Труба лопнула во вторник 8

Пока Елена спала (тяжело, без снов), дом готовился к войне.
Началось всё с Семёна. Того самого, в засаленном халате, который выронил канистру со щёлочью. Он не мог уснуть. Всю ночь ему казалось, что из подвала доносится шорох, не мяуканье, не голоса, а именно шорох. Как будто что-то огромное переползает с места на место, примеряясь, ища выход. В три утра он не выдержал, натянул штаны и постучал к Виктору.
- Надо замуровать. – Безаппеляционно сообщил он, и голос его не дрожал. - Пока не вылезло.
Виктор не спал. Сидел на кухне, сжимая в руке разводной ключ, и смотрел в стену. На его предплечье, под закатанным рукавом спортивной кофты, розовела тонкая полоса, там, где осколок металла поранил кожу. Рана не заживала. Она пульсировала в такт гулу, который не стихал уже вторые сутки.
- Собирай людей. - Сказал Виктор. - Всех, кто может держать инструмент.
К шести утра на лестничной клетке третьего этажа было уже человек пятнадцать. Соседи тащили доски, старые двери, мешки с цементом, свернутые в рулоны ковры- всё, что могло преградить путь. Кто-то приволок лист шифера, кто-то ржавую арматуру. Марина с первого этажа принесла икону Казанской Божьей Матери и повесила над дверью в подвал.
- Поможет. - Сказала она твёрдо, ни на кого не глядя. - Должно помочь.
Виктор не спорил. Он вообще не спорил, только командовал, рубя воздух ладонью, распределяя людей, указывая, что нести, куда ставить, чем заколачивать. Голос его звучал глухо, с хрипотцой, но в нём не было привычной уверенности. Только отчаянная надежда, что бетон и дерево смогут остановить то, что не остановила щёлочь.
- Забивай! - Крикнул он, и молотки застучали.
Звук был громким, рваным, разлетался по подъезду, будил тех, кто ещё спал. Стук отдавался в трубах, и трубы отвечали низким, протяжным стоном, который смешивался с ударами, превращая какофонию в что-то похожее на музыку. Похоронный марш, сыгранный оркестром психиатрической лечебницы.
Дверь в подвал заколачивали с особым ожесточением. Сначала досками крест-накрест, потом листом фанеры, потом старым ковром, который Семён вытащил из своей кладовки. Ковёр был советским, зелёным, с геометрическим узором, и выглядел на фоне бетонной стены абсурдно, почти комично. Но никто не смеялся.
Виктор провёл рукой по лысине, вытирая крупные градины пота, и отступил на шаг, оценивая работу.
- Цемент. Замешивайте.
Семён мешал лопатой, Коля таскал воду, баба Люба с пятого этажа, та самая, которая вечно ругалась на шум, аккуратно замазывала щели у дверной коробки. Они работали слажено, как никогда ранее. К девяти утра вход в подвал напоминал не дверь, а стену. Серую, мокрую, с торчащими из цемента досками.
- Теперь не вылезет. - Выдохнул Коля, вытирая лицо рукавом.
И в этот момент из-под двери пошёл туман.
Сначала тонкой струйкой, как пар из закипевшего чайника. Розоватый, перламутровый, он стелился по бетонному полу, не поднимаясь выше щиколотки. Потом струек стало больше. Они текли из каждой щели. Из-под дверной коробки, из трещин в цементе, из места, где доски прилегали к стене неплотно.
- Отойдите! – Громко и резко сказал Виктор, но голос его дрожал.
Туман сгущался. Он не просто заполнял пространство, он принимал форму. Сначала бесформенные облака, потом очертания. Кошки. Три, пять, десять. Из розового тумана вылеплялись силуэты кошек, без шерсти, без цвета, но узнаваемых по позам, по движениям. Одна потянулась, как делают кошки после сна. Другая села, обернув хвостом лапы. Третья подняла голову и посмотрела на людей жёлтыми глазами.
- Пирог… - Прошептал кто-то за спиной Виктора.
Алина Петровна стояла на верхней ступеньке, вцепившись в трость так, что костяшки побелели. Она не спала с тех пор, как Елена вернулась из подвала, бледная, с пульсирующей точкой на пальце, и сказала, что всё будет хорошо. Алина не поверила. И теперь смотрела, как из тумана вылезает не её Пирог, а его тень, его эхо, его самая горькая память.
- Не подходите. - Предупредил Виктор, но его не слушали.
Туман конденсировался дальше. Собаки. Дворняга с первого этажа, которую сбила машина пять лет назад. Такса со второго, умершая от старости. Овчарка, которую выбросили бывшие хозяева из тридцать пятой квартиры. Они не лаяли. Они стояли молча, полупрозрачные, пульсирующие, и смотрели на людей влажными розовыми глазами.
Потом из тумана начал вырисовываться силуэт ребёнка.
- Нет. - прошептал Семён. - Нет, только не это.
Фигура была маленькой, ростом с пятилетнего. Нечёткой, размытой, как будто рисовали акварелью по мокрой бумаге. Но узнаваемой. Очки. Короткие косички. Платье в горошек. Семён узнал, все узнали. Девочка из сорок второй, которая утонула в ванне два года назад. Мать не уследила. Отец ушёл. Трагедия, о которой шептались на лавочке и быстро забыли, потому что чужая боль утомляет.
- Зачем? – Едва слышно проговорил Виктор, обращаясь к двери, к туману, к тому, что пряталось за бетоном и досками. - Зачем ты это делаешь?
И хор ответил ему. Нестройный, рваный, состоящий из обрывков фраз, которые розовое впитало за десятилетия:
«Мама, не уходи…»-«Где моя девочка?»-«Прости, я не хотел…»-«Почему ты меня оставил?»-«Я так боюсь…»
Голоса накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой закладывало уши. Кто-то из соседей закрыл голову руками. Кто-то упал на колени. Баба Люба начала читать «Отче наш», сбиваясь на каждом втором слове.
- Отойдите от двери. - Приказал Виктор, но никто не двигался. - Я сказал отойдите!
Он схватил лом, стоявший у стены, и шагнул к розовому туману. Замахнулся. Но не ударил. Потому что в этот момент туман вытянулся в тонкую нить и коснулся его пульсирующей, так и не начавшей заживать царапины.
И Виктор увидел.
Мельком, на секунду, но достаточно, чтобы лом выпал из рук. Он увидел себя молодым, в армейской форме, сжимающим телефонную трубку. Услышал голос жены. Я ухожу. Почувствовал, как тогда, двадцать лет назад, рухнул пол под ногами. Всё, что он заколотил, зацементировал, забил в себе, вылезло наружу за один миг, обожгло, заставило дышать рвано и часто.
- Виктор! - Крикнул кто-то.
Он отступил. Сделал шаг назад, потом второй, третий. Столкнулся спиной со стеной и сполз по ней, тяжело дыша.
- Не подходите к нему. – Сказал он тихо, почти не слышно. - Оно показывает. Показывает то, что вы прячете.
Толпа замерла.
Розовый туман медленно расползался по лестничной клетке, поднимался выше, тянулся к квартирам. Кошачьи силуэты мяукнули хором, жалобно, тонко, как на записи, прокрученной задом наперёд. Фигурка девочки покачнулась и рассыпалась на розовые капли, которые впитались в бетон, оставив после себя влажное пятно в форме детской ладони.
- Бежим… - Сказал Семён.
- Куда? - Спросила Марина, и в её глазах стояли слёзы. - Из дома? Это наш дом.
- Это уже не наш дом. - Ответил кто-то сзади, и голос этот был полон такой безнадёжности, что спорить не хотелось.
Виктор поднялся. Взял лом. Посмотрел на дверь, которая теперь была не дверью, а памятником их беспомощности.
- Оставьте. - Равнодушно произнёс он. - Не надо больше забивать. Оно всё равно вылезет. - Не через дверь, так через стены, через трубы, через наши головы.
Он повернулся и пошёл наверх, к Елене. Толпа расступилась перед ним, как вода перед камнем.
Розовый туман остался у двери. Он не преследовал. Он ждал. Пульсировал в такт сердцу дома, вбирая в себя страх, отчаяние, шепотки, молитвы.
Дом перешёл на негласный карантин. Никто не выходил, никто не заходил. Только снизу, из чёрного проёма, тянуло влажным теплом и озоном. В течении дня цемент покрылся трещинами и осыпался, превращаясь в песок, едва касаясь пола, доски высохли и рассыпались. Дверь приоткрылась, немного, пока только узенькая щель. И иногда оттуда доносился шёпот. Неразборчивый, многослойный, похожий на шум прибоя.
«Расскажи…»-«Пожалуйста…»-«Расскажи…»
Никто не отвечал. До вечера.
А вечером проснулась Елена. Поправила очки, налила чашку чая, взяла со стола книгу Стивена Кинга. И, не говоря ни слова, медленно, тихой походкой, спустилась вниз.
Туман расступился перед ней, как море перед Моисеем.
- Я здесь. - Сказала она розовому. - Я принесла историю.
Она села на холодные ступеньки и открыла книгу.