Когда новый день был счастьем...

   (глава из книги "Светлые дожди памяти")

  Сижу в маленькой кухоньке дядиной квартиры. Давно хотел с ним встретиться, но его жена, тётя Маша, встречая меня, говорила: «Он на работу уехал». Выходит, правду отец говорил, что он дома почти не бывает, «шабашит» где-то. Это его и останавливало. Между ними чёрная кошка пробежала ещё сразу после войны, когда отец попросил младшего брата помочь ему в строительстве дома.Не получился у них тогда разговор. У каждого были свои сложные проблемы.

  Михаил домой, на Дальний Восток, вернулся не один, а с уроженкой Пензы Машей Тявиной.Она служила медсестрой в его батальоне до самого расформирования дивизии в 1945 году. И когда настал день уезжать, пришла к нему в санбат (он там долечивался после сильной минной контузии) и сказала, что едет с ним на Восток. Всего за день до этого она получила письмо от соседей о гибели родителей-стариков от голода и болезней.
  — Мне теперь некуда деться, Мишенька, дом заняли эвакуированные, соседи тоже утеснились, так что мне судьба с тобой оставаться, — и преданно посмотрела ему в глаза.

  Когда они приехали на Восток, сначала ютились в съёмной квартире, но потом Михаил, как хороший строитель-специалист на все руки, устроился в ремонтную бригаду горисполкома и через некоторое время получил маленькую квартирку в центре города в смешном доме, который местные жители называли «Серп и молот». Действительно, если посмотреть сверху, планировка дома напоминала этот символ. Но когда власти опомнились, чертежи срочно поменяли и начали достраивать без всяких лишних придумок.

  Потому и получился диковинный архитектурный гибрид сталинского монументализма и хрущёвской вычурности.Внутри этот дом был более чем странным.Зайдя в подъезд, можно было пройти сотню метров по длиннющему коридору, периодически поглядывая на номера квартир, которые прятались справа в двухэтажном ярусе.

  В одной из таких квартир они и жили. Детей у них не было. Много позже я узнал от мамы, что они удочерили девочку из детского дома. А когда отец узнал, что я навещаю дядю, сильно рассердился и велел к нему в гости больше не ходить. Несогласие между ними так и осталось. Но всё равно я тайком приходил к ним, чтобы побольше узнать о моём боевом дяде. Хотя отец потом сам пришёл на его похороны — дядя умер от открывшихся ран.
 
  После смерти мужа тётя Маша уехала в родную Пензу — обнаружились дальние родственники, и она не стала их расстраивать своим отказом от переезда. Но мне было очень интересно приходить к нему в гости, да и тётя Маша всегда радушно меня встречала, угощала разными вкусными вещами: плюшками, блинчиками с вареньем, прознав, что я сладкоежка. Она боялась только одного — чтобы её Миша не спился, как другие фронтовики, удачно работавшие и много зарабатывавшие после войны «шабашкой».

  В этот раз повезло — дядя никуда не уехал «калымить», был дома. То ли решил устроить себе перерыв, то ли заказов не было, но он уже третий день сидел дома и разговаривал о чём-нибудь то с Машей, то сам с собой. И её это очень сильно тревожило. А всё оказалось потом просто — тётя Маша призналась, что его беспокоили сильные боли: возле сердца сидел и время от времени шевелился осколок, который врачи опасались вынимать и тогда, сразу после войны, и сейчас, в мирное время…

  Над нами в маленькой кухоньке – красивый шёлковый абажур салатового цвета. Тени падают на лицо дяди, делая его ещё более бледным и каким-то загадочно непонятным, потому что он заново переживает тот или иной день минувшей войны…
 
  – Война, племяш, дело грязное и тёмное. Это сейчас на подъём идут воспоминания, как тогда дело было. А мы всегда им живём, вот этим железом, – тут дядя показал на сердце и потупился, – не тем, что бантиками на груди висит(я за них кровь свою пролил), а тем, что внутри у меня сидит и всё время шевелится, будто сказать что-то сильно хочет.

  Нерадостно вспоминать, что и как было. Да ладно уж… Раз хочешь и тебе любопытно, расскажу кое-что. Он привычно звякнул рюмкой по бутылке и обернулся на жену, выжидательно стоявшую у входа в комнату:
 
  – Ты, Машуль, не обижайся. Раз в гости Костя не пришёл, так хоть сынок его пусть послушает, как все дела мои «там» происходили…
  – Как война началась, я сразу в военкомат пошёл, не стал ждать. А то пошлют куда-нибудь… Ну и попал в запасной полк. Сидели в резерве под Новосибирском полгода. А в конце января поползли составами на запад. Одни говорили, что под Москву, в самую мясорубку, другие – писаря, в основном, – что под Смоленск. Они-то и оказались правы.

  Пока ползли до Москвы, фрицев от неё отогнали в основном, и в середине февраля сорок второго попали на Калининский фронт. Был тогда такой, мелкий среди прочих. Март месяц сидели в обороне под Хомичами, что в сотне километров от города Духовщина на Смоленщине. Немцы постоянно атаковали. У них танки будто не заканчивались. Мы их спалим, назавтра новые в атаку ползут.

  Разведка, что уходила через нас к фашистам, рассказала, что в соседнем, 515-м полку мужики из ПТР пикирующий «Юнкерс» сбили. Ротный Костюк, младший лейтенант, молодой да нервный, приказал бойцам открыть групповой огонь из ружей по пикировщику. 14 раз стрельнули и сбили. Потом комполка звонит и требует доклада: «Кто стрелял? Почему без приказа? Боеприпасов и так мало».
 
  А сам потом доложил наверх о сбитом «Юнкерсе», а что да как, явно не пояснял.
  — А как узнали?
  — Ха, солдатская молва почище телеграфа или радио будет. Ночью 3 апреля заняли две большие деревни — Остров и Чёрный ручей. Фрицы откатились на пять километров. Обиделись, что мы даже ночью воюем, и решили взять сёла обратно. Подкинули танки, авиацию и через три дня взяли их снова. Наш комполка майор Казаков приказал взводу разведки связаться с соседями и изучить с их помощью систему обороны фрицев.

  Про нашу разведку я говорил: их восемнадцать человек было, все в белых маскхалатах, на лыжах(март месяц,а тут зима,как в январе), с двумя пулемётами, вместе со своим командиром просочились в тыл к немцам, всё разведали и решили на просёлке устроить засаду. Одну колонну фашистов пропустили, их было больше ста человек, а вот вторую, которая спокойненько шла и даже какие-то песенки насвистывала, расстреляли практически в упор. Кто пытался убегать, добили гранатами.

  - А пленные?
  - Какие? Ты о чём, племяш? У нас у каждого в роте были родные убитые или умершие от голода, болезней, без вести пропавшие, а это самое страшное… А ты о пленных каких-то толкуешь… Это сегодня гуманизм через край хлещет без меры… Эх, люди… Главное, что вся разведка вернулась в полк живая.

  - А почему самое страшное — пропал без вести?
  - Да потому что на него ничего не выписывалось из пособий. Решалось так: раз сведений нет, значит, и человека нет. А может, ещё хуже — в плен попал. Значит, предатель. Никому тогда из комиссаров или НКВД-шников не было интересно, почему и как попал в плен. Был приказ № 270 от 16 августа 1941 г. о предателях и изменниках, и толковали его тогда властные, кому как было нужно.
 
  Инструкции правительства о начислении пропитания родным пропавшим были. Только кто из бюрократов их выполнять-то будет, когда такая война кругом… Да и отношение было к ним соответственное…
  - А потом как воевали?
  - В середине марта начались снежные заносы с метелями. Замело все дороги. Машины везде застревали, подвоз еды прекратился. Наши два полка, 629-й и соседний 738-й, сидели без хлеба дня по три. Комдив вместе с комиссаром (его в октябре стали называть замполитом) решили послать бойцов по деревням в поисках хлеба или картошки, соли хотя бы. Где-то находили, где-то нет: что поделаешь — война.

   Зато многих злодеев повылавливали: полицаев, пособников, предателей, дезертиров, которые ещё с начала войны прятались по амбарам да подвалам. Как метели поутихли, начались бои за Велиж. В один из дней фашисты пошли в атаку и при этом погнали перед собой местных, кого схватили перед боем в городе.

   Ротный наш занервничал, когда в бинокль увидел всё это, побелел весь. И нам говорит: «Слушать команду: подойдут метров на сто — крикну; как только они лягут, валите фрицев всех до одного. А потом врукопашную на гадов, хоть чем…».
  — Получилось?
  — Да, но попотел я тогда здорово. Стрелял хорошо, но тут как бы не промазать — свои же… Идут они: женщины, старики, стараются не споткнуться, видать, их предупредили, что пристрелят, если что. Подошли они метров на сто или чуть меньше, покров снежный мелкий стал, твёрдый. Фрицы на это, наверное, и рассчитывали. Ну, ротный и кричит людям: «Ложись быстро», — те и попадали вниз.

  Немцы не ожидали такого, а мы их тут, на ровном месте, как в тире, в две ленты патронных и уложили. Когда мы побежали в атаку, там и пленных-то брать некого было — кругом почти сотня трупов. У меня вторым номером сибирячок молодой был. Толковый парень, он так лихо ленты подавал, что я опомнился от стрельбы, лишь когда ротный в атаку скомандовал. Под моим пулемётом снег весь растаял до земли…
      
  Комполка потом на КП батальона звонил, спрашивал про наши потери. А ему комбат и отвечает: «Потери у фрицев. У нас — гражданские спасённые». Велиж наша артиллерия накрыла огнём,потом его и взяли. Наш полк вместе с соседями пошёл вперёд, и мы на всё лето засели в лесах да болотах. Понемногу то одну высоту возьмём, то другую. В общем — тягомотина.

  Потому что генералы из соседней 17-й дивизии в погоне за славой побежали вперёд и угодили в котёл, который нашему полку приказали расхлёбывать: получили боевую задачу перерезать большак Оленино — Пушкари, сковать там фашистов и, пользуясь болотами, помочь выйти из окружения остаткам 17-й дивизии. Немцы подтянули туда танки,бронемашины, авиацию, а мы на дороге сидим, их жжём.

  Наш комполка хитрый был, принял решение менять позиции по возможности почаще, чтобы самолёты не бомбили. Часть самых метких пулемётчиков посадил на машины в пулемётные засады, и бойцы из ручников сбили четыре самолёта, когда те выходили из пике. Фрицы даже не ожидали такого. Во время этих боёв наша шестая рота вырвалась далеко вперёд, зашла далеко за большак, наткнулась на остатки 17-й дивизии без командиров, вместе с ними и оказалась отрезана от своих.

  Ротный политрук Казаков, решил пробиваться к своему батальону полка. Взял командование на себя. Трое бойцов отказались идти вместе со всеми, сказав, что они уже в окружении и должны сдаться в плен. У одного при обыске даже нашли вражескую листовку о сдаче в плен. Ротному пришлось взять на себя тяжкую задачу. Он построил всех окруженцев и приказал расстрелять трусов перед строем.
  — Даже так?
  — А как же иначе.
  Выстроив двух сержантов и старшину — тех, в ком был уверен, из своих, — дал им наганы и приказал это сделать. Один из назначенных был энкавэдэшником, на что и рассчитывал ротный. Приговорённых поставили невдалеке у кустов на колени и приказали снимать гимнастёрки. Стали за их спинами, в это время их и…

  — А хоронить…?
  — Кого? Трусов? Сегодня он струсил, а завтра тебя и всех предаст… Да и некогда было этим заниматься. Тут фрицы вокруг прутся, а мы предателей закапываем, в гуманизм играемся. Они сами себе долю выбрали. После расстрела завалили их ветвями, распределили оставшееся оружие. У кого ничего не было, дали сапёрные лопаты или гранаты. Командирами ротный назначил сержантов и старшин, кто там был.

  — Это же была целая тысяча человек без офицеров… В сорок втором году…
  — Да, практически полк. Мы шесть дней вели разведку, искали, где у немцев слабое место. На седьмой день на рассвете пошли в атаку через болото, которое немцы почти не охраняли. Одним ударом прорвались и соединились со своими у деревни Пушкари.

  В июле-августе наш 629-й полк и соседи, 738-й, стали подходить к городку Белый на Смоленщине, захватили важные высоты и стали готовиться к осенним боям. Потом, в конце августа при штурме села Гудилово меня ранило осколками мины. Осторожничал, берёгся, а тут при смене позиций не увернулся вовремя. Граната разорвалась недалеко, осколки не задели, а я на время оглох, и всё бегу. Летящую мину вовремя не услышал. Упал, когда уже толкнули сзади бойцы. Сильно изранило ноги и спину. В госпитале почти полгода провалялся и в полк только в январе сорок третьего вернулся.

  К марту сорок третьего наш полк снова вышел на рубежи под город Белый и взял его. А возле деревни Вердино нам пришлось очень горячо. Там была высота 259,5, и нужно было её обязательно взять.Иначе никак. У фрицев оборона прочная: построена колючка, пулемётные точки. Навалились всем полком, провода рвутся под минами, связи нет, комбат в ярости ротным: «Дайте связь немедленно!».

  Наш ротный ко мне: «Отдай пулемёт второму номеру и за телефон. Чтоб связь была..Не я, так немцы шкуру нам спустят, понял?». А чего тут не понять. Я местность эту как-то уже облазил по вечерам незаметно — для пулемётных гнёзд места искал. А тут эта незадача. Ну я её и приспособил. Там ложбина была, которую связисты не заметили или не придали значения. А она шла аккурат вдоль наших позиций и пригодилась бы. Немцам её сверху не видно, а мне как раз. Я туда и бросил нитку провода.

  На время боя двух часов как раз и хватило. Сначала наши сделали артналёт, а потом пошли в атаку. Только меня там снова зацепило осколком, но это был пустяк. Перевязался сам и пошёл в роту. Через неделю выводят на отдых в соседнюю деревню, приезжает комполка и вручает мне медаль «За отвагу». И похвалил при этом: «Молодец! Толково сообразил, старшина!». А я ему отвечаю: «Виноват, товарищ майор, я старший сержант».
 
  — «Вот и нет. Поздравляю с новым званием и должностью старшиной роты». Прошло четыре месяца, в августе начались новые бои. Теперь за город Духовщину. Фрицы упрямо за него держались, потому что за ними уже ничего не было — маленькая какая-то речушка и глухие смоленские леса. А там партизаны. Смешное село под названием Починок три раза переходило из рук в руки.Теперь был старшиной роты, и на мне всё хозяйство её — припасы,боепитание.
 
   В общем — завхоз. А во время боя боеприпасы — это всё. Хоть сам садись за руль и дуй на позиции. Ну я и садился, ехал. Сержанты,солдаты  грузили, а я доставлял на позиции. То тут, то там мины падают, снаряды. А везти надо, да ещё к окопам протащить. Ну, я в роты привозил, они там сами разбирали, кому сколько надо. А как Духовщину взяли, мне медаль там и вручили… Потом на запад пошли, везло, наверное. Ни одного ранения, как заговорённый. С боями прошли Польшу, вступили на землю Германии,под Бранденбургом
 
  Полку поставили задачу взять небольшой городок Бризен. Самое главное — станцию на дороге, которая на Берлин шла. Фрицы её укрепили, пришлось штурмовать. Но всё же взяли. Моя рота лесом просочилась, вышла в тыл. А платформу другая рота брала. Пришлось врукопашную идти. Четверых гранатой положил среди баррикады из мешков с песком, остальных фашистов — почти два десятка — мужики отделения в плен взяли. Фрицы уже пожилые были — фольксштурм. Сразу лапы вверх потянули. Что и говорить…
 
  От этой гранаты и сам контузию получил. Сначала ничего не было, а к вечеру сознание вдруг потерял. В санбат и определили… Пока там лежал, «Красную Звезду» вручили за Бризен. А в конце мая дивизию расформировали. Молодых в другие полки перевели, а бывших раненых и служивых старшего возраста отправили по домам. Ну и меня тоже до кучи демобилизовали».

  Смотрю в его глаза и на руки уставшего человека. Трое наших родных мужчин сполна хлебнули тягот и ужасов войны, когда каждый новый день казался настоящим счастьем. Им не хочется рассказывать о ней, потому что придётся заново жить тем, чем она страшна. А это выше всех человеческих сил…

  март 2010, Хабаровск-Владивосток