Сосед

рассказ

У нас была небольшая квартира, расположенная на втором этаже. Я не могу сказать, остались ли эти двухэтажные дома ещё с советских времён или же они были построены позже, но то, что это был двухэтажный дом, построенный недалеко от районного центра и не похожий на другие дома Мургапа, — это точно. Вообще, дома в Мургапе не многоэтажные, здесь нет четырёхэтажных или двенадцатиэтажных домов, как в городе Мары. Думаю, что имеющиеся в Мургапе двухэтажные дома являются одним из признаков того, что это районный центр. Вот в таком доме, несмотря на то, что его фасад со временем поблек и после этого несколько раз проводились ремонтные работы, так и не удалось избавиться от его прежней старости, мы проживали раньше. Это был один из тех  двухэтажных домов, которые были не совсем типичны для нашей улицы. Когда я была маленькой, мама переехала туда, и я очень расстроилась из-за этого. Расстроило меня не то, что нам снова предстояло жить в двухэтажном доме, потому что и прежнее наше место жительства, и то, где нам предстояло жить, были такими же, словно жители, которым не достаёт места на земле, мы должны были оторвать ноги от земли и жить там. Расстроило меня то, что дом моей бабушки находился далеко от нашего следующего места жительства. Каждый день ездить туда было бы делом. Хотя я столько просила маму не переезжать, она всё равно стояла на своём. Мы погрузили все наши вещи в небольшой «КАМАЗ» и уехали, подняв пыль. Только одна из наших соседок расстроилась и заплакала из-за нашего переезда. Я думала, что все наши соседи любят мою маму, которая казалась простой и тихой, о которой говорили: «Не имеет дела до сплетен». Но я помню только то, что одна наша соседка перед прощанием протянула мне кефир. Вероятно, для соседей переезд казался обычным, таким, как и должно быть, делом. Возможно, они и сами привыкли переезжать и не считали нужным плакать. А, может быть, они не догадались, что я обращу внимание на эти вещи. Как бы то ни было, то, что событие, которое было для меня очень серьёзным, другие встречали холодно и безразлично только потому, что были старше, ранило моё сердце, породило в моей душе обиду. Потому что в моих художественных фильмах такого ведь не бывало. Там, если главный герой куда-нибудь переезжал, остальные плакали, расстраивались. И таким образом всё происходило так, как и должно было происходить. А в моей жизни так не произошло. Оказывается, в жизни вообще так не бывает. Я поняла это только теперь, после того как много раз провожала многих соседей и встречала многих из них. Теперь я знаю, что ушедших провожают молча и грустно.
Привыкнуть к нашему новому жилому дому мне было трудно. Мама знала, что я тяжело принимаю изменения в жизни (даже несмотря на то, что это были хорошие изменения, заканчивающиеся в мою пользу). То, что я перестала танцевать индийские танцы, не поражала соседей своими стихами, которые читала, крича, меньше дралась с младшим братом, вообще то, что я перестала быть похожей на саму себя, со временем стало беспокоить её.
Чтобы поднять мне настроение, мама стала приглашать домой, ко мне, соседских девочек. Я же, конечно, не поняла, что эти девочки, родившиеся и жившие там, заносчиво ведшие себя перед новыми жильцами, словно они были хозяевами того места, на самом деле были такими же девочками, как и я, не полюбила их и даже не смогла с ними поладить. Так я и прожила несколько месяцев в одиночестве среди нашего нового места жительства. Потом, как само собой разумеющееся, я привыкла и, входя и выходя из нового дома, воспитала в себе привычки, не соответствующие его устройству и природе. Я стала высовывать из окна только голову и наблюдать за происходящим вокруг, злиться на петухов и других животных соседей, а иногда смеяться в ответ на приветствие азербайджанской женщины с выпученными глазами, у которой неожиданно случались обмороки. Правильными эти поступки были или нет, неважно. Потому что для нашего маленького «Двухэтажного» общества, где разговоры о дидактике часто повторялись и за дисциплиной строго следили, я была существом, воспитанным слишком свободно. Даже моя мама всю свою жизнь удивлялась тому, откуда я такая упрямая и непокорная. Но, как человек, хорошо меня знавший, она меня прощала, потому что знала, что мои поступки, которые внешне казались неправильными, возникали из-за моей любви к нашему соседу со всеми его животными и из-за избытка моей нежности к выпученным глазам азербайджанской женщины.
Картина из романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества», где Хосе Аркадио Буэндиа, прислонившись к стене и ожидая расстрела, вспоминает, что на самом деле любил своих родственников, которых ненавидел больше всего на свете, каждый вечер утешала меня в нашем доме, стены которого сжимались и давили всё сильнее. Потому что эта картина была мне очень знакома...
Так можно сказать, что процесс привыкания к новому дому сформировался сам собой. Но главное, о чём я хочу сказать, — не то, что я начала принимать преимущества и недостатки нашего нового дома так же, как и другие члены семьи. Спустя два года меня пригласили в наш прежний дом. Пригласила меня Нязик гелнеже (невестка)— не очень-то хорошо ладившая со мной, по прозвищу «кислый лимон» (это прозвище я ей дала), смуглая, с грубым видом, но лицо казалось более культурным, чем она сама. В один прекрасный день я решила ответить на её приглашение и попросить у мамы разрешения:
— Нязик гелнеже пригласила меня в наш прежний дом, я хочу сходить туда с ней увидеться.
Мама, занятая приготовлением еды, с удивлением посмотрела мне в лицо:
— Нязик гелнеже? Тебя? — Сказав это, мама бросила в миску с водой ещё не до конца очищенную картошку.
— Да, меня. А что? — сказала я, ничего не подозревая, словно не я, а мама ненавидела Нязик гелнеже. Мои глаза тоже были на не до конца очищенной картошке. Если мама начнёт задавать свои надоедливые вопросы, я хотела отвлечь её картошкой.
— Кто тебе это сказал?
— На базаре её дочь Бильбиль сказала, когда я гуляла.
 Мама, не произнеся ни слова, бросила в миску с водой вторую картошку, потом, заметив первую, снова принялась её чистить. А я сделала вид, что «Молчание — знак согласия», и стала готовиться к уходу.
Не только маме, но и мне это приглашение Нязик гелнеже казалось странным. Можно было бы подумать, что это день рождения или какое-нибудь подобное событие, но ведь даже когда мы жили по соседству, она никогда специально меня не приглашала. Я совершенно не верила, что она когда-нибудь могла меня полюбить — меня, которая не давала спокойно разжечь огонь жившим там соседям, не давала покоя животным, зимой заставляла других детей ходить босиком, была источником всех бед. Если бы, предположим, это было что-то серьёзное, она пришла бы специально к нам, а не поручила бы дочери передать: «Когда встретитесь, скажешь». Значит, это не должно было быть таким уж необходимым приглашением, но я всё равно должна была пойти и посмотреть. Даже если забудешь прежний дом, соседей-то забывать не следует.
С этими мыслями я вышла на дорогу. Мне казалось, что дорога, по которой я шла, тоже стала старше, чем прежде. Всё было окутано строгостью нашего прежнего дома, его прочностью, его особенной манерой стоять, атмосферой, создающей в сердцах близость к другим. Пока я крутила воспоминания в голове и вместо них «проращивала» новые мысли, я посмотрела на дверь нашего прежнего дома. По дороге мне казалось, что, как только я посмотрю на дверь, мне тут же вспомнится очень многое, связанное с моей прежней жизнью, но, наоборот, оказывается, больше всего я вспомнила именно по дороге. Мои сентиментальные представления, словно обиженные на меня, куда-то мгновенно улетучились. А я с присущей взрослым строгостью глубоко вздохнула и постучала в дверь соседки Нязик гелнеже.
Не успела я постучать, как она, совершенно не изменившаяся с прежних времён, высунула из двери своё высокое, худое тело.
— А, Бахар, это ты? Заходи, проходи, — сказала она и пригласила меня на веранду, куда солнечный свет попадал через окно, а если солнце не светило, то другой свет она видела только по вечерам.
А я, бормоча: «Хорошо, слава Богу. Как вы?», старалась снять обувь как можно культурнее. Пока я пыталась совершать поступки, которые никогда в жизни не совершала, в этом промежутке меня даже разобрал смех. Потому что я много раз слышала, как дети Нязик гелнеже, снимая обувь прямо у входа, как я, бросали её, а она кричала: «Вы тоже хотите быть такими неаккуратными, как Бахар?» Но тогда я не думала, что она была права. У нас этим вещам не придавали такого уж большого значения. Говорили: «Ну, ребёнок же, когда придёт время, сам поймёт», — и на этом всё.
Пока Нязик гелнеже была занята тем, что ставила чай, она спрашивала о моём самочувствии. А я, желая показать, что стала старше, отвечала на её вопросы определённо, но точно. Я отвечала прямо как обвиняемая отвечает перед следователем, и её прежняя, совершенно не изменившаяся, темная комната всегда казалась мне тюрьмой. Тем более что я была очень любопытным и увлечённым человеком и пришла сюда добровольно. Где-то между этим мне запомнилось и её удивлённое лицо, когда она смотрела на мои серьёзные ответы, словно говоря: «Неужели это та самая Бахар?»
— Как ваш новый дом, привыкли? — спросила она теперь одно за другим о нашем доме. А я сочла унизительным сказать ей, что мы с трудом привыкли к нашему новому дому, и солгала:
— Наш новый дом очень хороший, — и, сама воодушевившись своей ложью, продолжила:
— Я сразу же нашла себе подругу.
Затем, словно желая подтвердить правдивость своих слов, я назвала имена девочек, с которыми ни разу вместе не играла, но которых знала внешне:
— Гюльшат, Зёхре, Эджещ...
Нязик гелнеже перебила меня с гордой интонацией:
— Машаллах, ты, оказывается, совсем умницей стала.
Если бы это было в другое время, я сказала бы, чтобы задеть её: «Потому что теперь наши соседи хорошие». Но, поскольку рядом с ней я выглядела умнее, чем прежде, я промолчала. Я ни капельки не испытывала угрызений совести из-за того, что обманывала её. Однажды я услышала из разговора взрослых фразу, сказанную в шутку: «С того дня, как научился обманывать, знай, что ты вырос». Хотя они говорили это в шутку, это было похоже на правду, вложенную в шутку. По крайней мере именно в тот момент мне это показалось именно так.
— Я позвала тебя, чтобы отдать то, что ты оставила, — сказала она, поставила передо мной чайник с чаем, а затем поспешно ушла в другую комнату.
Через мгновение, словно отвечая на мою мысль о том, что же я могла оставить у неё, она стояла, держа в руках мою оставленную вещь, подобно тому, как французские повара торжественно выносят на подносе блюда высокопоставленным господам. Я застыла от изумления. Вещь, которую она держала в руках, была мне очень дорога. Это был венок из цветов, сделанный из меди и алюминия, который папа подарил мне, когда я была ребёнком, и сплетённый из красных, жёлтых и зелёных ниток. Красными и жёлтыми нитками были вышиты цветы, а зелёными — листья. Он был сделан настолько искусно, что снаружи его с трудом можно было отличить от настоящего цветка.
Хотя я очень любила этот подарок, из-за детской беспечности мне не удалось сохранить его первоначальный вид. К тому же теперь он, ещё сильнее помятый, с перепутавшимися стеблями цветов, в руках Нязик гелнеже выглядел обиженным и ещё более беззащитным. Я вскочила со своего места, словно увидела старого родственника. С жалостью Нязик гелнеже сказала:
— Я знала, что ты любишь эту вещицу, а потом ты, наверное, оставила её, когда играла внизу, в кладовке, Бильбиль нашла её там. А я взяла и сохранила её, — сказала она.
Я уже давно забыла о том, что подаренный мне цветочный венок вообще существует на свете. Действительно, наверное, я забыла его, когда мы играли в кладовке. Несмотря на то, что прошло два года, Бильбиль случайно нашла его. Можно было бы выбросить его вместе с другими ненужными вещами, пропитанными пылью, но Нязик гелнеже так не поступила. Наверное, она не забыла, как я радовалась этому подарку и ходила по соседям, показывая его каждому. Почему-то в тот момент мне стало как-то неловко перед ней. Мне было стыдно, когда я вспомнила, что никогда её не любила. Впервые я сочла настоящей своей соседкой эту женщину, которая не выбросила эту маленькую вещь, дорогую мне, и посчитала своим долгом передать её мне. Теперь неважно, что мы больше не живём рядом с ней, она всё равно останется моей соседкой. Не оттого ли возникает то священное понимание, которое объединяет людей, что их дома находятся близко друг к другу, а оттого, что они понимают, в чём заключается то, что необходимо?
Я с благодарностью посмотрела на Нязик гелнеже:
— Спасибо, Нязик гелнеже! Пусть Бог вас благословит.
Она, продолжая смотреть на меня, впервые кивнула с чувством удовлетворения.
— Покажешь своим подругам. Хоть немного и староват, эта вещь ещё многих удивит. Я и мужу сказала: «Надо бы подарить детям что-нибудь такое». А пока ещё ничего не сделано, — сказала она и как-то нехотя улыбнулась. Было очевидно, что она пыталась похвалить цветочный венок.
Я посчитала лишним продолжать этот разговор и стала вставать. Уже собираясь выйти за дверь, я поспешно надела обувь и сказала:
— Нязик гелнеже, я очень трудно привыкла к новому дому.
Я хотела что-то понять по её лицу. Она немного подняла брови и одобрительно кивнула.
— И обувь ты надеваешь так же, как раньше.
Из её слов я поняла что-то вроде: «Даже если ты не сказала, я уже поняла, что ты осталась прежней».
— Мне тоже было трудно привыкнуть к тому, что вас нет. Я даже не знала, на кого мне теперь злиться, — улыбнулась она.
Я вышла за дверь и, обернувшись ещё раз к Нязик гелнеже, которая смотрела мне вслед, сказала:
— И подруг у меня тоже нет, — а затем, словно показывая ей маленький цветочный венок, который казался забытым лишь для того, чтобы открыть мне всю правду о Нязик гелнеже, сказала:
— Зато есть цветы, — и улыбнулась.