Триединство. Часть 1. Глава 3. Дедушка с бабушкой

Следующие несколько дней их опрашивали, из города приехала милиция, и выяснилось, что в погребе хранились людские кости. Старики же прожили недолго, около семидесяти двух часов, а затем иссохли и умерли, став перед этим подобием мумий. Их назвали язычниками, каннибалами, но Глеб знал правду – это были помещики, испуганные естественным процессом, а потому ставшие слугами и собственностью Леса. Мальчику пришлось молчать, поскольку милиция всё равно не поверила бы в тени, в то, что люди живут более трехсот лет, а он не хотел прослыть сумасшедшим. Вячеслав взял на себя ответственность за свою семью, и, чтобы защитить их, собрал пожитки и уехал в неизвестном направлении устраивать жизнь там. Идол пропал, его не нашли, но Глеб думал, что Посланник просто вернулся обратно, туда, где ему и место.

Виктория не выпускала сына из дома, разрешая пропускать школу. В первый день ему это понравилось, голова переосмыслила произошедшее, во второй он немного соскучился по учёбе, конечно, он мог заниматься этим и дома, но мальчик всё же предпочитал распланированный день, а на третий стало совершенно невыносимо. Глеб перечитывал свои книги, но и это вскоре ему надоело и мальчик сел за тетрадь, подписав её «мои дела». С некоторых пор он мечтал стать детективом, уехать, раскрывать сложные случаи, как делали персонажи его любимых книг, мечтал, чтобы его острый ум восхваляли, и никто не смел пойти против слов такого мастера. В тетрадь мальчик подробно описал все случаи, о которых он знал, подразделив на три группы: мистические случаи, напрямую связанные с Лесом, вещи объяснимые, но могущие произойти под влиянием сверхъестественных сил, и, наконец, истории прошлого или слухи с домыслами.

Глеб начал замечать неестественную для его матери твёрдость духа, стальной огонь в глазах и редкую деловитость. Впрочем, почти каждый вечер она приходила домой бледная и, когда готовила ужин, руки её тряслись. Мальчику стало тошно от нахождения в квартире, он почти чувствовал, как вянет его тело от постоянного пребывания в неподвижности, и решил пойти к Виктории, объяснится с ней, сказать, что старики уже умерли и ему ничего не грозит, уверить, что больше не подвергнет себя опасности, лишь бы вырваться из этого каземата на волю. Виктория резко осадила все его намерения и лишила возможности говорить, сообщив, что завтра тот выезжает погостить на неопределённый срок к бабушке и дедушке.

Вечер прошёл в сборах. Мальчик кидал в большую сумку всё, что он хотел взять с собой, а Виктория доставала это, оставляя и кладя только то, что было действительно необходимо. Глеб, в свою очередь, достал рюкзак и взял желаемое. Он долго вертелся на диване, силясь уснуть, терзаемый предвкушением и мыслями разного толка. Что это были за люди? Как они отнесутся к визиту внука? Полюбят ли они его? И, самое главное, почему его изгоняют из ПГТ и перемещают в деревню? Что же начало происходить и от чего мама возвращается домой бледная? Мысли и обрывки фраз, образов понеслись в свободном направлении, пластично сменяя друг друга, больше не контролируемые разумом, и чем свободнее они становились, тем ближе оказывался Глеб к границам сновидений, пока, наконец, окончательно в них не провалился, не заметив, как беспокойство сменилось истинным умиротворением. Дом застыл в тишине, становясь колыбелью. Иван храпел, испуская вонь перегара и пота от своего грузного тела, рядом лежала Виктория, насквозь пропахшая деревянной щепой и цехом, их сон был на редкость спокойный. Но вот, подъездная дверь отворилась, побеспокоив спокойную поверхность и пустив по ней рябь, мужчина храпнул звонче, чем до этого, женщина слабо нахмурила брови, неосознанно натянула одеяло повыше и снова забылась. Но некто, поднимаясь по лестнице шаркающей походкой, взбаламутил чистую воду сильнее, и, как поднимается ил с глубины, так и спавших захлестнуло подспудное беспокойство, таящееся в глубине подсознания. Иван резко перевернулся с боку на бок, чуть не упал с кровати, но в последний момент поймал равновесие, почти проснулся, с трудом балансируя на грани сна. Виктория, чуя беспокойство мужа и его возню, тоже сменила положение, поджав ноги и держа руки перед лицом, сжимаясь в позу эмбриона, складка меж её бровей стала видна отчётливее, глаза забегали под закрытыми веками. Раздался стук в дверь. Женщина, всегда спавшая чутко перевернулась к мужу с намерением ткнуть его в бок и заставить проверить, кто беспокоит их посередине ночи, но будить его не пришлось. Мужчина уже приподнялся на локтях, сонно оглядываясь по сторонам и надеясь, что ему просто показалось и он может лечь обратно. Стук повторился, он был тихий, правда, настойчивый и с каждым разом становился всё нетерпеливее, подгоняя хозяев. Иван дотронулся толстым пальцем до обветренных губ, призывая к тишине, и не слышно, сторонясь скрипящих досок паркета, подошёл к двери. Сердце ухало, надежда и разум увещевали, что это один из собутыльников зовёт его на очередной алкогольный раут с пивом и сушёной рыбой, но неприятный сиплый голосок нашёптывал, что их коснулась та же участь, что и половину других семей. Он глянул в глазок, тусклая лампочка, моргая, освещала пролёт этажа, но и этого слабого света хватило, чтобы удостовериться в том, что неприятный голосок оказался прав. Иван вернулся, эмоциональным шёпотом пересказывая увиденное, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить Глеба в соседней комнате, тот и так слишком многого нагляделся в свои года.

– Он всё равно не уйдёт, Глеб увидит его, когда выйдет к машине завтра, – забеспокоилась Виктория.

– Ну и куда мы его денем? В кладовку запихнём?

– Нет, так он выйдет…

– Ну давай свяжем, тряпку в рот и в кладовку.

– Я чем-то смогу помочь?

– Лежи уж!.. Разберусь.

Впрочем, Виктории всё равно пришлось встать, чтобы найти мужу две верёвки, для рук и для ног, тряпочку достаточного размера, при этом не слишком новую, чтоб не жалко было выбросить. А потом она легла обратно, будто и не металась между кладовой, кухней и ванной.



***



Глеб вытянулся на кровати, потягиваясь, и скинул с себя одеяло. Как только он вышел из комнаты, наступив на скрипящее место пола, он услышал голос мамы, зовущей его с кухни. Мальчик тут же оказался в суетливом пространстве, привычном и тёплом, даже более домашнем, чем обычно, благодаря факту скорого отъезда. И неизменные бутерброды с маслом, и тёплый чай, от которых он успел устать, открылись с новой, неожиданной стороны. Наверняка ведь можно будет найти различие между маслом из молока коровы Зорьки и любой другой, не здешней животины. И чайные травы будут иметь другой привкус, горчить по-иному. Никак иначе и быть не могло, ведь это его родной дом и всё тут особенное.

Мальчик спустился, Иван, на удивление, трезвый, помогал ему донести сумку до машины. Внизу уже стоял знакомый отца, который ехал по делам в другой город и ему было по пути. Виктория сначала не поверила такой удаче, но потом обрадовалась, когда Иван сказал, что уже обо всём договорился. Ей очень нравилась мысль, что мальчик буде жить не в ПГТ хотя бы некоторое время. Сначала всё должно улечься.

Когда сумка оказалась в багажнике, а мальчик одной ногой вступил в машину, он вспомнил, что забыл блокнот, который с недавнего времени оказался забит мелким почерком, вклеенными листками и историями. Глеб метнулся в квартиру, крикнув, что сейчас вернётся, мигом вбежал в свою комнату, запустил руку в тайное место и выудил оттуда тетрадь, быстрым шагом двинулся обратно и остановился. Он услышал шорох, а затем гулкое падение ящика с полки кладовой. Мальчик хотел списать всё на некачественное, старое дерево, ненадёжные гвозди, но услышал голос. Хриплый, дребезжащий, как расстроенная струна, выдавал он не те звуки, которые можно ожидать от человеческого голоса; неразборчивый и звучащий будто бы в одной фантазии, он звал Глеба, протяжно распевая его имя. Медленно, не отрывая затравленного взгляда, мальчик подошёл к ручке, уже дотронулся до холодного металла, и... передумал. Впечатлений ему пока хватало, его мозг ещё не успел свыкнуться с человечком, расправой Семёна, стариками-каннибалами. Тут нужно было время и спокойствие, чтобы осмыслить, выйти с твёрдыми выводами из лабиринта размышлений, как Глеб сделал с историей побега от Посланника. И он ожидал получить это время у бабушки в деревне. Мальчик спустился, обнял маму, пожал руку отцу, сел в машину, пристегнув ремень и поехал в неизвестность, ничего не говоря про странный голос.

От чтения в транспорте, дребезжащем на неровностях дороги, его глаза устали, накатила лёгкая тошнота, усиливаемая спёртым воздухом салона и стойким сигаретным духом. Поговорить тоже было не с кем. Мужчина за рулём был очень болтлив и весел, но вёл монологи, а если и обращался к Глебу за мнением, то на самом деле не слушал его, а слышал то, что ему было нужно и с новой силой и страстностью продолжал рассуждения на свою тему. Пейзаж за окном был однороден, коричнево-зелёной стеной стояли деревья, но мальчик не был уверен на достаточном ли они расстоянии, чтобы Лес стал просто лесом, без мистических сил. Чтобы скоротать время, он начал фантазировать, представлять себя главным героем прочитанных им историй; определённо, быть самым умным, сильным, харизматичным очень приятно, но наличие всех положительных качеств, как и отсутствие отрицательных, выглядит приятной неправдой, детской сказкой, где персонаж идеален, а добро всегда торжествует. Не лучше ли быть человеком? Ищущим, думающим, ошибающимся, переживающим – чувствующим и настоящим человеком? Глебу показалось, что да, лучше, но в своих фантазиях приятно пробовать себя в каждой личине, прекрасной и безупречной, известной и успешной. Он прикрыл глаза, готовясь к очередной порции образов и сюжетов, тешащих его самолюбие, как вдруг из-за лесом выглянуло поле, бескрайнее, чистое и свободное, мальчик прильнул к окну и мысленно бросился из машины, бежал, прильнул к высокой, сочной траве, и дышал, дышал, дышал. Его сомнения ушли, Глеб был точно уверен, что в деревне будет хорошо.

Долгий путь и невкусная пища не смогли поколебать уверенность в скором и прекрасном будущем. Он избавился от своего властелина, его гнёта, но хмель от свободы медленно проходил, и, как только что освободившийся раб после нескольких дней празднования, мальчик был озадачен, не знал, что же ему делать дальше. После пары мысленных диспутов, Глеб всё же решил дождаться непосредственного приезда в деревню, решать проблемы по мере их поступления.

Машина свернула с трассы и мягкий шелест резины об асфальт сменился громыханием и тряской просёлочной дороги, мелкие камешки то и дело вылетали из-под колёс, приходилось ювелирно объезжать колдобины и выбоины, чтобы не сесть на днище. Пыль поднималась высоко, а потому окна пришлось закрыть наглухо, снова подступила тошнота от салонного запаха. За закрытым стеклом было привольно, куда ни глянь – ничего не ограничивает пытливого, жадного взгляда, одинокие деревца не становились рамкой, в которую загонялось пространство, наоборот, они лишь подчёркивали простор. Мальчику хотелось выйти и идти до деревни пешком, но из стратегических запасов силы воли выудил он пару капель и досидел до самого конца.

Неровные ряды деревянных, а где-то и кирпичных домиков, вынырнули из полевой травы, как грибы выпрыгивают после дождя, взрывая жирными шляпками влажный грунт. Лаем взорвался первый же дом, мимо которого проехала машина, и эхом отозвались ему другие собачьи голоса. Живым шумом, вознёй в огородах, в уличных играх детей, в разговорах старушек на лавочках, чувствовалась жизнь, не ограниченная правилами и желаниями Того, кто всегда за ними наблюдал. Простая, текучая, вихрящаяся, а иногда и стоячая жизнь. Глеб прильнул к окну, оставляя след ото лба, не слыша недовольные слова водителя, он упивался увиденным чудом и отчаянно желал стать частью этого мира.

Улиц немного, так что нужный дом нашли быстро. Строение было добротное, сделанное из подогнанных друг к другу досок, выкрашенных в приятный голубой цвет. Заборчика перед домом не было, зато был тщательно огорожены грядки. В ожидании стояли старичок со старушкой. Глеб вышел из машины, смущённый от двух ласковых взглядов, внимательно направленных на него, и сразу подошёл к багажнику, доставая свои вещи. Но тут уж рядом оказался старичок, принимая сумку, помогая отнести её в дом. Вместе они прошли внутрь.

Глеб затрепетал и сглотнул, в его сознании одна картинка легла на другую и стала почти неотличима от реальности: слишком уж было похоже внутреннее убранство на то, что было в доме у каннибалов. Но, собравшись с духом, он переступил порог, и тут же почувствовал разницу. Здесь было тепло и уютно, множество безделушек и необходимых вещей лежали тут и там, как бывает в доме, долгое время заселённом одними и теми же людьми. Взгляд мальчика первым же делом упал на стол, от которого тянулся приятный аромат, но прямой путь до него бы нарушен необходимостью свернуть и вымыть руки. И он тут же заметил мыльницу с душистым мылом, мягкое махровое полотенце, зеркало, за стекло которого были заправлены пара фотографий и одна открытка. Теперь Глеб сел за стол.

– Проголодался небось с дороги-то, кушай вот, не стесняйся.

Бабушка тут же щедро налила ему тарелку наваристых щей, густых и горячих, сама села рядом, взглядом и коротким жестом пожурила деда, который начал налегать на тарелку с малосольными огурцами, чтобы тот оставил их ребёнку.

Они оба не знали, что ему нравиться и предлагали всё, что лежит на столе. Глеб, ошарашенный такой резкой и внимательной заботой, был сбит с толку и только радовался, что у него есть занятие, занимавшее его рот, ведь это освобождало его от нервных разговоров и смущающих расспросов о нём самом. Мальчик, из-под ресниц опущенного в тарелку взгляда, рассматривал новое окружение. Глаза у бабушки были добрые, ясные, серые, по уголкам их расходились морщины, появляющиеся при смехе и улыбке, но теперь они прочно заняли место на её лице. Она постоянно была в каком-то движении и суете, то подавала, то приносила, то говорила, её руки не знали покоя, для её лет энергия била в теле ключом, будто в жизни открылось второе дыхание и дряхлость обошла стороной её тело и разум. Дедушка же, напротив, не делал и лишнего вздоха, сидел ровно, жесты делал размеренные и продуманные, но в нём чувствовались те же мягкосердечие, благожелательность и гостеприимность, что и в его супруге.

– Душа моя, подай хлеба, – говорил он, когда длинны руки не хватало, чтобы достать, а приподниматься ему не желалось.

И его благоверная тут же подавала пару кусков, чувствуя удовлетворение от пусть и краткого, но найденного занятия, и возможности мелким, еле заметным жестом, из коих складывается любовь, сделать приятно близкому человеку.

Глеб всё больше поражался всему увиденному, самой атмосфере, прочно стоявшей в воздухе – это не спектакль, а привычка, устойчивая и нерушимая. Тем не менее, мальчик не чувствовал себя гостем, а странным, неожиданным для самого себя образом, оказался внутри, принятый и понятый без слов. Не без удивления он заметил, что замкнутость, защита, долгое время возводимая им, оказалась бездейственна и поддалась под малейшим проявлением искренней заботы. «Как они могут быть так ласковы, когда не знают ни меня, ни моих достижений?» – думалось ему.

С желанием прервать какофонию стучавших ложек, заговорил дед, начиная так естественно, будто они уже вели диалоги нескончаемое количество раз:

– На рыбалку завтра пойдёшь? Клёв-то стоит хороший.

Глеб не торопился дожёвывать кусок во рту, наоборот, измельчал куда тщательнее, чем обычно; мальчик не особо любил рыбалку. В ПГТ он уже пробовал рыбачить. До реки долго идти, ледяная вода колет руки, тяжело сверлить лунки, поэтому зимняя ловля не вызвала у него положительных чувств. На летней же он не бывал ни разу, поскольку по весне весь снег стекается в реку, она выходит из берегов, и до самых холодов там стоит затхлое болото.

– Да, давай.

Он ответил не так, как хотел, пытаясь угадать, какой подход понравится деду. И правда, тот довольно усмехнулся в усы, одобряя хоть и не быстрый, но положительный ответ. Бабушка с неодобрением глянула на него, но, подумав и что-то рассудив, снова стала добродушна.

– Ладно уж, идите, коли пятница. Пусть новая неделя в школе с понедельника будет, но не увлекайтесь такими прогулами.

Дальше разговор пошёл активнее, слова звенели, скрипели, шелестели, а затем опадали наземь, чтобы потом сменится новыми, как листья на деревьях. Детский, ещё не претерпевший изменение на мужской бас, голос, постоянно спрашивал о жизни здесь, школе, сверстниках. Как заржавевшие дверные петли подскакивал иногда голос деда до поскрипывания, издаваемого старческим телом, когда он в подробностях разъяснялся о делах практических: как добраться до школы, к кому подойти, в каком классе он будет учиться, где магазины, с подмигиванием сообщил что даст покататься на своей «птичке», как ласково он называл свой автомобиль. Спокойным и домашним, как шелест пожелтевших страниц дряхленькой, как и бабушка, книги, звучал голос, поясняющий о здешних людях, нравах, сверстниках Глеба. Когда же она спросила про увлечения, мальчик, не задумываясь, назвал чтение книг, преимущественно детективов.

– О, в сельской библиотеке такого много, – тут же ответил дед, крошки от хлеба застряли в его усах и скатывались, когда он говорил, – это не так далеко от школы, правда, до самой-то школы долго топать.

– Только детективы? А про приключения не нравится?

На вопрос бабушки он только отрицательно покачал головой. Ужин подходил к концу. Она убрала со стола, отнесла посуду в рукомойник и послала деда за водой к колодцу, а когда Глеб, оставшийся не у дел, вызвался помочь, то сказала, что в первый день человек в доме гость и ему положено осваиваться и отдыхать. Во второй же день у этого «гостя» руки оказываются заняты, как и у любого в доме. Мальчик просто наблюдал и старался запомнить расположение всех предметов и мест.

Было темно, небо ни на тон не отличалось от ночного, но Глеба пару раз толкнула жилистая, сильная рука, пробуждая мягко, но настойчиво. Он открыл глаза и потянулся со сладостной истомой мягкого пробуждения в груди, скинул одеяло, и ощущение пропало, будто и не было, поскольку ночью стало холодно. Мальчик выпрыгнул из тёплой лежанки в щиплющий воздух и поспешил натянуть на себя одежду, пытаясь унять мурашки и лёгкую дрожь, бьющую по его телу. Сначала, в самый низ, он надел шорты с майкой, на них – тёплые штаны, кофту и куртку. Они вышли в сени, где стоял ещё более холодный воздух, дед порылся в предметах вдоль стены и на ощупь, по привычке, отыскал удочки. Он взял их, погрузил в машину вместе с рюкзаком, сам запрыгнул в неё, бодрый, Глеб же шёл за ним по инерции, глаза его слипались.

Машина завелась не с первого раза, но затем взревела двигателем и покатилась, дребезжа по пути. Мальчик хотел спать, но не мог, было ощущение песка на сетчатке глаза, сухого и колющего, и даже частое моргание не помогало. Автомобиль прогрелся изнутри, стало душно, и мальчик снял куртку, сложив в несколько раз, и упёр её в стекло, положив голову, как на подушку. Неприятное ощущение кольнуло его ещё на первой минуте попытки заснуть; всё тело стремилось продолжить отдыхать, когда мозг уже принялся работать в полную силу, размышлять и представлять, и это перевозбуждение мыслительных процессов не поддавалось успокоению. Тогда, заскучав, он попытался смотреть в окно, но снова глаза мелко, но противно закололо, за стеклом же мерно сменялся пейзаж, неразличимый и неуловимый во мгле, лишь чёрные тени на фоне тёмно-синего неба сменяли одна другую. Глеб снова вспомнил о тех стариках, но теперь, на воле, когда мысли не находились в тисках, они текли свободно и не застаивались, не усугублялись давлением Леса, а потому прошли мимо, как далёкое, едва уловимое воспоминание. Всё это далеко, в километрах трассы и просёлочных дорог, и никто его здесь не тронет. Далеко от людей… мальчик напрягся и исподволь глянул на своего дедушку. Глеб ведь не знает его, да и мама не виделась со стариками долгие годы. Что если они ничем не отличаются? Ведь у маньяков и прочих сомнительного промысла людей лучше всего получается располагать к себе, строить доверительные отношения, казаться порядочными, а потом заманивать и убивать. О паре Клинских тоже думали, что они, хоть и странные, но весьма порядочные люди, да и Семён, хоть пил по-чёрному и изредка дебоширил, никогда не убивал. И как Глебу только пришло в голову так расслабиться, глубоко уснуть на чужой кровати, в доме у непонятных людей? Он отвернулся, вглядываясь в ночь, чтобы прогнать беспокойные мысли, но они только сильнее вгрызались в него, заставляя сердце стучать, а голову лихорадочно работать, в кармане куртки находился крепко сжатый кулак из вспотевшей ладони. Глеб пожалел, что согласился ехать на рыбалку и не пошёл в школу. Так бы большее количество людей узнало о его приезде, и убийство мальчика стало бы слишком глупым делом. Разумная часть успокаивала, что в окне машины мальчика и так видело достаточно местных, но когда дело доходит до страха, ум не пересилит чувство.

Фары освещали дорогу. Машина тарахтела. А Глеб вперил взгляд в чьи-то глаза, ловящие отсвет и отражающие его. Существо было небольшим, поле выкошенным, и оно было как на ладони, только тенью сливаясь с чернотой почвы, приближаясь неравномерными прыжками. Фантазия Глеба, подгоняемая страхом, нарисовала недостающие части, изображая идола. Мальчик услышал отчётливый смешок со стороны водителя. Он весь вспотел, вжался в истёртое сидение машины, пульс стучал у него в ушах, рот открылся и искривился в безмолвном крике, застрявшем у него в горле, глаза выпучились, а зрачки расширились. Чем ближе становились горящие глаза, тем больше костенели его мышцы, ногти до боли впились в обивку. Фары и дорога. Кролик выбежал на свет, а затем скрылся, увлечённый своими пушистыми делами. Мальчик выдохнул облегчённо, но слишком громко. Дед обернулся на него, заметил испарину на лбу, тяжёлое дыхание, и проворчал: «Что ж ты не сказал, что тебе жарко? Я б обогрев выключил. Не молчи в следующий раз, чай не укушу». Тревога постепенно сходила на нет, но после такой эмоциональной встряски не было речи даже про лёгкую дремоту, Глеб снова прилип к окну со странным и резким желанием увидеть звёзды, но был разочарован. Небо посветлело, готовясь к новому дню.

Машина остановилась у берега, приминая траву и цветы, отживающие последние недели. Мальчик снова надел куртку и выбрался из наружу, уже второй раз ёжась от контраста тёплого места с ледяным воздухом. Солнце ещё не взошло, но видно было всё вокруг, озеро стояло покрытое лёгким туманом, застилающим зеркальную гладь. Стояла плотная, густая тишина, и неестественно, чуждо слуху и почти до боли громко звучало, на деле же, вполне не слышное приготовление к рыбалке. Глеб подошёл к кромке воды, свежий воздух раздразнил ноздри, но он продолжал дышать полной грудью в упоении. Брови поднялись в наивнейшем выражении, губы тронул след неясной улыбки, и он глядел по сторонам, не в силах насытиться; ему желалось раствориться, стать единым целым с вечным сиянием природы: слиться со спокойной, вдумчивой гладью воды, озорным ветерком обласкать траву или сорвать с прохожего головной убор, хрупкой, трепещущей птичкой запеть заливистую, неожиданно громкую трель, кузнечиком застрекотать в хоре своих собратьев, взвиться к звёздам и засиять одной из них… его прервал звук. Над озером послышался плеск, пошла рябь. «Ишь ты, играется, посмотрим, как ты на сковородке попрыгаешь,» – с азартом проговорил дед, закидывая удочку. Прелесть мира была грубо разрушена, но в душе остался след того состояния, ночное беспокойство, цеплявшееся за него, как ниточка паутины, пропало, и вновь в голове зазвучала мысль: «теперь всё точно будет хорошо».

Горизонт зарделся алым, как девица, а потом выплыло солнце, прогоняя ночные призраки и развевая самые тёмные тени. Мальчик поставил удочку на палку-рогатину и следил за поплавком, мигавшим над лёгкими волнами рыжим цветом. Он сидел на траве, затем перевел взгляд на деда, который сноровистой рукой сминал кашу в крупные комья, а затем кидал их в воду, прикармливая рыбу.

Прошло несколько часов, солнце уже прочно закрепило своё место на небе, но ни одной рыбёшки так поймано и не было, она подходила, слегка подёргивая за крючок, а затем уплывала дальше. Поплавок шевелился, озорно уходил в воду на половину, играясь на волнах, но не знаменовал поклёвки. Глебу стало наскучивать, и он решил снова попробовать поймать то душевное состояние, вглядывался в природу, но был похож на нищего духом человека в галерее: он ходит, глядит, но не может прочувствовать, и бродит неприкаянным духом, иногда говоря что-то вроде: «Вот художник намалевал – мазня, такие картины может нарисовать всякий». Так почему же, если такие картины может нарисовать всякий, их нарисовал именно он и никто другой? И почему же этот материалист и дилетант так скуден на хоть какой-нибудь полёт мысли? За искусством стоит автор – это очевидно, и плод художественного труда – есть квинтэссенция его существа. И, следуя за человеком по его творчеству, изучая чутким взором и острой мыслью, можно узнать его суть, а потом смело сказать: «мы с ним жали руки и пили на брудершафт». И таким дилетантом чувствовал себя Глеб, недовольный и потерявший что-то важное с наступлением дня, он клял солнце и яркое небо, сгладившее в его душе все сильные чувства.

Мальчик снял кофту, тёплые штаны, оставшись в шортах и майке, и даже так ему было жарко. Он уселся в тени, но и без прямых лучей стоял душный воздух.

– Можно я отойду подальше и поплаваю?

– В этом озере не плавают, – отрезал дед, видимо, эта тема была не из когорты приятных.

Правила, поверья, ритуалы – всё это успело надоесть Глебу за всю его жизнь в ПГТ, следить за каждой датой, положением луны, временем опадения листвы и настроением Леса, а потом всё равно бояться, что с тобой произойдёт нечто плохое по простой прихоти, раздражало, внутри кипел бунт, скрытый за внешним запуганным послушанием. И сейчас он воспринял это в штыки, ведь что есть человек в сравнении с божеством?

– А почему это? – сказал Глеб, стараясь прикрыть дерзкие нотки за равнодушным спокойствием.

Дед молча встал и поманил за собой внука, желая что-то ему показать. Пройдя достаточное расстояние, они остановились над крутым бережком, перед обрывом которого стоял прочно сколоченный крест. Дерево выцвело, посерело и убогим бродягой стояло среди пышных одежд природы, разукрашенных для последних празднеств в этом году. Он был неизменен, стоял одинаково что под дождём, что под градом, что под снегом, не предавая своего унылого вида; крестовина распятия, ставшая убийственной пыткой Спасителя, продолжает проводить чёткую грань между жизнью и смертью – вечное проклятие. Как кенотафы вдоль трасс, указующие на место аварии и смерти человека, напоминающие водителю об осторожности, стоял и этот крест, предостерегая от наивно-прозрачной глади озера. Первым гробовое, уважительное к покойникам молчание, прервал Глеб:

– А в чём опасность? Там омуты? Или настолько ледяная вода, что сводит тело? И почему, если утонули они, то обязательно утону и я?

Глеб сыпал вопросами не из безумно сильного желания искупаться, наоборот, он почти не имел такового, но из желания в кои-то веки не последовать правилам. Внутренне его так и подстёгивало сделать что-то выходящее из рамок, ведь здесь его никто не знает, и, соответственно, не понимает и характера, не подозревает, какое поведение для него норма, а какое – нет. Никто над ним не властитель, а он не раб никому.

Дед лишь недовольно пробормотал что-то про новое поколение, потёр переносицу, потеребил ус, и, наконец, ответил: «спроси у бабушки у своей, она лучше расскажет». Перед тем, как уйти, он перекрестился и в тёмной задумчивости побрёл к месту их рыбалки, к пологому, ровному берегу. Глеб пошёл за ним, снедаемый вопросами, мучившийся от горящих в нём чувств, от желания бунтовать и править. Он пытался подавить их в себе и подумал: «Что же отличит меня от идиотов, если не спокойствие и рассудительность? Что я буду делать, если смогу разрушить порядки, но не смогу придумать новые, им на замену? Что я буду делать, если, бунтуясь, стану примером для других и они тоже взбунтуются и вырвутся? Кто остановит стадо идиотов? За себя-то я поручиться смогу, я всегда был умён, но вот что будет с другими?» Он вёл с собою внутренние монологи, которые получались куда складнее в его голове, и, высказанные в слух потеряли бы свою правильность; только сам человек толкует свои рассуждения правильно, он вносит в них не только мысли, но и чувства, вызванные множеством ассоциаций и особенностями жизненного опыта. Одну и ту же фразу, не говоря о книгах и прочих произведениях искусства, каждый переводит на свой собственный, индивидуальный язык, иногда бывая не в силах объясниться на общепринятом – именно так чувства и мысли людей бывают не поняты. Великая сила заключена в опыте каждого человека!

Глеб был на перепутье, не зная, куда податься и кем себя считать. Кто он: ведущий или ведомый? Его волновало, найдёт ли он в себе силы хоть немного изменить окружавший его и непонятный ему порядок вещей, эту отвратительную диктатуру, бичующую его душу. Найдёт ли он в себе силы перестать отмалчиваться и начать сопротивляться вещам, его не устраивавшим?

Складки задумчивости собрались на его лбу, пока он вглядывался в поплавок, вспоминая все самые яркие события в его жизни и взвешивая их на мериле, складывая свои поступки на одну из чаш весов. Он пытался представить, в какую сторону склонятся они, желая получить доподлинный и точный ответ о своём будущем, но его размышления прервало натяжение лески, и резкий, быстрый уход поплавка глубоко под воду. Глеб дёрнул удочку вверх, под азартный крик деда «подсекай!», отошёл на пару шагов, и тянул, боролся с рыбой, чувствуя её мощное, чешуйчатое тело. Сейчас он – охотник, должен бросить вызов природной силе, одолеть её, вытянуть на берег из родного лона и предать смерти, чтобы потом напитать себя. Это казалось ему странно символичным. «Твоя смерть за мою жизнь,» – думал он. Мальчик подвёл рыбу к берегу, а дед, ловко подсунув сачок, окончательно достал из воды.

Карп трепыхался, извиваясь телом, загребал воздух ртом, фильтруя жабрами несуществующую воду. Глеб внимательно разглядывал его, а потом, прижав к земле, выудил из рыбьей губы крючок, испачкавшись в паре капель крови. Он смотрел на жалкое существо, вырванное из среды обитания, обессилевшее, задыхающееся в пыли, и ликовал от своей победы. Его пробил древний, только что пробудившийся, азарт охотника и он вновь забросил удочку в воду. Его взбудоражили новые чувства, отбросив прежние неуверенные, самоуничижительные мысли очень глубоко; и теперь он неотрывно смотрел на воду.

Они ловили рыбу до ночи и вернулись поздно. Глеб устал за день, недосып, буря эмоций, поглотивших его, и постоянно сменявшихся убеждений с мыслями, вымотали его не столько физически, сколько эмоционально. Он уснул без сновидений.

Проснуться его вынудили петухи, раздиравшие глотку в рассветный час. Глеб открыл глаза и собирался полежать ещё немного, но бабушка сдержала слово, он больше не был гостем. Ему объяснили как дойти до курятника, вручили корзину и отправили собирать яйца. Субботу и воскресенье он был постоянно использован на огородных делах, помогая убирать остатки урожая, ухаживать за курами и за козой, в оставшееся свободное время он гулял по деревне и даже познакомился с парой человек. Это сильно утомляло его, и он не задал бабушке вопроса о кресте на берегу озера, будучи не готов к тяжёлым разговорам.

В понедельник, рано утром, за ним зашёл один из новых приятелей, чтобы показать дорогу. Бабушка Максима была большой приятельницей с глебовой бабушкой, а потому сразу сказала внуку помочь новичку в освоении.

Деревня входила в колхоз и не была самой крупной из объединения, школа находилась в соседнем селе, а потому, чтобы дойти до неё, требовалось около часа. Глеб не запоминал имя Максима, про себя обозвав того «белесый» из-за светлых волос и кожи, почти не загоревшей от солнечных летних месяцев, добавил его в список идиотов, не достойных упоминания. То ли из-за открытого выражения лица и часто улыбающегося рта, то ли из-за бровей, всегда чуть приподнятых в наивно-удивлённом выражении, то ли из-за растопыренных ушей, мальчик сразу был приписан к дуракам. Глеб ни разу с ним не общался, но про себя решил предвзято относиться к местным ребятам, заранее попав в сеть предрассудка, что в деревнях живут одни дураки и нет хоть одного умного человека. Он решил сразу поставить себя и перехватить инициативу авторитета среди ровесников, а потом, чуть погодя, и у старших ребят. Глеб алкал куда большего, чем получил в ПГТ. В его помыслах было стать не голосом разума, к которому можно прислушаться, а единственным, кто может что-то решать. Ему припомнилось, как в книгах, люди прислушивались к гениальному человеку и позволяли ему делать больше, чем остальным.

Придя в школу, он направился в кабинет. Коротко и сухо представившись, Глеб сел на свободное место около окна, смотря в него и слушая тему, пройденную им самим пару месяцев назад самостоятельно. На переменах он, с некоторой долей скуки и всем видом выражая её, изучал класс, знакомился с людьми, но не запоминал их имена, внутренне обзывая каждого из них по отличительному признаку, первому бросившемуся в глаза. Глеб твёрдо был уверен, что здесь он только временно, но всё равно пытался завоевать уважение, чего бы это ему не стоило. Одноклассники пытались расспрашивать его, интересовались, откуда он и почему сюда переехал, но получали только короткие, пренебрежительные реплики. На уроках он говорил ответы раньше учеников, которым были заданы вопросы. В общем, надоел всем нещадно. На перемене Чернявый, один из его новых одноклассников, воскликнул: «Ты что, нас за дураков держишь?!» На что получил ответ: «Да, но именно поэтому можете обращаться ко мне с учёбой. На контрольных тоже». Стоит сказать, что только из-за этого заявления его никто не побил после школы, поскольку своим неправильно избранным поведением он чуть не потерял всё уважение, прослыл гордецом.

После уроков он зашёл в библиотеку, взял нужные учебники и поплёлся в деревню один. Никто не захотел идти вместе с ним. Он пытался понять, что же сделал не так, ведь в его книжках умные люди получали всё, а он, кроме неодобрительных взглядов, не получил ничего. Тем более, он делал почти то же, что и в ПГТ, только более настойчиво и явственно. В «Лесном» его знали с детства, а здесь только пару дней, а потому стоило ускорить это знакомство, но своей торопливостью он скорее выпятил всё напоказ. Это было одной из нескольких его ошибок. От веса учебников плечи и спина начали ныть, утяжеляя и без того долгий, нудный путь до дома и ухудшая его настроение.

Так продолжалось в течение недели. Глеб, пытаясь доказать свою незаменимость, сначала подслушивал планы ребят на переменах, а потом, как бы невзначай, предлагал свой, разумный и логичный, но оттого не менее весёлый; он просто давал им развлечение без последствий. Не пойман – не вор, как говорится. Но ребята, питая к нему явное отвращение, назло делали всё наоборот, попадались и ещё больше злились на Глеба, который внутренне смеялся над их попытками избежать его лидерства. Каждый день он повторял себе: «Завтра они точно перестанут противиться», но говорил он так ввечеру, а поутру всё повторялось. Но всему терпению приходит конец, и, если бы Глеб не изменил свой подход, то довёл бы до драки, а точнее, избиения. А один раз побивши и учуяв кровь, ребята бы начали принуждать его к тому, что сейчас он давал в знак доброй воли (например, списывать), регулярно бы издевались, приняв его за слабого неудачника и зубрилу. В общем, сделали бы из него козла отпущения. Благо, этого не произошло, и за наступившие осенние каникулы у него произошёл очень важный разговор.

День был дождлив, да и полевые работы, наконец, полностью завершились, всем приходилось сидеть дома. Дед укутался в два одеяла, чтобы прогреть кости, щемящие у него в сырую и холодную погоду. Бабушка сидела над журналом с кроссвордами, периодически спрашивая Глеба, знает ли он то или иное слово. И в этот пасмурный день, когда ветер, завывая, пытался пробраться в щели, когда дождь хлестал по окнам, а внутри было тепло до духоты, он решился задать свой вопрос.

– Когда мы были на рыбалке, я искупаться хотел. Дед не разрешил, а потом крест показал, но не рассказал, что там произошло. Сказал у тебя спросить.

Послышался тяжёлый вздох, бабушка сняла очки и положила их на стол, затем помолчала, не зная как подступиться к этой теме, грустные, тяжёлые мысли, углубили её морщины, опустили уголки губ, выгнали из глаз добрый, немного озорной блеск. Она всегда была вдумчива. Пока тело механически копало, поливало, собирало и готовило, сознанье её было далеко, не на предметах вокруг, но эта дума была тяжела и неприятна даже ей. На пару минут воцарилась тишина – хозяйка и полновластная правительница тяжких разговоров. За это время, Глеб, привязавшийся к старушке и полюбивший её, успел пожалеть, что задал вопрос и заставил ворошить неприятное прошлое, он открыл рот, чтобы заговорить и взять слова назад, но бабушка начала свой ответ раньше.

– Там умерло трое мальчиков, чуть старше тебя. Сначала двое, а потом ещё один, – она сразу ответила на вопрос, выбросив из сознания самую неприятную часть рассказа, – Антон, Паша и Серёжа. Постоянно вместе ошивались, шалили вместе, гуляли, бегали… а потом подросли и хулиганить начали. То стекло разобьют, то в магазине умыкнут что-то, то деньги у младших силой заберут, житья с ними не было никакого! И ничего им не страшно! Антон среди них, по виду, самый спокойный был, хоть и шатался с двумя другими, но мало что делал. И пытались мы его отговорить с ними дружить, но он упрямился. Одной весной они порыбачить пошли, мол, сезон открыть, а вода ещё ледяная была! Но они пошли. Вечером прибегает Антон, красный, уставший от бега, от самого озера бежал. Потонули мальчишки! Искупаться решили! И уж судорогой свело тело и не выплыли. Тела так и не нашли, так что теперь всё озеро, считай, им могила.

Глеб не утерпел и спросил:

– Ну, по глупости ведь утонули, я ж не такой. Я хотел по шею зайти и на этой глубине поплавать, чтоб охладиться. Так почему ж нельзя?

– А ты слушал бы дальше, а не старших перебивал! – осадила его бабушка, а затем продолжила, – Антон с тех пор сам не свой был, всё ходил по деревне с утра до ночи, места себе не находил. А потом в полицию сдался, говорит, в камеру меня посадите, мол, большой преступник, в убийстве повинен и в хулиганстве. Его насилу успокоили, валерьяной отпоили и заставили по порядку и без нервов рассказать. Он и признался, что всё из-за него, он их компанией управлял, ради поживы и удовольствия. Деньги тратил на всякие вещички себе, а Паша с Серёжей слушались его, поскольку он был сильнее и умел хорошо говорить, уболтал их, значит. И купаться он предложил, они умерли, а Антон выжил. Говорили, что совесть его заела, но нет, в другом дело было, потому признался. Запуганный до смерти, постоянно озирался. Его уж везти в город хотели родители, подальше отсюда, ведь житья ему с такой репутацией не дали бы, но… он каким-то образом пропал. Был и не стало за пару минут. Уж что тут началось! Все бегали, его искали. Тут, следы заметили мокрые, к озеру вели, будто тащился кто-то, аки слизняк большой. Потом, на том крутом берегу, где крест сейчас, на ветке лоскут нашли. По официальной версии его совесть измучила и он сам утопился. Но версия эта не объясняет следов, а потому в рапорте о них умолчали. Все знают, но не все говорят, что это за Антоном его дружки пришли, не упокоились с миром и отомстить решили. С тех пор они на озере хулиганят: одинокого рыбака запугают, пловца за ногу схватят и потащат, попробуй-ка выплыть! Вот потому и не плавают там, а за рыбой по двое как минимум ходят. Бедные ребята, ох как по ним родители убивались, так Пашину бабушку, Дуняшу мою, подружку, удар хватил!

Сначала она тратила все силы на спокойный рассказ, но чем ближе он подходил к концу, тем сильнее слышалась в голосе горечь, проистекающая из не затянувшейся раны, гноящейся глубоко внутри и забытой, но стоит снова начать ковырять её, как боль возвращалась с новой силой. На диване завозился дед, который до этого не шевелился и казался спящим, но таковым не являлся. Он спрыгнул и молча развернул свою деятельность, без метаний и суеты.

На столе теперь стоял фарфоровый заварочный чайник; оттуда доносился запах мяты и Иван-чая. Вода вскипела, бабушка собиралась встать и начать хозяйничать, но дед снял с плиты большой железный чайник и залил листья водой.

– Душа моя, сиди уж.

Дед разлил чай по кружкам, разбавляя кипятком. Он следил, чтобы бабушка не суетилась и пила из кружки успокаивающий отвар, придерживая её за локоть, его уверенный взгляд был мягок, и всё присутствие представляло собой толстую, мощную стену, на которую можно опереться. Глеб уставился в свою кружку взглядом, не желая смотреть на них, и задумался. Ему припомнились все семейные сцены дома, крики, споры, ругань, и он поморщился. Почему у него, с мамой и папой, не может быть также? Из-за чего они вечно ссорятся? Может, в этом виноват сам Глеб? Да, наверняка это так, ведь отец совершенно не обращает на него внимания. Может, в криках «ты мне всю жизнь испортила» имеется ввиду его рождение? Глеб подумал и решил, что это так. И он сам готов был заплакать. Но сдержался. Только уголки губ, с дрожанием, опустились.

– Я никого не оправдываю, но у него есть причина так поступать. Наверное, после такой ситуации и я бы не простил. Не кричал бы, не в моём характере это, не простил бы, – сказал дед, поняв, что происходит в голове мальчика.

Глеб резко поднял глаза и уставился на него, с удивлением, пробившим свои любопытные ростки сквозь слой печали и неприятных мыслей. Мальчик хотел спросить, но дед положил свою ладонь с заскорузлыми пальцами и взъерошил отросшие пряди волос, прерывая на полуслове.

– Мы изначально были против того, чтобы Вика уезжала, но насильно держать не стали, вдруг в городе ей повезёт? И ей повезло… а потом нет. У неё же душа нараспашку, верит любому, кто выглядит доброжелательно. Но это тебе они должны рассказать, родители, это их история, боюсь, мы и сами знаем её только со слов.

– А потом они снова оказались в ПГТ, – начала бабушка, уже напившись чаю и немного успокоившись.

– Да, что оттуда уходит, туда же и возвращается, а если нет… те, кто уедут, всё равно имеют на себе след Леса. Мы уехали, но попали в сети твои родители и ты сам. Порочный круг! Мы сами из него с трудом вырвались.

Глеба это заинтересовало. Он и не подозревал, насколько мощна власть Леса, охватывающая любого, кто там побывал, и не отпускающая. А что, если есть возможность навсегда избавиться от ужасов, пережитых им и остаться жить в деревне, проникнувшись простым, но понятным счастьем? Он бы ею воспользовался. Даже если бы пришлось поступить так, как поступили бабушка с дедушкой: самому сбежать, но подставить тех, кто с ним связан. Ребёнок, уставший бояться и подчиняться, даже дома не имеющий защиты и помощи, хочет спокойствия. И это нормально.

– И как вырваться из этого круга?

– Уверуй в другого Бога и живи по его правилам, как праведник, будь добр и терпелив. Исполняй обряды, уважай традиции. И когда сделаешься верующим другой религии, тогда тенёта старой ослабнут и пропадут совсем. Нужно лишь время и твой труд, – отозвалась бабушка.

Глеб понял это и с того дня начал усердно трудиться, пытаясь изменить себя и стать действительно хорошим человеком. Он извинился перед ребятами и честно признался, что вёл себя так, потому что испугался перспективы быть не признанным в новом коллективе. Со временем и благодаря усилиям самого Глеба, его приняли как своего. Его ум вкупе с приобретённой скромностью, трудолюбием, вызывал уважение. Конечно, много раз приходилось ему наступать себе же на горло, прощать через силу, но он старался с попеременным успехом. Старики обрадовались новым рукам в доме, к тому же, молодым и энергичным; Глеб стал хорошим помощником. Благодаря новым впечатлениям, краски старых начали медленно тускнеть. Лишь изредка возвращались они в кошмарах взбудораженного чем-то разума, и тут же загонялись вглубь души. В первый раз за всю свою жизнь Глеб чувствовал себя счастливым и спокойным.

Так, день за днём, несколько лет пролетели незаметно. Сердобольные соседки и прочие знакомцы, то и дело ахали и приговаривали: «Как же чужие дети быстро растут». И они были правы. Глеб вытянулся ростом, голос понизился, над губой пробился первый, мягкий и редкий пушок. Длинные конечности, как и живот, почти не имели жира, но были крепки, как канаты – свойство худых, но тренированных людей.

Он многому выучился. От бабушки: вкусно готовить. Когда же тёмными, холодными зимними вечерами, ему стало совсем скучно, то он взял в руки пяльцы и немного научился вышивать. От дедушки: всем премудростям рыбалки, кто, когда и на что клюёт, научился чинить множество вещей и делать их своими руками. А с ребятами он просто веселился, бегал по округе, воровал яблоки с веток, свешивающихся через забор, ловил ящериц в овраге, стоил шалаши, и всё же получил причитающееся ему детство. Ужасы прошлого почти не донимали его, а служили мотивацией для предотвращения регресса. Тем не менее, они, с того дня, не говорили о ПГТ и о Лесе.

Лето, сухое и раскалённое, тянулось невыносимо жаркими днями. Глеб постоянно бегал к колодцу с ведром воды, набирал её, студёную и ключевую, пил сам, а потом поливал овощи. Старики боялись, что посевы в этом годы все иссохнут, что у них, что в округе, а значит, цена на продукты возрастёт. Подорожают злаки, а следом мука с хлебом, дальше же, учитывая, чем кормится скот, встанет в копеечку молоко с мясом. Обычное дело в подобные года, но оттого они не становятся приятнее. Лишь добавляют они седых волос старикам, имеющим и без того скудные сбережения, маленькую пенсию.

Глеб задремал на кушетке, выставляемой в сени для прохладного и мирного сна в раскалённые полдни. Не то что бы он хотел заснуть, наоборот, был занят делом, но книга сморила его, а сейчас мерно поднималась и опадала на его груди. Муха с визжащим жужжанием истерично билась о стекло, желая выбраться, но потом устала, и лениво ползала, ласточки летали низко, у самой крыши дома, пища и пересвистываясь. Глеб встрепенулся, книга упала с груди, когда он приподнялся на локтях, мутным взглядом обвёл он знакомое пространство. Дневной сон сладостен, как мёд, но не насыщает организма, голова из-за него становится тяжёлой, тело неуклюжим и непослушным, мысли с большим трудом ворочаются в голове, как валуны. И, если бы не единый порыв его тела и подсознания, подросток бы просто лёг обратно, переворачиваясь на другой бок и утопая в мягкой постели. Но Глеб встал, рукой провёл по совсем растрепавшимся волосам, и вышел.

Подросток прошёл пару километров по просёлочной дороге, пыль поднималась от его шагов, вздымаясь около мысков кроссовок и вихрясь около пяток. По правую руку раскинулось поле, где коричневой кромкой подёрнулись молодые побеги, став ломкими. По левую руку стояла реденькая полоса деревьев, которую можно пройти насквозь и оказаться на другом, точно таком же, поле. Небо затянулось грузными тучами, вес которых тянул их к земле, низко летел этот эскадрон. Глебу хотелось поднять руку, сорвать с неба облако, скрутить его, как тряпку, и выжать в какой-нибудь таз, отпуская на волю белую и лёгкую вату. Проделать так со всеми ними, чтобы не загораживали они высокое, ясное небо, и не ограничивали тесными рамками простор, окружавший его. Порыв ветра, вместо горячего воздуха, которым обдавал он всё лето, растрепал волосы и лизнул неприкрытую кожу прохладой. Всё вокруг стало на несколько тонов темнее. Упала первая, крупная капля дождя, образовав на дороге пылевой фонтанчик, а затем, впитавшись, оставив после себя влажный кратер. После первого разведывательного удара, остальные тучи тоже поспешили избавить себя от влаги.

Глеб, до того застывший, побежал. Капли ударялись и стучали по его медной, загоревшей, коже или впитывались в одежду и волосы. Дождь зарядил стеной, так, что всё, дальше десяти метров, становилось подёрнуто белой дымкой. Подросток бежал, чувствуя, как напитывается и разбухает дорога под его ногами, как собираются лужи, и как он шлёпает по ним. На икрах появлялись грязевые брызги, но тут же смывались ливнем. Глеб промок насквозь, несколько раз поскальзывался и падал, и совершенно испачкался в грязи. Он клял себя за непонятное наваждение полуденного сна, из-за которого вышел на улицу, а сейчас чувствовал себя так погано. Окончательно устав, он пошёл. «Я всё равно не могу повлиять на дождь, так изменю отношение к нему,» – подумал Глеб, сунув руки в карманы. И он шёл барином, наблюдая, каждая ли травинка и листок должным образом напитались водой. Небо пронзил всполох, а чуть погодя грянул гром. Теперь стало ясно, что это был не просто ливень, а самая настоящая летняя гроза.

Когда Глеб доплёлся до дома, то тут же оказался переодетым в сухую одежду, укутанным в одеяло, в руках у него оказалась кружка чая с мёдом. Он сам не понял, когда это успело произойти, в какой момент из мокрого холода улицы оказался в сухом тепле. Но Глеб был рад.

В преддверии грозы весь мир замирает, оставаясь в меланхоличной тишине, неподвижно сверкает на солнце, как застывший в янтаре. Но после затишья всегда наступает буря. Так и в жизни Глеба, после нескольких лет спокойствия, должен был раздастся гром и стереть всё прежнее очарование.



Запись 4. За это время произошло многое. Родители вывезли меня из ПГТ в скором времени после того случая с Клинскими. Думаю, на это есть объективная и важная причина, но мне ничего не сказали. Так, я оказался в деревне, с родными бабушкой и дедушкой по линии мамы.

Их дом уютен, наполнен безделушками, фотографиями и прочим. Есть животные. К тому же, я заметил между ними любовь друг к другу, взаимопонимание, поддержку, меня это очень тронуло, ведь между родителями я такого не видел. И их любовь перекинулась и на меня, они видели меня в первый раз, но я им очень понравился.

После приезда, следующим ранним утром, я и дед поехали на рыбалку. Там, чуть погодя, я захотел искупаться, но дед мне запретил. Я пытался узнать причину, и он молча отвёл меня к кресту, сказав, что бабушка всё объяснит.

Затем, я начал ходить в школу, и по аналогии с предыдущим местом, попытался забрать власть, в чём провалился. Ребята меня возненавидели. Благо, я вовремя узнал от бабушки о смирении, постепенно менялся к лучшему. Мои прошлые размышления о разрешении насилия для избранных теперь кажутся мне полной чушью. Я – действительно дурак.

Бабушка рассказала мне про тот крест. Про то, как глупость и ограниченность предводителя стайки мальчишек, стала причиной их смерти. А затем, мести после смерти. И я подумал, что Антон из ПГТ очень похож на Антона здешнего, что он тоже может привести Сашу, Женю и Руслана к плохому концу. Я считаю Антона плохим лидером, он слишком полагается на силу и её авторитет, ведёт себя, как хулиган – это слишком сильно перекликается со здешней историей. Рано или поздно всё кончится плохо. Я предчувствую это.

Я хочу попробовать изменить свою жизнь, вдали от Леса. А потому бросаю этот дневник, который слишком ассоциируется с моим прошлым, с ПГТ и Лесом.



Так написал Глеб после полугода жизни в деревне, а затем закинул свой дневник подальше, не нуждаясь в нём.