Погрустила бы по тебе, если бы не была офигенной

Лиля курила на балконе, глядя на мокрый асфальт, в котором дрожали и расплывались огни ночного города. Дождь закончился час назад, оставив после себя запах озона и свежести, который, впрочем, не мог перебить горький аромат ее тонких сигарет. Внутри, в квартире, царил идеальный порядок. Слишком идеальный. Такой, какой бывает только после того, как из жизни уходит человек, а вместе с ним — его привычка разбрасывать вещи, его кружка на кухонном столе, его дурацкая коллекция виниловых пластинок, которую он так и не забрал.
Лиля затянулась и усмехнулась своим мыслям. Егор ушел три дня назад. Собрал сумку, сказал что-то банальное про «нам нужно взять паузу» и испарился. Первые сутки Лиля честно пыталась страдать. Лежала на диване, смотрела в потолок, перебирала в памяти их ссоры и счастливые моменты. Но горе как-то не шло. Вместо слез на губах играла странная, почти хищная улыбка.
«Я бы, конечно, погрустила по тебе, если бы не была такой офигенной», — прошептала она в ночную прохладу, стряхивая пепел. И это было чистой правдой. Внезапно освободившееся время она потратила на себя: сходила на массаж, купила то самое платье, на которое Егор бы сказал «слишком откровенно», и встретилась с подругами, которых он недолюбливал за их острые языки.
— Ну и что ты теперь думаешь делать? — спросила ее вчера Рита, вертя в руках бокал с просекко.
— Пока не знаю, — пожала плечами Лиля. — Наслаждаюсь тишиной.
— Только не вздумай его возвращать. Ты же знаешь, женщины не мыслят, они замышляют. Придумай лучше план мести. Или план новой, счастливой жизни.
Лиля тогда только рассмеялась, но слова Риты засели в голове. Замышлять? Пожалуй. Ее замысел был прост — быть  настолько счастливой, чтобы его отсутствие стало просто незначительным фактом биографии, сноской на полях ее яркой жизни.
Она вспомнила начало их романа. Эти первые месяцы, когда мир сузился до двух человек. Бессонные ночи, разговоры до рассвета, спонтанные поездки за город, ощущение абсолютного, всепоглощающего счастья. Тогда казалось, что так будет всю жизнь. Сначала было хорошо, потом очень хорошо, а потом так хорошо, что до сих пор плохо. Плохо от того, что она так долго не замечала, как это идеальное «хорошо» превратилось в удушающую рутину, в привычку, в компромисс. Этот контраст между эйфорией прошлого и пресной реальностью последних месяцев бил по нервам сильнее, чем сам его уход.

Завтра на работу. Лиля вздохнула. Там ее ждал очередной проект, горящие сроки и вечно недовольный начальник, который, казалось, жил в офисе. Пару лет назад, в самый разгар аврала, она задремала за рабочим столом буквально на пятнадцать минут. Ее застукал именно он, шеф. С тех пор любая ее ошибка или просьба об отгуле сопровождалась его ехидной ухмылкой и фразой: «Спим меньше, Лилия Павловна, работаем больше». Она усвоила этот урок на всю жизнь. Стоит один раз уснуть на работе, и уже никогда не сможешь спать бесплатно. Тебе это будут припоминать вечно, как негласный долг.
Она потушила сигарету о край пепельницы. Город внизу жил своей жизнью, переливался огнями, шумел машинами. И Лиля вдруг почувствовала, что она — часть этого огромного, живого механизма. Не половинка кого-то, не приложение к чужой жизни, а самостоятельная, цельная и, черт возьми, офигенная деталь этого мира.
Она вернулась в квартиру, плотно закрыла балконную дверь, отсекая ночной шум. Тишина больше не казалась звенящей и пустой. Она стала наполненной — ее собственными мыслями, планами, желаниями. Замыслами, как сказала бы Рита.
Первым делом она подошла к проигрывателю. Коллекция Егора. The Doors, Pink Floyd, какой-то малоизвестный джаз. Он всегда говорил, что у нее нет вкуса, потому что она слушала «бездушную электронику». Лиля провела пальцем по корешку пластинки Джима Моррисона, которую он особенно ценил. На мгновение кольнуло что-то похожее на ностальгию, но она тут же решительно отогнала это чувство. Она взяла первую попавшуюся пластинку, не глядя, и сунула ее в пустой картонный ящик, стоявший в углу. Затем вторую, третью. Через десять минут вся его драгоценная коллекция была упакована. Завтра она вызовет курьера и отправит ее ему на рабочий адрес. Без записки. Без объяснений. Просто молчаливый факт — твоего здесь больше нет.
Затем ее взгляд упал на диван. Тот самый, на котором они провели столько вечеров. Тот самый, на котором она недавно пыталась изображать страдание. Лиля решительно сдернула с него плед, который он ей подарил на прошлый Новый год — колючий, дурацкого горчичного цвета. Скомкав его, она засунула его в тот же ящик. Диван сразу стал выглядеть как-то свежее и свободнее.
Она включила на телефоне тот самый «бездушный» электронный трек, который всегда его раздражал, и сделала громкость чуть выше, чем обычно. Ритмичный, упругий бит заполнил квартиру, вытесняя призраков прошлого. Лиля начала двигаться в такт, сначала неуверенно, потом все смелее. Это был не танец для кого-то, не попытка соблазнить или впечатлить. Это был танец для себя. Танец освобождения.
Она кружилась по гостиной, мимо упакованных коробок, мимо окна, в котором отражалась ее танцующая фигура на фоне ночного города. И в этот момент она поняла, что «пауза», о которой говорил Егор, была нужна не им. Она была нужна ей. Чтобы остановиться, выдохнуть и осознать, как сильно она растворилась в другом человеке, забыв, какой может быть на вкус ее собственная, ни с кем не разделенная жизнь.

Завтра на работе шеф снова отпустит свою дежурную шутку про сон. Но впервые за долгое время Лилю это не заденет. Потому что теперь она знала: есть вещи похуже, чем уснуть на работе. Гораздо хуже — проспать собственную жизнь, убаюканной чужими правилами и удобной рутиной. А она только что проснулась. И спать больше не собиралась. Ни бесплатно, ни за какую-либо другую цену.