Живёшь в Помпеях укрывайся лавой

На южных склонах Везувия, там, где виноград переплетается с дикими оливковыми деревьями, где земля мерно дышит серой и паром, случилась эта препоучительная история.

Меж древних лавовых потоков, что тянутся от Геркуланума к Помпеям, бродили дикие кабаны. Они хОркали грязными сырыми носами, кружили без цели, не ища трюфелей и каштанов, а просто так, повинуясь тяжести своей животной крови.

На одной из полян у подножия горы они встретили прекрасную дочь оленя. Она стояла неподвижно, как античная статуя. Рядом, на камне, лежало дикое яблоко, последнее в этом сезоне. Она обнюхивала его, вдыхая запах уходящего лета.

— Посбей-ка с меня грязь-то, — сказал один из кабанов. — Я к ней знакомиться пойду.

— Я тоже хочу, — ответил другой.

— И я, — хрюкнул малой.

— Может, тогда и знакомиться не будем, — сказал самый большой.

Они хрюкнули в унисон и, поднимая пыль, побежали на олениху.

Она вздрогнула, завидев их, хотела было бежать, но они стаей напали на неё. Самый маленький бросился ей под ноги и сбил с ног.

Кабаны драли её со всех сторон — клыками, боками, жёсткой чёрной щетиной. Она лежала на сухой траве, окровавленная и обмазанная кабаньими слюнями. Малой всё ещё прыгал на неё, когда рядом пробегал заяц.

— А что это у вас тут такое деется? — заморгал он и встал на задние лапы.

Один из кабанов столкнул яблоко с камня.

— На, косой. Угощайся!

Заяц попробовал яблоко, поморщился и произнёс:

— Не-е-е… кисловато.

Олениха каким-то чудом дошла до своего дома — пещеры у старого кратера. Дрожа и заикаясь сквозь слёзы, она рассказала всё своему отцу, благородному оленю. Тот молча вышел из пещеры и начал топтать камни, превращая их в труху.

Олень приказал собрать звериный совет на поляне у Боско-Треказе. Собралось всё лесное братство: волки, лисы, медведи, барсуки и даже старый филин, нарушив свой дневной сон, прилетевший из развалин Помпей. Привели и молодых кабанов. За уши притащили брыкающегося зайца.

Суд был короток — смерть. Кабаны и не оправдывались, потому как были не способны на это — только хрюкали и рыли копытами землю от злости на мир, который они не понимали.

Решение огласил старый олень голосом, подобным удару античного меча:

— Giustizia! Бросить их в Везувий! Пусть огонь, что сжёг Помпеи, рассудит нас!

Первым спихнули в кратер самого маленького кабанчика. Он пискнул что-то про свой рост и сломанный в детстве клык. Никто не слушал. Второй всё хорохорился, но когда его подвели к самому пеклу и жар обхватил его брюшину, на мгновение он струсил и зацепился копытом за высокий камень, но его пихнули — и огненная бездна поглотила подлеца.

Третий, самый большой, видимо считавший себя бойцом, громко крикнул: «Ave, Vesuvio, morituri te salutant!» — «Везувий, мы, обречённые на смерть, приветствуем тебя!» — и сам прыгнул в лаву.

Настала очередь зайца.

— Fermi! Fermi! — кричал заяц, цепляясь за край кратера всеми четырьмя лапами. — Я...я...я ничего не сделал! Я просто съел яблочко! Мне кинули — я съел! Разве это преступление? Я никого не трогал! Я просто бежал по тропе! Sono innocente!

Но никто не слушал. Волки отводили глаза. Лисы криво усмехались.

— Такова жизнь, — расправил крылья и ухнул старый филин. — Живёшь в Помпеях  — укрывайся лавой.

Заяц сорвался.

Кратер выдохнул облако пепла, серы и камней. Небо над Неаполем на миг почернело, будто Везувий снова напомнил о себе.

Звери разошлись молча. Жизнь продолжилась.

А яблоко так и лежало у старой оливы — никем не съеденное, никому не нужное.

Виноватых больше не осталось.

И невиновных — тоже.