свой гражданский долг, прибыли в Англию чтобы сражаться на стороне английского Короля, не имея на то никаких полномочий от собственного Короля. Сомнительная награда.
И вот обладатель этих двух сомнительных наград и обладатель странного титула графа приходит к Королю требовать, чтобы он оставил идею сделать очередной любовницей девицу, к которой сам Атос не имеет никакого отношения кроме того, что он в каком-то смысле был некогда её соседом в Блуа.
Какие аргументы? Взывание к совести, религиозные этические мотивы и просьба оставаться великим Королём. То есть то, что у Людовика были другие дамы, не снижает его великости, а вот заигрывание с девицей де Лавальер почему-то его роняет в глазах всех дворян! С чего бы? Напомню, что Лавальер сама призналась сначала подругам, а затем и самому Королю, что она в него влюблена и что для неё других мужчин не существует.
И вроде бы как по версии Дюма Король лишь потому и заинтересовался ей, что она сама вроде бы как любила его не вследствие его королевского положения, и именно как человек он ей понравился. С чего бы? Кстати, никак история не подтверждает того, что Людовик был более привлекательным, чем другие дворяне. Его козырем было именно его положение Короля и ничего более, даже и в юности.
Далее – цирк и клоуны! Атос, видя, что Король не соглашается, говорит, что уходит со службы Королю и демонстративно ломает свою шпагу.
Это очень сильное оскорбление. Он просто напрашивается на то, чтобы его поместили в Бастилию. При этом Атос делает оговорку, что он остаётся верноподданным Королю, но более не считает для себя возможным оставаться у него на службе.
Тут совсем странно! Атос не был к этому времени на службе у Короля!
Так что не ясно, от чего именно он отказался, что должно было символизировать это действие с переломленной шпагой?
Тем более – если он уверяет, что остался верноподданным!
Я бы это так перевёл на простой язык: «Поскольку вы оказались выполнить моё необоснованное требование, я более не буду выполнять те функции, которые и ранее не выполнял, и пусть вам будет стыдно, я вас, батенька не уважаю и в знак этого на ваших глазах испорчу своё оружие!»

А теперь обратимся к истории.

Король Людовик XIV после де Лавальер и ещё некоторых непродолжительных флиртов положил глаз на Маркизу Монтеспан, в девичестве Франсуазу-Афину де Тоннэ-Шаран (в некоторых переводах Тоннэ-Шарант, по версии Дюма – в прошлом подруге Луизы де Лавальер, тоже фрейлины Принцессы Генриетты).

Но поскольку Франсуаза-Афина уже была в браке с маркизом Монтеспан, эти игры нарушали приоритет её супруга. А он, как на зло, оказался совершенно немыслимым ревнивцем! Вместо того, чтобы благословлять судьбу и пользоваться благами на правах родственника любовницы самого Короля, как поступали брат Луизы де Лавальер и очень многие мужья любовниц очень многих Королей, этот не в меру странный человек почему-то вдруг решил, что в подобной связи для него имеется некоторый ущерб, и что его беседа с Королём может эту ситуацию как-то изменить.

Маркиз наивно полагает, что может образумить свою супругу и совсем не элегантно объясняет своей половине, какими словами называется то, что она делает, как её самоё в этом случае следует называть, и требует, чтобы сие безобразие прекратилось.

Заметьте, он не прогоняет её прочь, не требует развода, он хочет возвращения своего «движимого имущества», он желает, чтобы это движимое имущество двигалось преимущественно к нему, а не в направлении к постороннему для их семьи мужчине.

Эта странная точка зрения вызывает решительное осуждение всего цвета французского дворянства, разумеется.

Непокладистый и нелогичный Маркиз всё же надеется, что вопрос может быть решён беседой с Королём.

Он является к Его Величеству Королю-Солнце и пытается объяснить ему, что его, маркизовы, права на маркизу имеют некий приоритет в сравнении с правами Его Величества.

Разумеется, Людовик крайне удивлён. Как? Ведь если маркизат находится на территории Франции, то, следовательно, хотя он формально и принадлежит маркизу, но ведь он таки является частью Франции! А Франция, на минуточку, принадлежит Королю! Что непонятного тут?

Недоумение Людовика вполне объяснимо. Он впервые сталкивается с такой странной постановкой проблемы.

Король, конечно, был удивлён, как был бы удивлён владелец судна, если бы некто, купивший билет на один рейс, вдруг начал бы утверждать, что каюта, которая ему предоставлена, принадлежит ему на веки вечные. Владелец судна сказал бы: «Каюта твоя лишь так называется, и то на время, а так-то она – часть корабля, и весь корабль – мой, дурья твой голова!»

Но Людовик посчитал ниже своего достоинства объяснять всё это маркизу. Он просто с удивлением смотрел на коллегу по алькову, который вместо того, чтобы потребовать бакшиш и магарыч, который ему, разумеется, был бы предоставлен во всевозможных видах, вместо того, чтобы предложить Его Величеству прирезать к маркизату ещё несколько соседних поместий и всё это совокупно преобразовать в герцогство, дабы и сама любезность госпожа Монтеспан стала герцогиней, и сам маркиз тоже между прочими похаживал и золочёное брюхо поглаживал, вместо всего этого какой-то смешной скандал, нелепые претензии и вообще какие-то странные обиды. Ну прямо как какой-то там граф де Ла Фер!

Пришлось и самой маркизе попытаться вправить мозги непутёвому муженьку, для чего она наедине с ним «ругательски ругала его за эти выходки, на людях же только холодно улыбалась», о чём нам сообщает Рафаэль Саббатини.

Догадавшись наконец, что плетью обуха не перешибёшь, неуживчивый маркиз устроил финальное шоу совсем в духе графа де Ла Фер.

«Осознав, что справедливости не добьётся, маркиз де Монтеспан вышел в отставку, разыграв напоследок прощальный спектакль на свой собственный манер. Вырядившись в траур, словно вдовец, со свитой одетых в чёрное слуг он прибыл во дворец в похоронной карете. Король-Солнце оказался выставлен на посмешище и был глубоко уязвлён. С этих пор Монтеспан больше при дворе не появлялся и отдал свою жену королю. Вскоре он удалился в своё поместье, несколько позже, предупреждённый доброжелателями о том, что Луи намерен с ним поквитаться, покинул пределы Франции».

Кстати, Атос тоже устроил шоу и удалился в своё поместье.

И хотя у маркиза Монтеспана было больше прав на свою жену, нежели у графа де Ла Фер прав на соседку, даже вот такие требования чуть больше уважать права супруга вызывали недоумение со стороны Короля Луи, негодование и презрение со стороны самой маркизы, а также насмешки и осуждение со стороны всего прочего французского дворянства. 

Теперь вопрос к вам, читатели. Как бы отнеслось это самое французское дворянство к выходке Атоса, если бы оно было свидетелем этого? Предполагаю, реакцией был бы смех, переходящий в поросячье хрюканье и визг, ибо со стороны абсолютно всей этой камарильи это было бы именно расценено как, во-первых, необоснованное, во-вторых, недопустимое нарушение субординации, в-третьих, бесперспективное и поэтому глупое действие.

Атос повёл себя как шут. И его именно так бы только и оценила вся эта камарилья.

Его требование к Королю руководствоваться в своих действиях несуществующими и выдуманными односторонними претензиями на права со стороны какого-то безродного невесть откуда взявшегося виконта, высказанными его то ли отцом, то ли опекуном, в форме требования – это иначе как клоунаду никто из них не расценил бы.

Наверное, требования лабораторной мыши не разлучать её с её сотоварищем, поскольку между ними химия, высказанное лаборанту, у которого на этих мышек свои далеко идущие планы, было бы более обоснованным, нежели претензии графа де Ла Фер в абсолютистской Франции Людовика Четырнадцатого.