Тобиас и грэг

.

     Тобиас был соткан из шелка, жидкого каштанового меда и безграничного, звенящего восторга. Его порода — английский кокер-спаниель — читалась в каждом движении: в длинных бархатных ушах, которые при беге взлетали за спиной двумя шоколадными крыльями, в умном влажном взгляде карих глаз и в пружинистой грации сильного охотничьего тела. Но душа Тобиаса принадлежала не лесным дуплам и не болотной ряске. Она была душой бесшабашного сорвиголовы.

    Зимой он превращался в пушистую рыжую торпеду. Хозяин выводил его на крутой речной берег, укрытый плотным, скрипучим настом, сажал перед собой на широкие  санки, обитые потертым дерматином, и с криком толкал вниз. Мир для Тобиаса мгновенно сужался до свиста ветра в ушах и ледяной крошки, секущей мочку носа. Он не визжал от страха, нет. Он стоял, упираясь всеми четырьмя лапами в скользкое дерево, вытянув струной свой обрубок хвоста, и лишь восторженно порыкивал, когда полозья налетали на скрытый под снегом корень или подпрыгивали на ухабе. В конце спуска они кубарем летели в сугроб, поднимая облако алмазной пыли. Пес выкапывался первым, встряхивался так, что по воздуху разлетались серебряные брызги, подбегал к смеющемуся хозяину и щедро осыпал его колючими ледышками со своей морды.

    Летом же страсть меняла вектор. На смену санкам приходила доска из канадского клена — скейтборд хозяина.. Он запрыгивал на него, ловко балансируя своим весом, отталкивался задними лапами от разогретого асфальта и несся по набережной, низко опустив голову. Ветер трепал его уши-лопухи, а язык цвета спелой вишни смешно болтался сбоку, собирая встречный поток воздуха. Прохожие называли его цирковым артистом, но Тобиас презрительно игнорировал их восторг. Для него это было не представление, а  чувство полета.

    Но истинную, глубокую медитацию пес находил у реки. Когда суета оставалась позади, хозяин сворачивал на старую просеку. Там, на песчаном плесе, где плакучие ивы полоскали свои косы в темной воде, они разводили костер. Огонь вел себя как живое существо: он жадно лизал сухие ветки, сердито шипел, если на него попадала капля вечерней росы, и выбрасывал в густеющий фиолетовый воздух столбы пряного дыма. Тобиас ложился рядом, положив тяжелую голову на вытянутые лапы. Сквозь   ресницы он смотрел на закат. Солнце медленно опускалось за кромку дальнего леса, окрашивая воду в цвет расплавленного багреца и старого вина. Пламя костра отражалось в собачьих глазах, делая их похожими на два тлеющих уголька. В такие минуты казалось, что время  остановилось, и во всем мире остались только треск поленьев, мерный плеск волны и тепло большого человека по левую руку.

    Однажды этот идиллический покой разбился вдребезги. Хозяин решил сплавиться ниже по течению на  деревянной лодке-плоскодонке. Тобиас, никогда прежде не видевший столько открытой воды сразу, пришел в щенячий экстаз. Он метался от борта к борту, заглядывая в чернильную глубину, пытаясь поймать  юрких водомерок. Лодка лениво покачивалась на слабом течении, пахнущая смолой и мокрым деревом.

    Внезапно прямо по курсу всплеснула крупная рыба. Инстинкты сработали быстрее мысли. Тобиас забыл о высоте бортов. Он оттолкнулся сильными задними ногами и прыгнул.

    Холод сомкнулся над ним. Вода хлынула в уши, забила нос и пасть. Пес заработал лапами изо всех сил — вода вокруг него вскипела белыми пузырями. Английский кокер создан для воды, его  пальцы и мощная грудь должны были нести его легко. И поначалу все шло именно так. Но затем случилось нечто необъяснимое, чуждое законам природы. Мускулы вдруг отказались слушать. Тяжелая намокшая шуба потянула ко дну невидимым якорем. Легкие вспыхнули огнем, требуя кислорода, которого в этой холодной бездне не было. Перед глазами поплыли красные круги. Тобиас хлебнул горькой воды, его бархатное тело камнем пошло вниз, в равнодушную темноту.

    Смерть уже дышала ему в затылок ледяным спокойствием, когда бок обожгло чем-то гладким, упругим и невероятно горячим. Сильные челюсти беиежно схватили его за шкирку. Мощный хвост ударил по воде, создавая волну, и неизвестное существо стремительно понесло теряющего сознание пса вверх, к солнечному свету.

    Они вылетели на поверхность. Дельфин подтолкнул тяжелого, обмякшего Тобиаса широким лбом прямо к деревянному борту лодки, откуда уже тянулись бледные руки хозяина.

    Пес долго лежал на дне плоскодонки, выплевывая речную тину и содрогаясь от кашля. А рядом, высунув из воды блестящую  спину, фыркал и пускал веселые фонтанчики его спаситель. У него была удивительно добрая физиономия с хитроватым изгибом рта, а один глаз — маленький, черный и совершенно разумный — внимательно разглядывал собаку. Хозяин назвал его Грэгом.

    С того дня законы географии перестали существовать для них троих. Дельфин каждое лето приплывал на тот самый плес. Он больше не жил в открытом море — эта тихая река стала его домом ради странной дружбы с рыжим земным зверем. Они встречались там, где плакучие ивы касаются воды. Тобиас осторожно заходил в реку по самую грудь, касался мокрым носом гладкой головы Грэга, и они могли часами играть, гоняясь за брошенными палками. Спаниэль понял ту роковую ошибку своего прыжка: потеряв дно под ногами, он запаниковал, и паника сковала его идеальное тело. Грэг научил его дышать в воде иначе — доверять ей.

    Теперь вечера у костра стали другими. Закат по-прежнему заливал реку багрянцем, огонь трещал сухими дровами, но теперь компанию им составлял дельфин. Время от времени темная вода у берега беззвучно расходилась, и показывалась глянцевая голова. Грэг ложился на мелководье, клочок его дыхала выпускал в ароматный дым костра облачко пара, и он слушал тишину вместе с собакой и человеком, глядя, как солнце  уходит за горизонт.