Над прелестью во лжи

Этот отрывок родился, как и многие другие в последнее время, благодаря прямым подсказкам святых отцов, коих  они оставили нам в неисчислимом множестве. Вот только с восприятием и пониманием у нас трудно. Упрямые мы, слишком крепко вцепленные в самих себя,  в свое, слишком доверяем своим сиюминутным, и всегодно-всежизненным пониманиям, установкам и вИдениям. А ведь отцы не зря предупреждали, что не стоит  так доверять себе - все в нас испорчено и перепорчено, и страшно отравлено самостью-гордыней, а следовательно, искажено.

Недоверие себе - по святым отцам - драгоценная, богословски "железно" обоснованная, духовная добродетель, которая с места в карьер не образуется у новоиспеченного прихожанина по мановению волшебной палочки. Все тот же искус нужен. Недоверие себе обретается в лютой борьбе с самим собой, не днями, но многими годами, десятилетиями  ошибок-падений-покаяний- прозрений, многими опытами в океане испытаний, искушающих наше подлинное, а не самосочиненное (Достоевский) "я", нашу внутреннюю подлинную, а не подделанную "под"  предрасположенность видеть, познавать, слышать  и ПРИНИМАТЬ с мужеством правду о своих неправдах,  о своей лжи и безконечных самообольщениях, мол, да нет, я не таков...

Как проверять себя на присутствие этих злокачественностей в своем душевном нутре, отцы тоже учили. Вот "простой" совет прп. батюшки Серафима Саровского: "Как узнать, что человек в прелести? Попробуйте задеть за живое день и ночь молящегося человека – если он сразу вспыхнет, обидится, начнет нервничать, значит, он в прелести...". 

Безошибочный прием! Только  надо его прежде к себе применить, а как, мол, я сам  слышу и реагирую на замечания, укоризны и т.п.?  Не на публику, а в тайнике сердца?
А дальше - по рецепту, прописанному прп. Серафимом. Только не врать себе и не самооправдываться: тот, дескать, был не прав, а я - прав и мои резоны правы, и т.д. и т. п.

Наш духовник, приснопоминаемый владыка-старец, помню,  также советовал одному монаху "при должности", не умевшему  распознавать, кто к нему на работу нанимается: "А ты его поприжми как следует, тут-то все "прелести" и вылезут наружу..."

Святитель Игнатий (Брянчанинов) оставил замечательное определение "прелести" (спасибо за напоминание этого суждения  моему другу): "Прелесть есть повреждение естества человеческого ложью. Прелесть есть состояние всех человеков, без исключения, произведенное падением праотцев наших. Все мы – в прелести. Знание этого есть величайшее предохранение от прелести. Величайшая прелесть – признавать себя свободным от прелести. Все мы обмануты, все обольщены, все находимся в ложном состоянии, нуждаемся в освобождении истиною. Истина есть Господь наш Иисус Христос…"

У святителя Игнатия первое и главное определение, всеохватный синоним прелести - ложь. Но ложь ведь разная бывает. Например, прибавил или убавил себе годков, наговорил неправды на кого-то, умолчал о правде, а то и нахвалил себя прилюдно... Правда, в последнем случае ложь была половинчатая: сама похвальба не соответствовала истинному положению дел, а тот порыв хвалящегося - вот он-то и отражал правду о духовном нездравии человека под названием духовная слепота и глухота.
.....................................................
Много лет - почти уже сорок - тому назад, случилась в нашем семействе беда: только что народившийся здоровым долгожданный младенец сразу  же подхватил тяжелую инфекцию.  Состояние его было крайне тяжелым. Он, маленький, боролся, но врач сказала, что если через несколько дней, такого-то числа малыш не откроет глазки, - его не станет.

Что было делать... Только молитва. Но что там за молитвенник был в наличии - одна фикция. Правда, имелись книги: канонник и октоих. Начал тот фиктивный молитвенник читать каноны Божией Матери. С сердцем, конечно, с горем своим, со слезами... Шли часы, отбывались сутки, каноны сменялись акафистами, но сердце молящегося чувствовало, что пред ним -  некая незримая стена.  Неужели все так безнадежно?! Но читающий не сдавался. То стоя, то на коленях, с небольшими перерывами, да и те с горемычными думами...

Вот одни сутки прошли, вторые, - а из больницы ничего утешительного не сообщалось.
Помню, как начало наваливаться тогда отчаяние - тут и усталость, и надрыв сказались, и вот это мертвящее ощущение тупика - но в самом конце вторых суток незримо, нежданно-негаданно откуда-то что-то вдруг пришло, что-то  коснулось, ударило (или  озарило, как героя Достоевского в "Сне смешного человека": "Я видел истину, — не то что изобрел умом, а видел, видел…"), - и  раскрылись врата сердца, и хлынули слезы, новые, другие, и все вообще стало другим. И, кажется, что и врата Неба приоткрылись...

И пошли в ход другие молитвы и каноны - покаянные, на разрыв сердца - от восставшей теперь во весь свой гигантский рост, а не просто всегда знаемой умом каким-то образом (возможно, через отвергаемый шепот совести), но теперь признанной, осознанной и полностью принятой уже перед Богом и Матерью Божией,  - своей вины.

"Вы и убили-с..." Ты и есть убивец. И родители, и близкие, и прежде всех - ты, ты, ты..."

Это была с таким трудом, наконец, принятая правда приговора и казни, и для всех, но больше всех - для  того молитвенника. Словно те сутки, и другие кто-то непрерывно пытался, невзирая на его "благочестивые" молитвословия и коленопреклонения, вытягивать из его сердца это страшное признание. Без наркоза. Чем не пытка? И отчетливое понимание, что без этой пытки выбить из этого молитвенника такую полноту признания никто бы не смог.

...А ведь за всеми этими событиями стояла всего лишь самая обычная, обыденная, хотя и осложненная скорбями и бедами, но все же такая же, как у многих, семейная жизнь.

Молящийся "канонами" вряд ли сознавал, что с ним произошло, что свершилось, но только он уже чуть ли не уготовился  принять не только приговор, но и страшную потерю - "казнь". И  даже пробовал думать как-то жить  дальше - то есть, смиряясь не только с бездной горя, но и с самим Божиим судом над ним самим.

Так подошел назначенный врачом роковой порубежный день. Никто не мог решиться взять трубку и позвонить в больницу. Но нашелся там все же крепкий человек, набравший номер... Пауза была нестерпимой. И вдруг большой, сильный, в солидном возрасте мужчина зарыдал, брызжа слезами... "Малыш открыл глазки."
....................................................
Настоящая молитва есть предстояние перед Богом с отчаянной борьбой с непрестанной ложью в самом себе, в том числе и в первую очередь в  молитве... Только там, в молитвенном самораспятии пред Оком Божиим человек способен начать подлинно меняться и  обретать духовную чистоту, по каплям, по атомам, по клеткам изгоняя свою услышанную ложь. Тогда только то, что ныне приходится часто читать и справа, и слева, как пишут многие верующие про свои "хорошо удавшиеся" молитвы и молитвенные состояния, - не может уже обмануть. И вот почему. Если принимать определение святителя Игнатия, то таковые самопризнания, типа: "Я никогда так хорошо не молился!" - являются сигналом,  сиреной, воющей о присутствии и действии той самой лжи, которую бедный человек в себе не слышит. А она пёром прёт, каким бы "правильным", понятным и основательным ни был бы толчок (повод) к молитве.
 
Только в молитве должно происходить это страшное и спасительное преображение человека, отдирающего с кровью прелесть-ложь со своего сердца в лучах Божественного Света, где не только окаменелости и скалы греха, но и каждая пылинка кричит о себе, визгливо киксует, как та фальшивая валторна в хорошем оркестре.
 
Не слышим свою ложь в молитве - плохо дело и грош цена всем нашим ошущениям. И тем более последующим публичным самовосхвалениям.

Поскольку же все мы в прелести (во лжи), то точно распознать ее вокруг нам трудно. То, что делается вовне, мы начинаем чуять и распознавать лишь по мере и по силе возрастания нашей собственной брани с своей же собственной ложью в молитве.

В чем же суть и природа этой лжи-прелести, и какова та почва, в которой размножается она в человеках? Разве не в самообольстительном упрямом доверии себе?

©Иллюстрация: Екатерина Кожухова