Солнце на босых ступнях. Гл. 16 Гооооол!

Команда "Нефтчи" (Баку) - бронзовый призер чемпионата СССР 1966 года.

* * *

Глава 16. «Гооооол!» 

Футбол шестидесятых в Баку — праздник, особая атмосфера энтузиазма, гордости. Первая лига — гордость всех бакинцев. Футбол — повелитель страны. Для многих мальчишек — на многие;многие годы. Дни, когда наш шумный, вечно галдящий двор вымирал, означало только одно: играет «Нефтчи». Бакинский футбол — это религия, объединявшая всех от мала до велика.

Обычная девчонка, приехавшая изо Львова в Баку, я не могла знать про знаменитую победу над Турцией или какие;то там турнирные таблицы. Я оказалась наблюдателем. Той самой песчинкой, волей судеб оказавшейся в гуще событий — преданности футболу. «Нефтчи» — футбол. Футбол — «Нефтчи». Тогда это было равнозначно.

С началом трансляции на наших верандах появлялись пузатые радиоприёмники. Старый, добрый «Рекорд» — родители везли его через полстраны. Подкручивая массивную чёрную ручку громкости приёмника, все и каждый по отдельности пытались поймать ускользающую волну трансляции. Плавающий чуть металлический голос комментатора царапал слух, прорываясь сквозь треск помех… Волна неожиданно срывалась, уступая место сплошному шипению. Стоило звякнуть кастрюлей — и ты ловил испепеляющий взгляд. Казалось, даже кошки и дворовые псы замолкали, боясь спугнуть этот священный хрип.

Телевизоры — в те годы большая редкость. Вещица из другого, почти сказочного мира. Священный ритуал ничуть не изменился: чёрно;белый телевизор выставляли прямо на подоконник. Чаще — под навес. Или, как у нас говорили, на веранду. Самодельные пристройки из подручных средств — рейки из ремстройконторы. По вечерам здесь пили чай, наслаждаясь вечерней прохладой, футбольным матчем или звуками индийского кино, доносившимися из летнего кинотеатра.

Двери квартир всегда были распахнуты настежь. Лёгкие марлевые занавесочки, подрагивающие на сквозняке, служили сомнительной защитой от мух и комаров, зато слышимость была — за «тысячу» километров. Звуки рвались наружу со скоростью ракеты, наполняя собой весь двор.

В этот вечер умолкали мугамы. Наш двор, вечно звучащий тягучими, бесконечными восточными напевами, наполнялся хриплым, металлическим голосом комментатора, доносившимся почти из каждой веранды, и возгласами болельщиков, с трепетом следивших за ходом игры.

Телевизор на подоконнике гудел, экран слегка рябил, картинка то и дело уходила в полосы — никого это не смущало. Главное — слышно каждое слово комментатора, и этого хватало, чтобы весь двор дышал матчем. Даже те, кто не следил за счётом, каким;то чудом улавливали ритм матча: замирали у приоткрытой двери или застывали посреди двора с пустым ведром в руке. Стоило комментатору выдохнуть: «Опасный момент…», как во дворах повисала звенящая тишина, словно волна, замерев на гребне, готовая к прыжку.

Начинался матч. Семиглазов держал мяч у штрафной, словно не хотел его отпускать, и весь наш двор затаил дыхание. Даже те, кто только что мешал тесто, застыли с деревянной лопаткой в руке. Он не торопился — и от этой неторопливости становилось жарко. Короткий, точный удар — и мяч перелетел к партнёру. Тот принял его на грудь, чуть придержал. В эту секунду во дворе повисла тишина. Мяч снова вернулся к Семиглазову. Он не бил — искал того, кому можно передать мяч. И нашёл. Когда партнёр принял его, во дворе кто-то тихо, но очень уверенно выдохнул: «Вот так… Давай, давай». Короткий пас, мяч лёг в ногу Казбека Туаева, как ключ в замок. Стоило ему со звоном влететь в сетку противника, двор взрывался раскатистым «ГООООООЛ!».

Мощь звука заставляла вибрировать не только стёкла, но и сам воздух в лёгких. Она выплёскивалась из открытых окон, ударялась о стены домов, гуляла эхом от двора ко двору и возвращалась обратно густым рокотом. В эти секунды мы выбегали во двор или высовывались чуть ли не по пояс из своих окон, размахивая руками так, будто могли оттуда дотянуться до центрального стадиона и помочь любимому форварду. Старики вскакивали с табуреток — роняя чётки, женщины бросали замешивать тесто для вечернего ужина, а мы, дети, прыгали на панцирных сетках в такт ликованию взрослых. Казалось, от этого крика осыпался спелый хартут и закладывало уши.

И только мой папа, перекрикивая восторженный гул, спокойно и веско бросал в сторону телевизора: «Смотри, как подаёт, Лобановский!» Папа «болел» за «Динамо» Киев. Для него футбол был не просто игрой, а вопросом стиля. Сердце его принадлежало киевлянам с их «веерным» нападением и железной тактикой.

Стоило нападающему мазануть по воротам с выгодной позиции или судье не назначить очевидный пенальти, как двор замирал. И вдруг где;то наверху, у трансформаторной будки, кто;то нервно щёлкнул зажигалкой. Этот щелчок, словно флажок, давал отмашку, и единый вздох разочарования — «Аааааах» — взлетал над двором, пугая голубей на сарае у Эйбатовых. Он летел куда;то ввысь. Срывался и падал.

И вдруг стало слышно, как дрожит воздух. Сквозь эту оглушительную пустоту пробивался едва уловимый стрекот кузнечика у бассейна. Уличный кот, гнавший консервную банку, неожиданно замирает, присев на задние лапы.

А мы в это время сидели на краю нашего старого бассейна — прямо под раскидистой кроной «вонючки» — и слушали, как этот гул волной катится от одного двора к другому. Мамедка стоял напротив нас, у ствола «вонючки», и в сердцах пнул носком сандалии подвернувшийся камушек. Лёгкое облачко пыли взметнулось и тут же осело.

Пахло горячим камнем, аптечной горечью листьев «вонючки» и чуть;чуть бензином от протарахтевшего мимо «Москвича».

Когда все во дворе кричали «Мазила!», я брякнула в общий хор что;то про «нерабочую ногу» — папин диагноз, который он вынес форварду за ужином. — Эх, да он мяч не видит, у него тень от мяча перед глазами! — буркнул Мамедка.

И тут до него дошло, что это я осмелилась сказать. Он резко развернулся ко мне и уставился долгим немигающим взглядом своих чёрных глаз. — Ты чего? — спросил он.

Я растерялась. В тот же миг я почувствовала, как воздух между нами превратился в лёд. Густой, накалённый до предела воздух, который только что сотрясали крики, казалось, замер. Повисла такая тишина, что стало слышно блеяние Низамкиных баранов где;то за стенами бараков. Здесь, на бассейне, папины слова звучали как предательство. Я стояла перед ними — папина дочка, которая вдруг оказалась чужой среди своих.

Первый телевизор в нашем доме — огромная бандура «Концерт». Это был не просто телевизор — вселенная: проигрыватель и радио впридачу. Папа смастерил для него тумбочку с «двойным дном»: на столешнице — телек, под столешницей прятался книжный шкафчик. Наш «Концерт» служил долгие годы, тогда же он был алтарём. По вечерам, за ужином родители ставили пластинки и слушали Марка Бернеса, Владимира Трошина, Георга Отса или Клавдию Шульженко. Голос из динамика плыл по комнате, смешивался с запахом горячего хлеба и чая.

* * *

Футбольный удар как ключ к отцовскому прошлому. От военного альбома до крыши хамама — один замах связывает историю войны, шахту и дворовый футбол

* * *

Продолжение следует. Глава 17 «Пяткой в небо»  http://proza.ru/2026/10/31/221