Солнце на босых ступнях. Гл. 13 Гоооол! и а-ча, а

Глава 13. «ГООООЛ!» и а-ча, а-ча, а-ча!

Летний кинотеатр был сердцем нашего посёлка. Глухая стена кинобудки одновременно служила частью забора райкома. А чуть поодаль стоял навес для машин, который мы все называли просто беседкой. Он плотно подступал к территории кино, поэтому вопрос билетов перед нами никогда не стоял: мы залезали либо на плоскую крышу этой самой беседки, реже — прямо на кинобудку и, развалившись наверху, смотрели фильмы. Самыми отчаянными считались те, кто взбирался на верхушки остроконечных кипарисов. При сильном ветре туда никто не лез, зато, когда налетал лёгкий ветерок, сидеть там было одно удовольствие: он приятно обдувал разгорячённые лица. Но всё равно это было рискованно. Мы слышали, как сухо похрустывают ветки прямо под нашей попой — не столько от ветра, сколько от того, что мы ёрзали, пытаясь устроиться поудобнее. Обустраивались мы на этой высоте с настоящим бакинским комфортом. В карманах шуршали кулёчки с семечками или сушёной пастилой из алчи, а кто-то даже приносил с собой старую подушечку — чтобы не кололо копчик от жёсткой крыши. Под нами расстилалась живая карта вечернего посёлка.

При этом мы старались вести себя тише воды, ниже травы: на крыше кинобудки могли получить от киномеханика по шапке, а на райкомовской беседке — от сторожа. Индийское кино в Баку — это было самое любимое, почти священное действо. Зрители в зале так бурно реагировали на перипетии сюжета, что их коллективные вздохи, всхлипывания при прощании героев и громкие возгласы восторга доносились до наших домов. Ведь к нашим баракам были пристроены маленькие личные участки земли, и всё лето мы чаёвничали под самодельными виноградными навесами именно под аккомпанемент этого далёкого, но такого родного а-ча, а-ча, а-ча!

Впрочем, существовали места и для одиночек-зрителей. Если встать вплотную к райкомовскому забору, был виден ровно верх кадра — по грудь актёрам. На тротуаре или у подножия кладки смотреть было нечего: камни плюс чужие ноги оставляли только звук. Поэтому главным местом паломничества становился сам каменный забор. Стоя босиком на его широких тёплых камнях, можно было увидеть уже больше половины экрана — почти по пояс героям.

А абсолютной вершиной мастерства считались декоративные башенки, которыми забор украшали через равные промежутки. Правда, сесть на них по-человечески было невозможно. Это были массивные каменные тумбы с широким основанием, которые кверху сужались четырьмя пологими скатами, увенчанные маленькой остроконечной макушкой. Приходилось балансировать на этом тесном пятачке, раскинув руки словно крылья. При каждом драматическом диалоге пальцы сами впивались в известняк, потому что держаться там было абсолютно не за что. Любой порыв ветра или резкий поворот сюжета грозил падением прямо на голый асфальт — как с внутренней стороны двора, так и с внешней, уличной.

Но настоящим хозяином наших открытых летних вечеров всё-таки был футбол. Бывали такие дни, когда наш шумный, вечно галдящий двор буквально вымирал. Это могло означать только одно: играет «Нефтчи». Время словно останавливалось — двор пустел по мановению ока. Бакинский футбол — это была религия нашего двора, объединявшая всех от мала до велика. Двери в квартиры летом всегда были открыты настежь, их прикрывали лишь лёгкие марлевые занавесочки от мух и комаров, лениво колыхавшиеся на слабом сквозняке. Слышимость при этом была поразительной. Чёрно-белый телевизор выставлялся прямо на подоконник, чтобы звук разносился дальше.

Стоило нападающему «Нефтчи» Казбеку Туаеву мазануть по воротам с убойной позиции или судье — не назначить очевидный пенальти, как все квартиры разом издавали один многоголосый стон. Этот единый вздох разочарования взлетал над двором, пугая голубей на сарае, и на секунду воцарялась такая тишина, что было слышно, как у ванючки стрекочет кузнечик.

Но если мяч со звоном влетал в сетку, весь двор сотрясало долгое, пронзительное и бесконечное раскатистое «ГОООООЛ!»... Этот звук выплёскивался из открытых окон, ударялся о побелённые стены домов, гулял эхом от двора ко двору и возвращался обратно густым рокотом. В эти секунды мы выбегали во двор или высовывались чуть ли не по пояс из своих окон, размахивая руками так, будто могли оттуда дотянуться до центрального стадиона и помочь любимому форварду. Старики вскакивали с табуреток — роняя чётки, женщины бросали замешивать тесто для вечернего ужина, а мы, дети, прыгали на пружинных кроватях в такт ликованию взрослых.
Казалось, что этот крик способен сбить созревший хартут с деревьев в райсовете. От этого рокота вибрировали стёкла в рассохшихся старых рамах. В такие вечера наши бараки напоминали тот самый летний кинотеатр, только теперь экраном был весь двор, а звуковой дорожкой — не вздыхающий зал, а мы сами. После финального свистка жизнь ещё долго не могла войти в привычную колею: обсуждали спорные моменты, хвалили вратаря и ругали оборону, пока кто-нибудь не спохватывался, что ужин безнадёжно пригорел.

У нас не было замков ни на квартирах, и уж тем более на калитках. Если мы уходили в магазин или бежали к соседке за солью, то на дверях всё так же беззащитно колыхались марлевые занавесочки. И при этом я совершенно не помню случаев воровства.
Мы жили в мире, где слово «свои» было крепче любого железа. Эта привычка жить с распахнутым пространством осталась со мной навсегда. Даже сейчас, когда дочка мягко журит меня за незапертую дверь в московской квартире, я лишь виновато улыбаюсь в ответ. Наверное, это просто в подкорке — память о тех дворах, где стены были сложены из тёплого камня, а весь мир казался бесконечным полем одуванчиков.

* * *

День, когда железные станки оказались больше неба, а первая настоящая работа закончилась обожженными пальцами и гордостью, которую не купишь ни за какие деньги.