ЗаВсЁ

Это утро выдалось особенно погожим. День его рождения 7 ноября 1944 года. Петр Иванович привычно осматривал свой истребитель, поглаживая идеальные аэродинамические поверхности. Кто бы мог подумать, что простой сибирский деревенский парень будет встречать свое двадцатипятилетние на далеком аэродроме в Нише в Сербии. За спиной годы воздушных боев, бегство немцев и его погоня за ними с аэродрома на аэродром. Петр Иванович не был асом, он был обычным трудягой сопровождения. Никакой свободной охоты, никаких личных счетов. Только долг конвоира, отбивающего бесчисленные атаки немецких стервятников.
Штурмовики Ил-2 и Пикирующие бомбардировщики Пе-2 должны бить врага, а он должен прикрывать их от атак вражеских истребителей. В этом он видел цель своей жизни, честно выполнять свой долг обеспечивая охрану. Когда-то он покинул семью ради неба.
Дед его не держал. «Если небо зовет, лети, внучек, сказал тогда Пантелеймон, положив ему руку на плечо. Не посрами род. Но помни, как погиб твой отец, и храни его крест».
Пётр поступил в военное лётное училище и окончил его через два года. 
После выпуска его оставили инструктором. Сначала на самолетах Ут-2 потом на И-26 УТИ.
Он учил начинающих летчиков всему необходимому.
Петр много раз он просился на фронт. Его рапорты оставляли неустанно тревожили начальство. Но лишь в конце 1943 года его рапорт одобрили, и он был отправлен на фронт.
Он привычно обошёл самолёт, проверил каждую деталь, так как он уже делал много раз.
Потом взобрался в кабину, пристегнул ремни и начал ждать. Сегодня его очередь быть дежурным.
В кармане гимнастёрки, лежал крестик отца. Пётр почти не доставал и очень редко смотрел на него.  Петр знал, что дед сейчас, может быть, смотрит на то же самое небо, только над своей сибирской деревней, и думает о нём.
Он сидел в кабине, слушал эфир и как на аэродроме перекликаются техники, как шуршит ветер по полосе. И вдруг улыбнулся — тихо, почти незаметно, одними уголками губ. Двадцать пять. Целая жизнь, а кажется, что всё только начинается.
И когда по связи прозвучал короткий, сухой приказ: «Внимание, цель в секторе, группа ФВ;189 противника на подходе», Пётр подумал: «Странно, самолёты;разведчики всегда летают по одному. Что сегодня с ними не так?»
Он поправил наушники и спокойно ответил:
— Принял. Иду на перехват.
Он запустил двигатель и двинул рычаги РУД и ВИШ до упора вперёд. Температура масла — 60 градусов, температура воды — 75 градусов, двигатель рычит на одной ноте — 2700 оборотов.
Набирая высоту, включил подсветку коллиматорного прицела и привёл гашетку открытия огня в боевое положение.
В наушниках послышалось: «Внимание, они атакуют нашу колонну!»
Пётр набрал высоту и увидел, как самолёты противника, похожие на «Фокке;Вульфы» 189, делятся на две группы. Одна группа атаковала праздничную колонну с красными флагами, а вторая разворачивалась для штурмовки аэродрома.
Опытный взгляд определил: это не немцы, это американские Р;38 «Лайтнинг».
«Подлые предатели!» — прорычал Пётр и решительно пошёл в лобовую контратаку, чтобы прикрыть взлетающих в этот момент сослуживцев.
Он видел, как ведущий «Лайтнинг» целится в санитарную машину с красным крестом в белом круге.
Он вышел наперерез, пытаясь сорвать первую атаку, принимая удар на себя, поймал ведущего в прицел, и пушка ШВАК запела свою смертельную песню, и два пулемёта вторили ей.
Но американский Р;38 открыл огонь первым, прошивая санитарную машину и девушку в белом халате, которая пыталась отбежать от машины.
Пётр сжал челюсть до судороги; его очередь поразила убийцу, но было поздно.
«Лайтнинг» начал гореть и разваливаться, теряя высоту и чадя густым дымным шлейфом.
«За отца, за мать, за всё!» — сказал Пётр и довернул свой истребитель, открывая огонь по второму противнику. Расстояние критически быстро сокращалось, и через мгновение советский Як и американский «Лайтнинг», столкнувшись, взорвались в небе.
Дед Пантелей крепко стоял на земле. Он был рассудительным и дипломатичным, отчего в селе его все уважали, — а в смутные времена это значило немало: к нему шли за советом и стар, и млад, и даже волостной писарь иной раз прислушивался к словам деда, когда надо было уладить спор без кулаков и жалоб. Дед был пайщиком «Закупсбыта», и не просто числился, а знал дело до тонкостей: понимал, что без печати союза и накладной ни на станции, ни на рынке тебя и слушать не станут. Разводил лошадей — не для красоты, а для дела: его кони тянули обозы с мукой и овсом, возили соль, а в урожайные месяцы дед сдавал упряжки в наём под перевозку кооперативных грузов. Потому и жил он хорошо и при царе, и при новой власти: пока железная дорога дышала перебоями, конная тяга была на вес золота, а Пантелей умел и договориться, и рассчитать, и не дать себя обмануть.
Как так получилось, что он был единственным старовером в селе, никто не помнил.
Пантелей обряды держал тихо, без фанатизма, но всё же крестился он по привычке двумя перстами. В селе к этому привыкли и не лезли с расспросами: раз человек честный и слово держит — значит, свой.
Жену он не неволил, и она с его согласия крестила всех сыновей по новому обряду, как было заведено после реформ Никона. А было у него четверо сыновей, и старший из них, Иван, как раз был отцом Петра. А Пётр уж дюже вышел похожим на деда: светло;русый, и тот же прямой нос, тот же упрямый подбородок, тот же взгляд исподлобья, будто сразу видит, где правда, а где кривда. Оттого любители почесать языком поговаривали, что дед не чурался древнего обычая снохачества. Так ли это, никто не знал, да и не решались спрашивать впрямую: Пантелей мог и взглядом осадить так, что язык прилипал к нёбу.
Но родился Петька в день, который вся страна считала великим, — только тут была загвоздка: в метрической книге дьякон Никифор безукоризненно записал дату как 25 октября 1917 года по старому стилю (а по;новому выходило как раз 7 ноября). Для семьи этот день стал своим, особым праздником: не столько революцию отмечали, сколько Петькино рождение, и в доме всегда в этот день пекли пироги и ставили на стол мёд.
Так сложилось, что Гражданская война для деда Пантелея не была гражданской. Не пришлось ему идти против брата или даже соседа: уж больно дружное село было, и люди старались держаться вместе, чтобы не пропасть поодиночке.
Против иностранных интервентов дед воевал люто и долго. Патрули, действовавшие под эгидой французского генерала Жанена, шныряли повсюду. В них были и французы, и поляки, и латыши, и румыны. Они не столько сражались с красными, сколько хозяйничали по своему разумению. Они проверяли обозы, забирали лошадей, требовали муку и сено, а иной раз и вовсе устраивали обыски под предлогом поиска оружия.
Дед знал повадки врагов. Он видел, как на станции Новониколаевска французские офицеры договаривались с польскими унтерами о совместных рейдах. Он наблюдал как румынский легион охранял железную дорогу, выставляя засады на просёлках.
Если можно было договориться, дед договаривался что бы избежать конфликта.  А если не получалось, то бил интервентов без жалости.
Американских интервентов из корпуса «Сибирь» дед возненавидел особо. Под началом генерал;майора Уильяма Грейвса этот корпус формально держался политики нейтралитета, однако на местах отдельные патрули действовали жёстко и по собственному произволу.
Пришли они внезапно, когда дед с сыновьями отбивали у поляков обоз с мукой — те не уважали ни Россию, ни её хлеб, и Пантелей решил, что так оставлять нельзя.

Американцы застали в доме раненого отца, мать Петра и бабушку. Осмотрели избу не спеша, по;хозяйски: перевернули сундуки, проверили углы, нашли у отца трёхлинейку, синяк под мышкой и мозоль на пальце — это стало доказательством вины.
Вывели за угол усадьбы и расстреляли без суда и следствия на глазах у жены с младенцем Петром на руках. Мать до последнего боролась за жизнь сына; ему всего 22 года было. Бросилась на офицера и оцарапала ему щёку от уха до подбородка. Забили её американцы насмерть прикладами винтовок. Коней увели, усадьбу подожгли, оставили лишь молодую вдову с младенцем на руках. Односельчане приютили её, не оставили в беде, дав кров и еду.
А когда вернулся дед с сыновьями, он не стал лить слёз и клясть судьбу. Он расспросил сноху о налётчиках, узнал о приметной царапине. Молча осмотрел пепелище, потом поднял глаза на сыновей и коротко сказал: «По следу». И они пошли.
Преследовали американских убийц, долго. По дороге видели многое. Как чехословацкие эшелоны везли награбленное, а польские кавалеристы сгоняли крестьян на погрузку, то как румынские солдаты стояли на блокпостах, проверяя каждую подводу. Дед настойчиво и деликатно шел по следу тех, кто сжёг его дом и убил сына.
Однажды удача им улыбнулась. На перегоне между двумя разъездами патруль AEF Siberia остановился у ручья: солдаты спешились, поили лошадей, кто;то стягивал сапоги, кто;то курил, будто и не было вокруг войны.
Пантелей, занял удачную позицию в зарослях ивняка у старого брода.
После чего дождался, когда солнце уйдёт за гребень холма и длинные тени скроют его движение.  Он знал эту местность как свои пять пальцев. 
Приклад привычно лёг в плечо, мушка легла на фигуру офицера, отдававшего распоряжения у повозки. Того самого офицера с хорошо заметной царапиной от уха на всю щёку. Рядом стояли трое рядовых: один держал поводья, второй наклонился к вещмешку, третий курил. Пантелей не торопился: каждому сыну он указал цель. Сигналом к стрельбе должен был стать его выстрел.
Выстрел прозвучал сухо, почти буднично, в гулком пространстве между холмами.
Тут же слитно выстрелили сыновья, затем каждый дослал следующий патрон и продолжили обстрел возмездия беглым огнём.
Офицер качнулся, но, не успев упасть, получил вторую пулю от деда. Каждый солдат, в которого целились сыновья, тоже получил своё. «За жену, за сына, за всё!» — сказал Пантелей.
После того как каждый отстрелял свои 5 патронов, дед дал сигнал к отступлению.
Сыновья метнулись к оврагу, по которому тропа уводила в старую вырубку. Позади уже кричали, хлопали выстрелы, пули щёлкали по камням, но они уже были вне прицельной зоны. Привязанные лошади ждали у поваленной лиственницы, где тропа раздваивалась.
Они ушли лихо, по старой охотничьей привычке, сначала по ручью, чтобы сбить собак, потом по каменистой гряде, где не оставалось следов, и только когда солнце село и небо затянуло серой мглой, позволили себе остановиться и перевести дух. Пантелей не радовался и не хмурился — он просто кивнул сыновьям: это им за всё.
\\\\\\\\
В тридцать девятом на службу призвали среднего сына. Он писал домой короткими строчками: «Всё в порядке, кормят хорошо, степь широка». А потом письма оборвались. Пришла похоронка «Погиб при исполнении воинского долга в районе реки Халхин;Гол». Пантелей эту бумагу не показывал никому.
Третий сын ушёл на финскую войну. Там, в заснеженных лесах, он пропал без вести.  Похоронка, так и не пришла. Нет точного места могилы — «Считается пропавшим без вести».
Но Пантелей всё равно в большие праздники ставил помянуть его тарелку на стол.
Младший погиб в битве за Москву. Он успел написать одно письмо: «Мы стоим. Тут холодно, но оборону держим». Письмо пришло уже после похоронки. Пантелей сложил листок, спрятал за икону и больше не доставал.
Так остался Пётр — последний, самый похожий на деда.