История о любви

Страница 1

  Бабка Нюра не верила в смерть. Не в свою, разумеется. Свою она воспринимала как нечто сугубо теоретическое, вроде конца света или пришествия инопланетян — про это говорят, но чтобы вот так, посреди огорода, с лопатой в руках — нет. Вся ее вера, вся яростная, выматывающая энергия уходила в деда Петра. Потому что дед Петр был живым воплощением той самой русской народной забавы, которая называется «игра со смертью».

  Жили они в доме, который помнил еще приход красных. Дом стоял на пригорке, и ветер с реки всегда дул в щели в нижних венцах, отчего в избе вечно пахло сыростью и прелыми опилками. Нюра говорила, что это от дедова перегара, но перегар выветривался, а запах мокрого дерева оставался. Это была их атмосфера. Их личный климат, состоящий из тоски, надежды и крепкого, как канат, терпения.

  Петр был мужиком хрестоматийным. Широкоплечий, с раскроенной надвое когда-то в пьяной драке бровью, из-под которой на мир глядел хитроватый, циничный глаз. Второй глаз был чуть прищурен, словно он постоянно прицеливался в будущее, но никак не мог попасть. Он работал в мастерской, чинил трактора, и руки его, вечно в масле, умели делать чудеса с железом, но были совершенно беспомощны перед собственной печенью.

  Бабка вставала в пять утра. Всегда. Даже когда болела. Она ставила чугунок с картошкой на плиту и первым делом шла не к иконам, а к кровати мужа, чтобы приложить ладонь к его лбу. Лоб был либо ледяной, либо огненный. Среднего не дано.

— Петя, — шептала она, — ты как?

  Петр, не открывая глаз, хрипел что-то нечленораздельное, что означало либо «отстань», либо «все плохо». Нюра вздыхала и принималась за работу — заколачивала в доме щели, чтобы его не продуло, варила ему овсяный кисель, который он ненавидел, и заставляла пить настойку из зверобоя, купленную у местной травницы, которую сама же называла шарлатанкой.


Страница 2


  Вся деревня знала историю их любви. А если не знала, то додумывала. Говорили, что в молодости Петр был таким красивым, что девки сохли, но выбрал он Нюру, потому что она умела молчать. Молчать, когда он буянил; молчать, когда он приносил с получки только пустую бутылку и синяки; и молчать, когда он лежал пластом, и врачи в районной больнице разводили руками, мол, приготовьтесь.

  Нюра не готовилась. Она просто жила в режиме ожидания катастрофы. Катастрофа была ее работой. Если дед не пил неделю, Нюра ходила сама не своя — ждала, что вот-вот сорвется. Если он пил — она сидела у его кровати, меняла мокрые полотенца на лбу и причитала негромко, как ветер в проводах. Ее жизнь была разделена на этапы: «Допился до белой горячки», «Кое-как откачали», «На поправку пошел», и снова — «В запой».

  Она не замечала, что эта карусель крутится и крутится, и от каждого круга у нее самой чуть больше седины, а ноги становятся тяжелыми. Она считала, что заботится о нем. На самом деле она воевала с ним. Честная, изнурительная война, где оружием были таблетки и уксусные обтирания, а поле боя — их общая, продавленная кровать.

  Был момент, лет двадцать назад, когда врачи сказали Петру прямо: «Еще одна пьянка — и все». Петр тогда испугался. Он плакал, уткнувшись Нюре в колени, и клялся, что завяжет. Нюра гладила его по стриженой голове и тоже плакала. Это был их медовый месяц трезвости. Он длился полгода. Петр ходил веселый, румяный, помогал по двору, копал картошку и даже сходил с Нюрой в сельский клуб на танцы. Нюра тогда расцвела. Стала мягче, улыбчивее. Но в глазах у нее застыла тревога, потому что она привыкла ждать удара. И удар пришел.


Страница 3


  Полгода спустя Петр встретил старого дружка с районного завода. Посидели на лавочке, вспомнили войну. Вернулся домой Петр навеселе, с каким-то детским восторгом в пьяных глазах. Нюра стояла в дверях, поджав губы. Она смотрела на него, и в этом взгляде было такое разочарование, такая усталость, будто он предал ее не просто запоем, а предал саму суть их совместной жизни. Потому что если он переставал пить — ей не о ком было заботиться. Она теряла смысл.

  Эта мысль, самая страшная, никогда не приходила ей в голову вслух. Но подспудно она жила в ней. Она кормила его, поила, лечила, выхаживала. И каждый раз, когда он выкарабкивался с того света, она чувствовала себя победительницей. Матерью Терезой, вырвавшей душу у дьявола.

  Она забыла себя. Забыла, что такое спокойный сон. Она научилась спать вполуха, чтобы услышать, как он встает ночью попить воды. Она научилась определять по кашлю, начинается ли у него воспаление легких. Она знала все симптомы всех его болезней наизусть. Но она не знала своего собственного пульса.

  В ее груди, где-то глубоко, за ребрами, давно уже что-то пошаливало. Иногда, когда она нагибалась за дровами, перед глазами плыли черные круги. Она отмахивалась от них, как от назойливых мух, и думала: «Петя, не дай бог, сердечко сорвет, а я тут разваливаюсь».

  Она вставала раньше него, чтобы он не видел, как она держится за стену. Она прятала таблетки от давления от него подальше, чтобы не расстраивать старика. Она считала, что его здоровье — это хрупкая ваза, а ее — чугунный котелок, который все выдержит.


Страница 4


  Осень в тот год выдалась тяжелая. Сырая, холодная, с мокрым снегом, который превращал двор в кашу. Дед Петр, решив доказать, что он еще мужик, полез на крышу сарая чинить шифер. Нюра кричала ему снизу, размахивая палкой: «Слезь, старый хрен, убьешься!», но он только махал рукой и матерился весело.

  Он поскользнулся. Упал не сильно, но неудачно — вывихнул плечо и ушиб копчик. Домой его вели под руки, хромающего, злого, шипящего от боли. Нюра уложила его в кровать, приложила лед, сбегала к фельдшеру, который наложил повязку. Дед лежал и стонал.

— Говорила же, не лазь, — причитала она, меняя компрессы. — Говорила же, дурак ты старый, нашел время геройствовать.

— Заткнись, — злобно цедил Петр. — Мне хуже, чем тебе. У меня кости ломит.

— У тебя, у тебя, — кивала она. — У тебя, конечно. Ты у нас главный больной.

  Она мазала ему спину мазями, поила чаем с малиной и не спала две ночи. На третью ночь у нее самой подскочило давление. Жутко. Так, что стенка в глазах стала плыть, а голова словно раскололась на две половины. Она пошла на кухню, накапала себе капель из пузырька, села на табуретку и сидела, покачиваясь, держась за край стола. Петр спал в комнате.

  Она слышала, как он посапывает. И это посапывание было для нее как якорь. Она держалась за него. «Нельзя мне болеть, — думала она. — Кто его выходит, если я слегу? По миру пойдет, пропадет». Она стиснула зубы, поднялась и пошла ставить самовар. Глаза слезились, руки дрожали, но самовар она поставила. Деду нужно было пить чай с медом.


Страница 5


  Шли дни. Дед поправлялся медленно. Он ходил по избе с перевязанной рукой, как раненый генерал, покрикивал, требовал, чтобы Нюра подавала ему тапки и газету. Нюра подавала. Она суетилась вокруг него, поправляла подушку, укрывала ноги пледом. Она была тенью, приставленной к нему навечно.

  Ее собственные боли становились все интенсивнее. Иногда она чувствовала странную тяжесть в левой руке, отдающую в плечо. Она растирала ее скипидаром, думала — ревматизм. Это же возраст, у всех кости болят. Она не знала, что это сердце, уставшее биться за двоих, сигналит о последней усталости.

  Приехала их дочь, Галя, из города. Галя смотрела на мать и ужасалась.

— Мам, ты чего желтая такая? — спросила она, разбирая сумки. — Ты бы к врачу сходила.

— Да ну, — отмахивалась Нюра, забирая у дочери банку с соленьями. — Ты на отца посмотри. Вон, снова худой стал. Сердце у него шалит. Я ему настойки накапаю.

— Мам, а ты?

— А что я? Я себе не хозяйка. Я при нем.

  Это была фраза, которая свела всю ее жизнь в одну точку. «Я при нем». При нем, как приложение к трактору. Как запасная деталь, которую всегда держат в сарае, но никогда не смазывают.

  Галя осталась на неделю. Она пыталась заставить мать лечь отдыхать, брала на себя готовку и уход за отцом. Но Нюра все равно суетилась, мешалась под ногами, проверяла, не пересолила ли дочь суп, и все время одергивала отца: «Петя, не сиди на сквозняке».

  Она не прилегла ни разу. Даже когда Галя настояла, Нюра сидела на диване, сложив руки, и смотрела в окно, прислушиваясь к звукам из спальни. Она боялась, что, если она ляжет, она перестанет слышать его кашель. А если она перестанет его слышать, он умрет. Эта логика, иррациональная и страшная, была ее двигателем.


Страница 6


  На восьмой день у деда Петра случился очередной приступ радикулита. Он взвыл так, что Нюра подскочила, уронив чашку. Галя побежала за лекарством, а Нюра склонилась над мужем, гладя его по спине.

— Ничего, Петенька, ничего, — приговаривала она. — Я сейчас, я грелку принесу. Потерпи.

  Она метнулась на кухню, залила грелку кипятком. Руки ее дрожали. Она вдруг почувствовала, что комната идет кругом, а в груди что-то сжалось, как кулак. Она схватилась за косяк, перевела дух. «Только не сейчас», — подумала она. Она вернулась в комнату, положила грелку деду на поясницу.

— Лежи, лежи, — сказала она. — Я сейчас компресс сделаю.

  Она пошла в ванную, достала бинты и водку для компресса. Нагнувшись за баночкой, она хотела подняться, но голова закружилась с такой силой, что ей показалось, будто дом перевернулся. Она упала на колени, пытаясь ухватиться за раковину. В ушах стоял звон. Холодный пот выступил на висках.

— Петя, — хотела крикнуть она, но голос ее прервался на полуслове. Она почувствовала, как отпускает все, за что она держалась. Впервые в жизни она позволила себе не держаться. Тело, измученное, выжатое, требовало отдыха, и оно взяло его — принудительно.

  Она легла на холодный кафельный пол в ванной. Глаза ее были открыты, она смотрела в потолок, где треснула штукатурка, и думала о том, что сейчас встанет и сделает компресс. Она не чувствовала боли. Только невероятная, всеобъемлющая усталость, которая навалилась на нее, как тяжелая перина…


Страница 7


  Дед Петр лежал в комнате и ждал. Ждал минуту, другую, третью. Грелку сменил холод. Он повернулся на другой бок и крикнул:

— Нюра! Где ты там? Воды принеси!

  Тишина. Только тикали ходики на стене.

  Петр нахмурился. Он привык, что Нюра всегда рядом. Появится, как по волшебству, с мокрым полотенцем и кружкой. А тут — тишина.

— Нюрка! — рявкнул он уже громче, пытаясь приподняться на больной руке. — Спишь, что ли?

  Он сел на кровати. В доме было неестественно спокойно. Не было слышно ни звона посуды, ни шаркающих шагов. Тишина была такая, какая бывает только в пустых избах.

— Нюра! — снова крикнул он, и в голосе его проскользнула нотка испуга.

  Он спустил ноги с кровати и, кряхтя, встал. Пошел на кухню. Пусто. На столе — нетронутый чайник. Он заглянул в сени. Никого. Слабость в ногах. Он побрел в ванную. Дверь была прикрыта. Он толкнул ее, и она открылась.

  Нюра лежала на полу. Руки были раскинуты, лицо спокойное, даже умиротворенное, будто она наконец-то увидела хороший сон, который ей снился всю жизнь, но она не давала себе проснуться.

  Петр замер. Он стоял, держась за косяк, и смотрел на нее минуту, может быть, две. Он не верил своим глазам. Он подошел, присел на корточки. Потрогал ее за плечо, холодное и неподвижное.

— Нюра, — прошептал он. — Ты чего? Встань.

  Он тряс ее за плечо, как в детстве трясли куклу. Он был полным дураком в вопросах смерти. Смерть всегда была его вотчиной. Он играл с ней, дразнил ее, обманывал, выпивал стакан и кричал ей в лицо. Но чтобы смерть пришла к Нюре… Этого не могло быть. Нюра была вечной. Нюра была опорой.


Страница 8



  Он долго сидел рядом с ней на полу. Спина болела, но он не чувствовал боли. Он смотрел на ее седые волосы, распустившиеся по кафелю, на ее руки, которые так много для него сделали. Он вдруг понял, что впервые за сорок лет смотрит на нее просто как на женщину, а не как на санитарку. И от этого понимания у него внутри что-то оборвалось.

— Дура, — прошептал он. — Дура старая.

  Он вышел в сени, накинул тулуп поверх ночной рубашки и побрел к соседям. Шел он долго, спотыкаясь о свои же тапки, и каждый шаг отдавался болью в вывихнутом плече. Соседи вызвали «скорую», но было уже поздно.

  Врач, молодой парень, констатировал смерть от острой сердечной недостаточности. Он посмотрел на труп, потом на стоящего рядом бледного деда Петра, и сказал тихо:

— Вы бы сами полежали. У вас давление.

  Дед Петр махнул рукой. Какое давление? Какое здоровье? Он смотрел, как увозят его Нюру, и не плакал. Слезы застряли где-то глубоко, в той области, которую Нюра всю жизнь называла его печенью.

  Дом опустел. Не физически — вещи остались на местах, стояли банки на полках, висела одежда. Опустел звук. Никто не шаркал на кухне, не гремел кастрюлями, не вздыхал тяжко в коридоре. Тишина.

  Галя приехала на похороны, рыдала, билась в истерике. Она кричала на отца:

— Ты же ее угробил! Ты! Своими вечными болячками!


Страница 9


  Дед Петр не спорил. Он сидел за столом, в той самой рубашке, которую Нюра погладила ему на похороны неделю назад (она всегда готовилась ко всему заранее), и молча смотрел в одну точку. Он не защищался. Он впервые в жизни не защищался.

  Его жена умерла. Та, которую он никогда не рассматривал как отдельную личность. Она была фоном. Воздухом. Частью дома. И теперь воздух исчез. Дышать стало нечем.

  Первые дни он пил. Не потому, что хотел забыться, как раньше. А потому, что хотел вызвать ее. Он надеялся, что, как в старые времена, когда он лежал в беспамятстве, она появится с мокрым полотенцем, отберет бутылку и начнет ругаться. Он даже слышал ее голос иногда, когда засыпал. Но просыпался — в доме было пусто.

  Он пытался готовить сам. Сварил суп, который Нюра варила каждое воскресенье. Получилась какая-то мутная жижа. Он съел половину тарелки и выплюнул — слишком солено. Он не мог дозваться до нее, чтобы попросить соли. Он привык, что она все делала сама, не дожидаясь просьб.

  На четвертый день он надел ее фартук. Женский, в цветочек. Просто потому, что больше не было чистых. Он стоял у плиты, варил картошку и вдруг завыл. Страшно, нечеловечески, как волк на закате. Он не знал, что она так много делала. Она, оказывается, делала все. Держала этот мир на своих тонких, покрытых венами руках.


Страница 10


  Внезапно он понял, что не знает, где лежат таблетки от давления. Ему стало плохо, он шатался, заглядывал в шкафчики и не мог найти ни корвалола, ни валокордина, которые она всегда давала ему, когда у него болело сердце. Он нашел один пузырек, но в нем было пусто.

  Он сел на кровать, обхватив голову руками. Он вспоминал, как она всегда говорила: «Петя, я на тебя все истратила». Он думал, она имеет в виду деньги. А она имела в виду жизнь.

  Она экономила на себе. Покупала ему дорогие лекарства, а себе — дешевые, которые не помогали. Она вставала в пять, чтобы успеть сбегать за свежим молоком для его желудка, а свой чай заваривала из прошлогодней заварки. Она не покупала себе новое пальто много лет, потому что ему нужны были новые сапоги — у него, видите ли, мерзли ноги.

  В шкафу он нашел ее нижнюю юбку. Она была вся в заплатках. Он держал эту дырявую тряпку в руках и плакал. Плакал так, как не плакал даже на войне. Он понял, что она была святая. Но святые, как известно, умирают первыми, потому что они тратят себя без остатка.

  Он пошел к ней на кладбище. Снег уже выпал, белый и чистый. Он постоял у холмика, помял шапку в руках и сказал:

— Нюра, ты как там? Слышишь меня?

Ветер гулял по кресту. Никто не ответил.

— Ты дура, я говорю, — повторил он. — На кого ты меня оставила?


Страница 11


  Петр не знал, как жить без заботы. Парадокс его жизни заключался в том, что он всегда ненавидел эту заботу. Она душила его, пилила, не давала вздохнуть. Но эта же забота была его воздухом. Без нее он задыхался.

  Через месяц его выставили из мастерской. Сказали, что он пьет, что не справляется, что у него руки трясутся. Он не спорил. Он вернулся в пустой дом и понял, что ему нечем заняться. Раньше он пилил, точил, чинил, потому что знал: дома его ждет горячий ужин и воркотня. Теперь его никто не ждал.

  Он перестал мыться. Не потому, что не мог, а потому что не видел смысла. Кому теперь быть чистым? Нюра ушла, и свет в окне погас.

  Он часто лежал на кровати и смотрел в ее угол. Там висела икона, которую она целовала по утрам. Там лежала Библия, которую она читала по вечерам. Он никогда не замечал этого угла. Он для него был частью интерьера, как обои. А теперь этот угол смотрел на него и осуждал.

  Он стал замечать детали. Узоры на скатерти, которые она вышивала. Цветы на обоях, которые она выбирала. Он понял, что она была человеком, у которого был вкус, были чувства, была душа. Он не замечал этого пятьдесят лет. Он воспринимал ее как вещь.

  Он ходил по дому и трогал вещи. Ее ложку. Ее чашку. Ее иголку, оставленную в подушке. Он собирал ее осколки по всему дому, как память о себе самом.


Страница 12


  Галя приезжала редко. Ей было тяжело смотреть на отца. Он превратился в старика за одну зиму. Ссутулился, почернел, щеки ввалились. Он уже не пил — ему просто не хотелось. Ему ничего не хотелось.

— Пап, ты бы к врачу сходил, — говорила она.

— К врачу? — усмехался он. — Я все врачи знаю. Они меня лечили. А она… она меня не лечила. Она меня жить учила.

  Он вспоминал, как однажды, много лет назад, когда он напился до чертиков и упал в канаву, она пришла за ним в грязь. Она тащила его на себе, мокрого и вонючего, и причитала. А он отбивался, орал на нее. Как он мог? Она была меньше его в два раза, а несла его, как ребенка.

  Он вспоминал, как она рожала. Тяжело, с кровотечением. Врачи сказали, что второго ребенка ей рожать нельзя, опасно. Она хотела второго, он хотел сына. Она рискнула. Ребенок умер, и она чуть не умерла. А он тогда напился с горя и не приехал в больницу. Он был там, в мастерской, жаловался друзьям, что баба его подвела. А она лежала одна, в палате, истекая кровью, и думала о нем, о Петеньке, чтобы он не волновался.

  Эти воспоминания были как пощечины. Каждое воспоминание било его по лицу жесткой, холодной правдой. Он был эгоистом. Он был животным. А она была человеком.

  Он не мог простить себе того, что не заметил ее ухода. Она умирала у него на глазах два года, а он думал, что это у него болит спина.


Страница 13


  Однажды ночью ему приснился сон. Нюра стояла в дверях, в том самом ситцевом платье, которое он купил ей лет двадцать назад на базаре. Она улыбалась.

— Петя, — сказала она, — ты чего хмурый?

— Нюра, — закричал он во сне, — ты жива?

  Она покачала головой:

— Я тебя жду. Ты готов?

— Куда? — испугался он.

— Как куда? Домой.

  Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось как бешеное. Он сел на кровати, прислушался к ночной тишине. Тишина была плотной, вязкой. Он понял, что она звала его. Она хотела, чтобы он пришел.

  Ему стало страшно. Так страшно, как не было никогда. Он не боялся смерти — он боялся встречи с ней. Потому что он знал, что скажет она ему. Она не будет ругаться. Она просто посмотрит ему в глаза с той самой усталой, прощающей любовью, и он не выдержит этого взгляда.

  Он встал, зажег керосиновую лампу (электричество отключили за неуплату) и подошел к ее иконе. Он перекрестился, как умел, неумело, по-мужски, и прошептал:

— Прости.

  Он не знал, кого просит — Бога или ее. Но он просил.

  Он пошел на кухню, взял бутылку, которую берег, но наливать не стал. Поставил обратно. Захотелось чаю. Но чай, который он сварил, был горьким. Он вылил его в раковину и заплакал снова. Он плакал так часто в последнее время, что перестал считать это слабостью.


Страница 14


  Зима затянулась. Морозы трещали такие, что птицы падали на лету. Петр топил печку, но дрова кончались. Раньше Нюра приносила их сама, по дровишку, складывала аккуратными поленницами. Он даже не знал, где лежит топор. Он нашел его в сарае, но руки не слушались.

  Он простудился. Сильно, с температурой. Кашель разрывал грудь. Он лежал в кровати, укрытый ее одеялом, и ждал.

— Ну же, — хрипел он. — Ну приди. Я не могу один.

  Он бредил. Ему казалось, что она ходит по комнате, ставит компрессы, что-то говорит. Он тянул к ней руки, но хватал пустоту. Он кричал ее имя, но в пустом доме голос гас, не встречая стен.

  Ему казалось, что он слышит, как она на кухне гремит кастрюлями. Он приподнимался на локтях, вглядывался в полумрак, но там никого не было. Только тени от догорающей печки плясали на стенах.

  Он не позвал врача. Не было сил. Да и какой смысл? Он понял, что лечить его было некому. Вся медицина, все лекарства — это было ее оружие, ее магия. Без нее таблетки превращались в бесполезный мел.

  На пятый день ему стало легче. Организм, привыкший за многие годы к борьбе, начал выкарабкиваться. Температура спала. Он встал, добрел до кухни, съел кусок черствого хлеба. Он выжил. Снова выжил. Как назло.

— Зачем? — спросил он у пустоты. — Зачем я жив?

  Он не хотел жить. Впервые в жизни не хотел. Раньше он цеплялся за жизнь, вырывал ее у смерти зубами, пил водку и хохотал ей в лицо. А теперь он видел впереди только пустоту, покрытую тонкой коркой льда.


Страница 15


  Весна пришла неожиданно. С крыш закапало, снег почернел, потекли ручьи. Петр сидел на крыльце, подставляя лицо капели, и чувствовал, как вода стекает по щекам, смешиваясь со слезами.

  Соседка, тетя Клава, принесла ему пирожков и сказала:

— Петя, ты бы пришел в себя. Ну умерла, и умерла. Война, что ли?

— Война, — хрипло ответил он. — Самая страшная война. Я на той войне дышал, а эту проиграл.

— Да что ты городишь? — махнула рукой Клава. — Живи дальше.

— Как?

— Как все. Ставь картошку, сажай огород.

  Он посмотрел на огород. Земля была перекопана. Нюра перекопала ее еще осенью, под зиму, чтобы весной было легче. Она думала о весне. Она готовилась к ней. А не дожила.

— Огород, — повторил он. — Да кому он нужен?

— Себе нужен, — настаивала Клава.

  Он махнул рукой и ушел в дом. Он смотрел на оставленную ею одежду, на ее платки, на ее фартук, и ему казалось, что она просто ушла на минуточку, в магазин или за хлебом. Но минуточка длилась уже полгода.

  Он стал прибираться. Не потому, что хотел чистоты, а потому что искал ее следы. Он перебирал старые фотографии. Свадьба. Она смешная, в белом платье, которое ей было велико. Он смотрит на нее с вызовом. Рождение Гали. Она держит ребенка, уставшая, счастливая. А он стоит рядом с бутылкой в кармане. Он проклинал себя. Зачем он пил? Зачем убивал ее изо дня в день?


Страница 16


  Он нашел ее дневник. Тонкую тетрадку, спрятанную под подушкой. Он открыл ее, затаив дыхание.

  «Петя сегодня снова пьян. Не знаю, как быть. Доктор сказал, что если он не бросит, то умрет. А я не могу на него кричать, он добрый, когда трезвый. Я люблю его, дурака. Я знаю, что в нем огонь. Но он сжигает нас обоих. Сегодня опять рука болела. Надо бы к врачу, но Петеньке нужно новое лекарство, я куплю ему».

  Он перелистывал страницу за страницей. Она писала о нем. Всегда о нем. О своей боли — вскользь, двумя строчками. О своей усталости — как о чем-то само собой разумеющемся.

  «…Когда я умру, Петя не справится. Надо, чтобы Галя была рядом. Но Галя в городе. Надо, чтобы соседи присматривали. Я напишу Клаве, попрошу. Он без меня погибнет. Он ведь как ребенок. Господи, как же я хочу пожить, посидеть на крылечке, посмотреть на закат. Но некогда. Надо бежать, Петя просил купить кефир. Если он увидит, что я устала, он расстроится».

  Последняя запись была за два дня до ее смерти.

  «Сегодня Петя упал с крыши. Я ужасно испугалась. Всю ночь не спала. Голова раскалывается. Но я поставлю ему банки. Он не любит, когда я болею. Надо держаться. Я крепкая. Я все выдержу».

  Он захлопнул тетрадь. Сердце его остановилось на секунду, а потом забилось с утроенной силой. Он понял все. Она знала, что умирает. Она знала, что сердце слабое. Но она не пошла к врачу, потому что боялась оставить его одного. Она боялась, что он испугается, если узнает, что она больна.


Страница 17


  Он стал другим. В нем что-то сломалось и что-то выросло заново. Раньше он был грубым циником. Теперь в нем поселилась тихая, пронзительная нежность.

  Он начал ходить на кладбище каждый день. Не для того, чтобы поплакать (хотя и плакал), а для того, чтобы поговорить. Он рассказывал ей, как прошел день, что сварил, что прочитал в газете. Он садился на скамейку рядом с холмиком и болтал с ней, как раньше болтал с друзьями в мастерской.

— Нюра, — говорил он, — а у нас на огороде трава лезет. Ты бы видела. Сорняки, как собаки, в рост пошли. Я не умею полоть, ты знаешь. Ты всегда полола. Я только копал. Теперь я и копать не могу.

  Он приносил ей цветы. Те самые, которые она любила — простые ромашки. Он срывал их на лугу за околицей и клал на могилу.

  Соседи шептались, что старик тронулся умом. Может, и так. Но Петр был спокоен впервые в жизни. Он перестал ждать от жизни ударов. Самый главный удар случился, и он его пережил. Остальное — мелочи.

  Он перестал пить. Совсем. Потому что понял, что это был яд, который она принимала вместе с ним. Он больше не хотел ее мучить, даже в памяти.

  Он прибрался в доме. Сложил ее вещи аккуратно. Не выбросил, нет. Просто убрал, чтобы не видеть их каждый день и не плакать. Но он оставил на столе ее чашку. Каждое утро он наливал в нее чай и ставил на ее место.

— На, — говорил он. — Пей.

  Это был ритуал. Безумный, но такой человеческий.


Страница 18


  Через год Петр поехал в город к Гале. Он был аккуратно одет, выбрит. Галя ахнула, когда увидела его. Он стал другим. Не больным стариком, а человеком, который что-то понял.

— Папа, ты как? — спросила она, целуя его.

— Нормально, дочка, — ответил он. — Я к тебе за делом.

— За каким?

— Научиться печь пироги.

  Галя рассмеялась, но увидела его серьезные глаза и замолчала.

— Мама хотела, чтобы я умел, — сказал он просто. — Она всегда пекла, а я только жрал и крякал. Теперь хочу испечь для нее. На День Памяти.

  Он стоял у плиты в квартире дочери и учился месить тесто. Руки его, привыкшие к гаечным ключам и молоткам, не слушались. Тесто прилипало к пальцам. Он ругался, но продолжал.

— Мама бы гордилась, — тихо сказала Галя, глядя на его старания.

— Мама бы сказала: «Петя, ты все делаешь неправильно», — усмехнулся он. — И была бы права.

  Но он испек пирог. Кривой, чуть подгоревший, но он сделал это. Он завернул его в чистое полотенце и понес на кладбище.

  Он положил пирог на могилу и сказал:

— Нюра, я испек. Один. Сам. Ты знаешь, как я старался. Там внутри, кажется, недопеклось, но у тебя, я знаю, внутри пекло всегда как надо.


Страница 19


  Петр не дожил до следующей зимы. Он умер тихо, во сне. Соседка Клава пришла утром принести молока и нашла его лежащим на кровати. Лицо его было спокойное, счастливое.

  Галя приехала хоронить отца. В доме пахло тем самым запахом мокрого дерева. Она зашла в комнату и увидела, что на столе стоят две чашки. Одна — наполовину пустая, отцовская. И вторая — нетронутая, с остывшим чаем. Материнская.

  Галя заплакала. Она поняла, что последний год он прожил не один. Он жил с ней. С той, которую он не замечал всю жизнь, но которую так глубоко полюбил, когда ее не стало.

  Она убирала дом, разбирала вещи, и везде находила следы их странной, искалеченной, нелепой любви. Она нашла под кроватью старый крючок, которым мама заколачивала щели. Она нашла записку, написанную отцом дрожащей рукой:

  «Нюра, я нашел твой крючок. Он лежал в сарае. Я починил его. Не бойся сквозняков, я теперь буду сам заколачивать».

  Он выучил ее язык. Он стал ее тенью. Но было поздно.


Страница 20


  Это история о любви, которую не замечают, пока она не умрет. Нюра тряслась за Петра. Она умерла от этой тряски. Петр выжил, но потерял себя. А когда он нашел себя, понял, что ему не нужна жизнь без той, кто была его смыслом.

  И теперь на том пригорке, где ветер дует в щели, стоит пустой дом. Окна его выходят в поле. Внутри тихо. Только ветер гуляет по половицам да скрипит старая дверь в ванную.

  Если вы войдете туда, вы почувствуете запах машинного масла и сухой мяты. Вы увидите стол, покрытый клеенкой, и две чашки на нем. Одну — дедовскую, с оббитым краем. Другую — бабкину, с маленьким цветочком. Вы не найдете там пыли, потому что Галя убирает дом каждую весну, как обещала матери.

  Но если прислушаться, можно услышать шепот. Грубый мужской голос, переходящий в плач, и тихий, усталый женский, который успокаивает:

— Петя, ну чего ты? Я здесь. Я всегда здесь была.

  Только мы, люди, слышим это слишком поздно. Когда чашки остывают. И когда в доме уже никого нет…