Сфера 1

Мое имя – Рольф Бесстрашный.
Мой путь – стальной шторм. Мой путь – неспешный шаг, прогулка внутри Сферы. Я явился по ее воле на свет именно с этой целью. И именно по этой причине у меня нет лица, и лицо мое – маска в его форме. И в этом весь смысл – быть кем-то, быть чем-то, быть вне себя, и только так я чувствую себя столь комфортно. Ибо под маской время и бытие не имеют для меня значения, и оттого я ЗНАЮ все наперед, и для того я и рожден на свет – чтобы знать все наперед.
Я – важная часть Сферы, подобно некоему Солнцу, что проходит по небосводу, делая свой путь от рассвета до заката, пробуждая и погружая в сон. Так всегда было и будет до самого последнего моего дня, когда Небытие застигнет меня где-то в самом конце моего пути. Это неизменный порядок, придуманный не мной, но для меня.
И еще для Сферы.
Я видел и переживал все, что показала она мне, все, что предложила она мне, и я принял ее дары, и преклонился перед ней. Я – вольный, и только Сфера моя Госпожа. И ради нее я мог бы умереть, если бы был освобожден от этой участи исполнения своей миссии.
Однако не стоит думать, что все предсказуемо, все линейно и монотонно. Нет, Сфера бесконечна в своем существовании, и путь мой хоть и определен и просчитан, все же он неповторим мгновенье за мгновеньем. И черная извилистая нить, проложенная для меня лично, никогда не повторялась и не может повториться в принципе.
А что же насчет моих воспоминаний, которые неизбежно гаснут в силу их постоянного увеличения в количестве? О, да, я помню все, я помню каждый миг своего существования на своем пути, и нужный эпизод моей памяти всегда на своем месте, достаточно лишь мне просто обратиться к Сфере, даже не к своему рассудку.
Но не сомневайтесь в том, что воспоминания для меня – скорее, побочное явление. Можете назвать их ценой той работы, которую я исполняю раз за разом.
И кое-что я могу представить вам в силу неважности и для упокоения вас.
Signe Du Miroir
Это, пожалуй, это лучшее из всего того, что может предложить мироздание. Зеркальный звон и блеск - о да, это как клетка, в которой есть все для того, чтобы свобода показалась пуще неволи.
Комната, о которой идет речь – невероятной важной важности дар. Значимость ее преобладает над всем прочим, что только может быть в природе. Даже естественные потребности в воде, пище, в крове над головой, даже в продлении рода, меркнут и безвозвратно теряются в зеркальных – звенящих и сверкающих стенах.
Стоит лишь раз оказаться внутри, столкнуться с множеством собственных отражений, позволить звону и блеску пронзить твое тело насквозь, как все внутри тебя замирает, завороженное этой фантастической силой.
И далее начинается Процесс, куда более зрелищный, чем битва не на жизнь, а на смерть в каком-нибудь Колизее в присутствии сотен тысяч зрителей, жаждущих человеческой крови, или что-то в подобном роде, но с куда большим количеством участников и будущих жертв. И именно процесс предлагает комната со звенящими и сверкающими зеркалами. И именно ради этих мгновений, кажущихся бесконечными, ты и оказываешься внутри, признавая свое рождение в физическом мире только лишь ради того, чтобы прожить здесь всю свою жизнь. Представляется это место каким-то крайне секретным, но многое отдано тобой, чтобы попасть в него, будто преодолена целая Вселенная только по одному тебе известному маршруту, сопряженному с произведенными лишь тобой индивидуально действиями.
Быть может, за тобой целое море пролитой крови ради столь бесценного сокровища. И тогда твое появление здесь приобретает еще более грандиозный смысл и оправдано до чистого листа.
Зеркальная комната оправдывает ВСЁ, АБСОЛЮТНО ВСЁ. Буквально все меркнет среди общего ее звона, общего ее блеска.
И лишь только ты имеешь значение. Настолько, что по одному твоему желанию, мысленному предположению, раскрывается она, убирает физические границы, представляя тебе открытый мир, над которым ты паришь подобно одинокому и гордому хищнику, расправившему крылья на самый максимум, готовому объять ими целую Вселенную, при этом оставаясь вне досягаемости для собственных чувств.
Подойди поближе.
Чем ближе ты к зеркалу, тем звонче его голос, тем ярче его блеск. То, чего тебе так не хватало все прошедшее время, то, ради чего тобой проделан столь долгий и трудный путь, когда твоя жизнь не раз и не два висела на волоске, а жизни других теряли в цене до полного ничто, с каждым твоим шагом навстречу зеркальному звону и блеску все больше обретает свой вес и все больше тобой ощутимо.
О, да, поверь в это.
Поверь в изменения на твоем лице, благодаря которым оно все больше обретает жизнь, переходя от гладкой болванки, подобной цельному и ничем не искаженному куску дерева, к целому плавному рельефу, знакомому тебе с рождения. Поверь в то, что отражение твоего лица в зеркальной комнате намного более реалистично, чем в любом другом зеркале, способном завладеть всем твоим вниманием.
И здесь дело не твоей природной красоте, да и что в твоем понимании красота и привлекательность? Неужели та движущая сила, толкающая тебя в постель при первом же удобном случае?
И ты понимаешь, что нет в твоем стремлении смотреть прямо в глаза собственному отражению в зеркале ничего похожего на идеи о внешней привлекательности. Не ради наблюдения за внешностью и чертами лица ты стремишься в это место, казалось, целую вечность, наполненную одной преградой за другой, при этом щедро сдобренной чьими-то языками, перетирающими твои косточки, и испившую тебя почти досуха. Не ради того, чтобы лишний раз поглазеть на свои глаза, нос, рот, скулы, подбородок, и потом ниже, до самых кончиков пальцев на ногах, совсем нет. Хотя, если честно, и для того тоже, чтобы убедиться в том, что что-то изменилось в тебе внешне после твоего прохода сквозь целую Вселенную.
Но именно для того, чтобы убедиться в том, что все раскрылось в тебе по окончании твоего похода до момента предстать перед зеркалами вокруг, даже под ногами и над головой.
Именно для того, чтобы убедиться, что больше нет той изначальной болванки на том месте, где должно находиться твое лицо.
И в первую очередь, конечно же, твои глаза.
Твой собственный взгляд. Не правда ли, он завораживает? Не правда ли, он зачаровывает все твое естество? И в данный момент все в нем. Жизнь и смерть – все играет всеми цветами, искажая в этот миг пространство за твоей спиной. Лишь тебе дано увидеть подлинную эту реальность, оставленную тобой, отпечатавшуюся в цепочке следов до самой зеркальной комнаты, и даже в ней. Ты можешь наблюдать ее без прикрас, без преувеличений, во всех тонах, автором которых являешься лишь ты. И только при наличии тих глаз, которые отображаются в твоем зеркальном отражении, можно увидеть каждый момент совершенного тобой былого во всех самых мелких деталях.
Быть может, ты Хищник, и взгляд твой столь же темен, что глубина в твоих глазах, которая так и притягивает тебя к твоему отражению, и тебе почти невозможно оторвать собственное внимание от зеркала в попытке увидеть то, что может скрываться в этой кажущейся бездне по ту сторону их.
Быть может, ты Жертва, и тебе всегда нравилось оставаться ей, чувствовать это чувство тревоги, чувство страха, представлявшегося тебе единственным неизменным и оттого правдивым чувством, присущем людскому существованию. И теперь тебе, наконец-то, выпала возможность разглядеть по ту сторону глаз это существо – жалкое и трясущееся, свернувшееся в комочек, подобное тем, которые прячутся в каждом разумном и мыслящем существе.
Быть может, ты просто Безумец, и в прокаженном рассудке твоем лишь отречение от реального мира, неконтролируемая тобой попытка найти единственную лазейку оставить свое тело.
Но в любом случае – любование собой в зеркальной комнате доставляет тебе облегчение.
Ты можешь слышать даже некий ритм, характерный для важного ритуала, обозначающий момент совершения алгоритма действий, имеющих, в конечном счете, определенный смысл.
Постепенно звон и блеск зеркальной комнаты будто происходят из тебя, из твоего тела, из твоего сознания, превращая пространство комнаты в целую реальность, в бытие, знакомое и пережитое тобой, но вновь готовое тебя принять со всем твоим природным естеством.
Воспоминания в твоей голове в этот миг оживают.
Нет, не для того, чтобы быть где-то и как-то исправленными, подчищенными во благо тебе. Но для того, чтобы самые сильные, самые важные, самые запомнившиеся и поворотные фрагменты их вспыхивали вновь и вновь. Чтобы принуждали они тебя к словам вслух, адресованным твоему отражению. Принуждают эти фрагменты воспоминаний тебя обращаться к нему, принуждают вести себя так, будто это ты по ту сторону зеркальной комнаты сейчас из нематериального мира, о котором можно только догадываться, но именно там все преграды на пути к ней. Принуждают тебя фрагменты воспоминаний касаться лица руками, касаться пальцами глаз, чтобы была убежденность в их наличии у тебя на лице.
Не переживай, ибо ты и есть реальность, какой бы она не являлась. Реальность, в любом случае превозносящая тебя не просто физиологически, мол, один лишь цвет твоих глаз способен своим блеском затмить звенящий блеск зеркальной комнаты от одного лишь твоего достижения ее спустя бесчисленные преграды.
Ибо лишь божественная красота физического твоего тела синхронна с красотой и грацией твоей души. Черная как смоль, или же белоснежная подобно ангельским одеяниям и чистейшему свету крыльев посланников небес – она всегда идеальна. Она была идеальна в прошлом, приведшая тебя в конечную точку с блеском звенящих зеркал. Иначе, путь сюда был бы для тебя навсегда закрыт.
Срываются с твоих губ странные слова, будто вновь и вновь происходят важные события в твоей жизни, которые ты переживаешь заново, зная, однако, их исход. С чувством гордости говоришь ты свою хвалебную речь, комментируя в очередной раз свершенную тобой победу, возвращаясь к  своим действиям, приведшим тебя к ней, будто разжевываешь каким-то только тебе известным ученикам каждый верный свой шаг. Со стороны это выглядит как разговор с собой. Но пусть это со стороны кажется кому-то непонятным, бестолковым и глупым, каким-то неестественным для здравого ума. И есть определенные проблемы с психикой, когда разумный человек общается сам с собой. Или же с отражением в зеркале. И неважно, если речь идет об этом объяснении своих действий – слов и движений, возвысивших тебя над собой или же принизивших твой склад ума, твою нишу среди всех прочих, установивших стандарт поведения при определенных условиях, например в определенном возрасте. Это когда ты совершаешь нечто, что уподобляет тебя неразумному ребенку, за которым нужен присмотр.
Но только не сейчас.
Сейчас вокруг тебя лишь стеклянный звон и блеск. Кажется, он открывает тебе истину, подлинную природу вещей, твое настоящее, где ты можешь, наконец, глубоко выдохнуть.
Сейчас ты можешь говорить и вспоминать все, что угодно. Сейчас ты можешь смело, и даже как-то со страстью глядеть прямо себе в глаза, чувствуя, как расслабляется все внутри тебя. Вот она, природная твоя красота, природная твоя прелесть, которой не замечалось прежде, по пути в зеркальную комнату.
Обладает в этот миг твоя прелесть особой силой, особым голосом, впервые прозвучавшая сейчас, провозглашая Истину тебя.
А Истина всегда одна – то, что внутри, однажды вспыхнувшая извне в самый последний момент.
Истина это ты.
Если ты женщина – ты прекрасна во всех смыслах: женственна, изящна, грациозна, легка, утонченна. Женщина всегда раскрывает всю свою природную стать – физическую и ту, которая подлинная, которую можно лишь чувствовать независимо от шкуры волчицы, овцы, умалишенной и помешанной, чей физический взгляд потерян и темен.
Если ты мужчина – ты прекрасен во всех смыслах: атлетичен, идеально слажен, с выдающейся конституцией тела, благодаря которой превосходишь всю прочую мужскую половину рода людского в силе, в ловкости, в скорости, даже в умственных способностях. Буквально Второй после недостижимого Первого, будто подлинный сын его.
Говорят, зеркала способны лишить рассудка, превратить в откровенного психопата, а то и вовсе выдернуть из реальности, заперев сознание в вакууме без возможности восприятия времени и пространства.
Но разве тебе не хотелось такого завершения твоего пути через нескончаемые преграды?
И разве подобное его завершение не есть логичным и естественным, полным смысла?
Посмотри в эти глаза, в их неповторимую красоту, в их самую бездну, до которой не добраться вне пределов зеркальной комнаты. Да, никому не добраться до самой твоей глубины вне зеркальной комнаты, даже тебе, пусть ты и знаешь чуть больше о том, кто или что может скрываться в этой невероятной бездне, частью которой ты по факту являешься. И зеркальная комната непременно расскажет тебе об этом. И расскажет и предъявит тебе для обозрения. Лишь бы твой рассудок справился с восприятием чего-то особенного, ради чего ты здесь спустя долгое время.
Улыбнись довольной улыбкой.
Но если не хочешь расплыться в улыбке, то насладись каждым фрагментом своих глаз, наблюдающих за тобой в отражении. Заметь, как изменяются формы твоего лица, становясь более утонченными, более плавными, более естественными. Все равно как если бы на твоем лице в этот момент была маска – накладные глаза, вполне себе живые, вполне себе полные огня и сияния жизни, могущие визуально наблюдать сияющий звон зеркал, обращенных прямо к тебе. И то, что ниже глаз на твоем лице, максимально размыто, не имеющее значения.
Но это ненадолго.
Множество двойников окружают тебя. Двойников, подконтрольных тебе. Твои помощники, свершающие основу всего этого Процесса твоего пребывания в зеркальной комнате.
И ты в самом центре этого надежного окружения.
И в каждом из твоих двойников нечто. В каждом из твоих двойников реальность, знакомая тебе. В каждом из твоих двойников некая помеха, преграда, средоточие искаженной реальности из твоих собственных воспоминаний.
Разглядывая себя в зеркале, ты можешь почувствовать свое разделение на эти почти бесчисленные части. Ты можешь почувствовать, как именно в этот миг ты находишься одновременно во всех сторонах, окружающих тебя в зеркальной комнате.
И каждая часть тебя, находящаяся в конкретной от тебя же точке в это мгновенье обладает определенной и неповторимой силой.
Ты можешь почувствовать нечто вроде подпитки, поступающей к тебе от каждого своего отражения по некоему каналу. Энергетические лучи протянуты к тебе от своих отражений в каждом из шести зеркал, помещая тебя в самый центр этой необычной паутины. Ты видишь их столь же ясно, как и слышишь звенящее сияние зеркальной комнаты.
Близится Процесс к своему завершению.
Тебе необходимы силы для того, чтобы покинуть это место, ради которого тобой преодолен долгий и трудный путь. И в этом смысл тебя сейчас. В этом заключена та самая Истина. В этом заключена подлинная твоя красота, которой необходимо сейчас обнажиться. Чтобы не были напрасны принесенные тобой жертвы на пути к зеркальной комнате.
Тебе ведь всегда было известно твое предназначение в этом мире. Каждый твой шаг,  каждое твое движение, каждое твое слово было всегда в цель, всегда ради одного, что имело важнейшее значение. И оно питало этот огонь в твоих глазах. Тебе всегда удавалось достичь желаемого тобой результата, и даже ошибки становились твоими победами.
Осознание наличия глаз на твоем лице в виде маски, благодаря которой твоя подлинная природная прелесть раскрыта в зеркальной комнате прямо перед тобой, позволяет тебе делать все, что может проникнуть к тебе в голову. Кроме тебя в зеркальной комнате больше никого нет, лишь отражения тебя, прекрасные в своих формах и чертах лица. Они безмолвны и подчинены лишь тебе. Они никогда не расскажут о твоих возможностях, о той сущности, что прячется внутри тебя, готовой предстать перед тобой в следующее мгновенье.
Твои оправдания или же победные речи перед незримыми учениками, произносимые тобой по велению твоих воспоминаний так жалки и неуместны сейчас, хотя и необходимы для свершения Процесса твоего пребывания в зеркальной комнате, которые останутся здесь навсегда. Твое безумие ради обнажения существа по ту сторону твоих собственных глаз, кажется, обретает смысл.
И прикоснувшись к вискам, ты можешь нащупать те самые крепления, что удерживают маску глаз у тебя на лице. И ради этого момента Процесса отражения насытили тебя достаточными силами увидеть и почувствовать нечто неестественное у себя на лице. Конечно, речь идет не только о глазах. Глаза, нос, губы, скулы, подбородок – каждая деталь маски на твоем лице в этот миг божественно идеальна.
И ты ведь знаешь, что эта маска является маской на всем протяжении твоего пути в зеркальную комнату. И ради снятия ее со своего прямого и безликого лица проделан твой путь.
И взаправду, то существо, которое все это время находилось внутри тебя, принуждая тебя к новым шагам, уверенно внушая тебе ощущение очередной победы в случае очередной ошибки, обладает этим божественным лицом, которое просто невозможно для убогого недоразвитого смертного тела.
Нащупав крепления на своих висках, ты, однако, не спешишь избавиться от своей маски, застыв на одном месте, став каким-то неживым изваянием.
Ты чувствуешь, как дрожит в напряжении паутина энергетических линий, тянущихся к тебе от каждого твоего двойника, застывшего и недвижимого вместе с тобой.
Ты слышишь как сияющий звон начинает трещать и крошиться, достигнув своей максимальной частоты звучания.
Будто Абсолют происходит вокруг тебя, не могущий существовать в принципе ради собственного существования. В этот миг сущность внутри тебя подает свой голос, транслируемый твоими устами:
-Я хочу сыграть в игру.
Когда-то эта фраза была услышана тобой в нужном месте в нужное время, смысл которой полностью совпадает с тем, что должно произойти в зеркальной комнате через несколько мгновений в кульминации всего Процесса, ожидаемого тобой долгое время.
И в голове твоей всегда скрывался этот образ глубоких трещин в каждой из шести зеркальных граней комнаты, представившей тебе свое нутро. Ты с легкостью вспоминаешь этот образ сейчас, держа пальцы на креплениях своей маски на лице. Этот образ не покидал тебя ни на миг, прячась за твоими чувствами и эмоциями. Лишь чистый свет, льющийся через каждую трещину в звенящих зеркалах вокруг тебя, оставался доступным для твоего сознания, понимания, ожидания.
Так должно быть в финале твоего пути.
Иной исход просто невозможен.
Потому что это старт. Начало. Место твоего подлинного рождения, о котором ты не должен ничего помнить, лишь знать, что оно существует.
Один за другим пропадают твои двойники в окружающих тебя зеркальных стенах. Гаснут в мгновенье ока, забирая с собой свои нити, но остаются те темными полосками на зеркальных звенящих стенах, обозначая прямые и кривые борозды тонких трещин, откуда проникает в комнату темный свет. Темный он перед твоим прямым лицом, в то время как под маской человеческого лица с глазами, носом и ртом предстает этот свет силой невероятного кого-то или чего-то, чьи возможности даже привычному для твоего понимания Создателю недоступны.
Предстает зеркальная комната перед тобой в этот миг какой-то буферной зоной, чем-то вроде тамбура между уровнями всеобъемлющего Бытия.
И чем больше света проникает в испещренную сеткой трещин зеркальную комнату, тем отчетливее можно разглядеть Сферу, сотканную из тех же нитей, что остаются за гаснущими нитями энергии, в центре паутины которых находишься ты.
И в данную секунду Ничто и Никто не может достичь тебя, оставленное далеко за пределами все еще зеркальной комнаты.
И все ближе и сладостнее финал Процесса, представленного тебе в этом месте, устроенного тобой, устроенного для тебя.
И кажется твоя недвижимость вечностью, после которой все и случится.
И как прежде уже не будет.
«И как прежде» должно остаться в прошлом, уйти безвозвратно в ту бездну, от которой тебя отделяет льющийся в зеркальную комнату черный свет.
Прямо сейчас перед тобой и вокруг тебя формируется бытие, о котором помнишь ты, кто прячется в физическом твоем теле.
Ты знаешь, что нельзя, да и нет возможности снять маску до тех пор, пока не останется ни одного из прежних твоих отражений, забравших с собой прежние твои воспоминания, обращение к которым с твоими комментариями, однажды уже прозвучавшими словесно, выглядят просто смешно и больше чем глупо.
Пока свет только лишь заполняет все больше умирающую зеркальную комнату, чей сияющий звон становится лишь сильнее и ярче, чтобы надежно вписаться в твое сознание, он несовместим с твоим физическим телом. Он просто опасен, и этот неспешный и плавный по своему ходу Процесс обязателен и неизбежен, но зато надежен и эффективен.
Так начинается твое подлинное существование, так зарождается то, что невозможно после смерти.
О, да, ты же в курсе, что после смерти жизни нет.
А знаешь, что еще важнее, что даже сейчас твоя жизнь не заканчивается.
Пребывание в зеркальной комнате – один из этапов твоего собственного физического бытия.
Наверное поэтому тебя ни на мгновенье не может покинуть уверенность в том, что все было не напрасно.
Но сколько раз зеркальная комната доступна для тебя?
Сколько раз зеркальная комната БЫЛА доступна для тебя?
Сколько раз зеркальная комната ЕЩЕ БУДЕТ доступна для тебя?
Но в том и прелесть, что ты знаешь ответы на эти вопросы. Все знакомо тебе, весь сюжет Процесса, от самого начала и до конца.
И вот, наконец, самый важный момент твоего пребывания здесь.
Нет больше никаких отражений. Ни одного.
Нет больше никаких энергетических линий, в центре которых ты будто паук в самом центре сплетенной паутины, ожидающий свою жертву.
Вместо линий сеть трещин на каждой из шести граней зеркальной комнаты. Вот-вот рассыплется она на мириады мелких осколков подобно какой-то яичной скорлупе, из которой тебе предстоит явиться на свет, заливший зеркальную комнату полностью.
Ты чувствуешь, как крепления, удерживающие маску на твоем лице, сами собой отсоединяются от головы. Ты слышишь странный гул в своей голове, ты слышишь целый хор странных голосов, заполнивших твою голову постепенно и незаметно. На самом деле, этот гул был в твоей голове с самого начала пребывания тебя в зеркальной комнате, даже, возможно, еще до того, как она приняла тебя. Постоянный, звучащий в одной тональности, на одной высоте, какой-то мрачный, какой-то темный, какой-то предупреждающий, но самое важное, величественный, сопровождающий весь Процесс твоего любования собой – гул будто продолжает Процесс даже после его завершения.
Тем не менее, это подлинный голос тебя, чьи глаза присутствуют на маске у тебя на прямом как грубая болванка лице.
И этот голос все сильнее.
Этот голос все подлиннее, этот голос все более живой и глубокий.
И с определенной силой этот голос стремится, в то же время, удержать маску лица на твоей грубой, прямой и безликой болванке, будто противится необходимой неизбежности занять свое место.
Но крошатся зеркала вокруг тебя.
Но крошатся зеркала по твоей воле.
И не бьется твое сердце сильнее в восторге. Нет никакого ликования внутри, не чувствуешь ты его. Происходит то, что должно было случиться здесь в конце и начале твоего пути.
 Decimator
Это самый настоящий воин, облаченный в прочные доспехи, вооруженный парой коротких тонких мечей, скрещенных сейчас у него на спине. И еще один меч закреплен в ножнах на поясе. Голова воина защищена не менее прочным, как и доспехи, шлемом с глухим твердым забралом с узкой прорезью для глаз.
Запах крови окружает воина с головы до ног.
Кровью обагрен клинок меча в ножнах, кровь капает с них. Кровью обагрены клинки на спине воина.
Но незаметна кровь, абсолютно неуловим носом ее запах, не чувствуется ее соленый привкус во рту. Как будто и нет вовсе никакой крови, обагрившей отточенные до идеала  клинки мечей воина. Все потому, что утопает он в нежных и теплых руках матери, крепко и с чувством обнявшей родного сына, которого носила она под сердцем, которому пела колыбельную, которого растила, в котором, наконец, сохранилась ее собственная частица. Воин всегда чувствовал материнскую любовь больше, чем любовь отца, и мать была самым любимым для него человеком во всем мире. Он всегда верил матери, он всегда знал о том, что мать не была способна на предательство по отношению к нему, и за это он всегда был матери благодарен.
Когда начались боевые действия и начался массовый сбор рекрутов для живой боевой силы на территорию противника, мать не хотела отпускать своего кровного и единственного сына на войну. Больше того, он и сам не видел себя в числе солдат, брошенных в самое пекло, в самое месиво, в самую мясорубку, откуда почти не оставалось шансов на выживание хоть в каком-нибудь виде. Он должен был оставаться дома, помогать матери и отцу возделывать землю, вести домашнее хозяйство, помогать поддерживать дом в порядке. Война никогда не была его стезей, и он знал, что вряд ли он останется жив на поле боя.
Он откровенно ненавидел тех, кто развязал эту бойню. Он откровенно ненавидел всех тех, кто ее поддерживал, всех тех, кто вел активную пропаганду насилия. Он многое понимал, чтобы стать участником этих ужасных и жестоких событий.
Внутри же него происходило нечто грандиозное и крайне важное, что должно было стать значимой частью его жизни. Он чувствовал это невероятно остро, пребывая в постоянном предвкушении приятной неизбежности, которая наверняка пойдет ему только впрок. Он чувствовал неизбежность возвращения той части себя, которую будто утратил однажды, но о которой помнил с рождения. Она была необходима ему. И чем сильнее он чувствовал эту необходимость, тем сильнее была его холодная ненависть к развязанной и поддерживаемой немалой частью общества бойне, о которой регулярно талдычили средства массовой информации.
И вот было велено ему явиться на сборный пункт. И не пускала его мать вся в слезах. Но предстал он перед офицерами, внимательно оглядевшими его со всех сторон, заливавшими ему в уши пафосные речи о долге, о любви к Родине, о патриотизме, и все такое. Кажется, они отчаянно верили в этот пафос, ради которого не готовы были, однако, рискнуть своими собственными жизнями. Толстые, приросшие своими задницами к креслам, приросшие к неплохому жалованию, все это были обычные балаболы, получившие свои должности и звания больше за деньги, по блату, но никак не за боевые заслуги. Они бездушно выполняли свою работу, за которую им платили деньги и плевать они хотели на патриотизм, о котором вкручивали таким как он, обычным крестьянам, с рождения гнущим спины с лопатой в руках.
Не в силах был он противиться системе: либо поле боя, либо тюрьма, где сгниет еще вернее, и в качестве альтернативы все равно выберет передовую с призрачным шансом вернуться хотя бы живым.
Но делая свой выбор в пользу передовой, он, вместе с тем, делал и другой выбор, ведомый этим новым и приятным от своей холодности чувством, которого ему так не хватало, и о котором он будто помнил всю свою жизнь. Вместе с большой группой таких же как он рекрутов из числа обычных крестьян, у которых в жизни не было опыта сражаться с врагом насмерть, он оказался в тренировочном лагере, откуда у него теперь была лишь одна дорога, и он понимал, что свернуть с нее у него уже не хватит элементарной смелости. С охотой и удовольствием он позволил этому холодному и бескомпромиссному чувству овладеть собой и полностью подчиниться его воле. Все ради матери, чью заботу он помнил, к чему привык с рождения, и что просто не имел права спускать в выгребную яму.
Голос матери лежал в основе этого приятного холодного чувства.
И постепенно этот голос как-то видоизменился, будто уступая место голосу какой-то подлинной матери, который он узнал так, как если бы знал о ней прежде. Потому что он чувствовал изменения в себе самом. Не физические, конечно, но оттого невероятно серьезные, кардинальные, необратимые.
Кажется, его связь с матерью имела куда более тесное значение, не просто на физиологическом уровне.
-Я никому не позволю обидеть тебя, Сынок, - сам собой возникал в голове его этот подлинный и беззвучный материнский голос, - Никто не посмеет забрать тебя у нас с отцом.
И где-то перед мысленным своим взором он на мгновенье успевал увидеть что-то в этот миг. Какой-то образ, посылаемый ему откуда-то из самой глубины его сознания. Образ оставался всегда одним и тем же, хотя он не мог объяснить, что именно посылалось ему, вплетенное в голос матери.
-Ты должен вернуться домой, - настаивала она, лишь укрепляя его намерения покинуть тренировочный лагерь.
Он чувствовал, что был достаточно готов для того, чтобы сделать это накануне переброски новоиспеченных солдат на передовую в качестве пополнения.
Он бежал ночью, прихватив с собой огнестрельное оружие и патроны.
Все получилось достаточно легко. И так и должно было получиться – достаточно легко, без лишнего шума. А как же иначе, если так хотела его мать? Ведь это именно она настаивала на побеге из лагеря перед самой отправкой его на поле боя, с самого начала требуя от него пройти этот период обучения обращаться с оружием.
-Тебе нужно это, Сынок, - твердила она в его голове, - Пусть они покажут тебе, как правильно. Иначе ты просто не сможешь им сопротивляться. Позволь им научить тебя.
И вот, наконец, он чувствовал себя каким-то полноценным, вдыхая воздух самой настоящей свободы, будто вырвавшись из какого-то ужасного плена, откуда нет выхода в принципе. Он знал, что это мать помогла ему, подлинная, та, что скрывалась под личиной его физической матери, из чьей утробы он появился на свет.
И еще он знал, что ему только предстояло родиться в этом мире по ее воле. И он хотел этого момента. Он хотел этих изменений, которые бы навсегда отрезали его прошлое от будущего, куда ему предстояло войти с учетом тех событий, что разворачивались вокруг него и однозначно должны были влиять на его существование. Ну как, влиять. Подчинить все его существование кому-то другому, принудить его отдавать всего себя куда-то в сторону, прочь от него самого. Так хотел он сам, предвкушая свое рождение в этом мире из утробы той, подлинной матери, чье нутро периодически мелькало перед его мысленным взором. Теперь он не сомневался в том, что именно не успевал разглядеть в этих видениях – свою колыбель.
Он знал, что его уже искали, знал, что ему необходимо было быть осторожным и в то же время ему следовало торопиться.
Тем не менее, несмотря на свое новообретенное чувство холодности, на материнский голос в голове, на все свои знания и предчувствия важных в его жизни перемен, он оставался из плоти и крови. Он был дезертиром, покинувшим военный объект с оружием в руках. Им-то было все равно, что и почему, для них он был опасным преступником.
Да и смог ли он сейчас применить оружие, даже в качестве самообороны? Несмотря на тренировки и скорую подготовку, убить человека должен был бы матерый вояка, волчара, переступивший через себя, сломавший себя, до которого ему было однозначно далеко, несмотря на материнскую поддержку в голове. И он понимал, что именно он, из плоти и крови, который всю свою молодую жизнь привык гнуть спину с рабочим инструментом в руках, вряд ли бы вот так просто сумел бы направить на человека оружие и нажать на курок. Он понимал, что не этого от него хотела подлинная мать, звавшая его домой.
Да и о каком, в таком случае, доме шла речь?
И в какой-то момент он просто взял паузу, чтобы просто отдышаться и осмотреться вокруг, углубившийся в лесные заросли.
В лесу он был один, лишь чириканье и голоса прочих птиц служили оживлением в этих дебрях, встретивших очередной и хладнокровный солнечный день.
Он сполз по древесному стволу на землю, сел, вытянув ноги, закрыл глаза, не выпуская из рук оружия.
-Ты все делаешь правильно, Сынок, - в тот же миг обратилась к нему мать, - Совсем скоро ты будешь дома. Пока что ты должен отдохнуть, набраться сил, освежиться.
И тогда он смог наблюдать нежный чистый свет, заключенный внутри некоей сферы, полностью захватившей все его внимание, все мысли, все чувства, все эмоции. Он знал откуда-то, что мог войти в нее, мог даже выйти, хотя для этого ему требовалось пересилить невозможное желание оказаться вне чудесного сияния внутри. Он знал откуда-то, что именно сейчас, прячась в лесу от своих преследователей, он был вне сферы, и хотел обратно. И материнский голос исходил из сияния сферы, обращенный к тому, кто вышел наружу, чтобы просто оказаться и побыть какое-то время за пределами существующего мироздания ради собственного любопытства, но ему нельзя было оставаться снаружи так долго.
И была проблема с тем, чтобы вновь оказаться в уютных домашних стенах, в ласках материнских рук.
И решение проблемы заключалось только в ожидании. И он ждал. Это все, что ему оставалось, это все, что хотела от него мать, знавшая о том, что именно ему было нужно сейчас.
-Отдохни, Сынок, - внушала она, будто принуждая его погрузить в дрему и глубокий сон.
И вместе с тем он чувствовал как сфера, куда он ДОЛЖЕН БЫЛ вернуться и не возвращался, будто оказавшийся перед непреодолимым для него барьером, буквально притягивала его к себе. Просто с каждым мгновеньем это притяжение ослабевало, становилось все менее сильным и все более угасающим, пока не прекращалось совсем у самой ее тонкой и хрупкой кромки, через которую ему оставалось лишь перейти.
-Отдохни, Сынок, - тем не менее не унималась мать, - Отдохни
И в какой-то момент он открыл глаза и обнаружил себя все там же у дерева, сидя на земле.
Хотя если быть более точным, он обнаружил возле дерева лишь свое залитое кровью тело. Ему едва не отрезали голову, настолько глубокой и ужасной была эта рана у него поперек горла. Оружия при себе у него не оказалось.
И в то же время он чувствовал, как силится открыть глаза и проснуться, понимавший где-то на самой глубине, что это был лишь сон, часть одного большого сновидения, навязанного ему голосом самой сферы, сила которой ослабевала в самый последний момент, не позволявшая ему коснуться мягкого чарующего все его сознание света. И оттого голос матери, доносившийся из самой сердцевины этого невероятного легкого и нежного сияния, становился все роднее и потому невыносимее.
Как будто он сам оставался своей собственной матерью, страдавшей от столь невыносимого отсутствия родной кровиночки, до которой было просто рукой подать.
Но вот он стоял прямо перед собственным искалеченным и окровавленным телом, лишенным жизни, и все вокруг становилось таким маленьким, практически ничтожным. Даже сама сфера могла бы уместиться у него на ладони в этот миг, сжавшаяся до предельной точки, внутри которой он оказался сейчас.
Он обнаружил себя, вдруг, облаченным в прочные доспехи, и, попытавшись ощупать лицо, ощутил твердость шлема, невесть как оказавшегося у него на голове.
-Они не могли уйти далеко, Сынок, - подсказала мать в его голове.
Вслед за тем он услышал голоса, доносившиеся до него откуда-то из глубины леса, со стороны, откуда он бежал из тренировочного лагеря. Он мгновенно повернул голову в ту сторону, в то же мгновенье невероятная сила в долю секунды швырнула его вперед сквозь деревья и бурелом. Во время этого молниеносного перемещения он расправил свои руки в стороны, обнаружив в хватке пальцев по заточенному до идеала клинку, до того скрещенных у него на спине.
Их было трое – солдат вражеской армии, облаченных в военную экипировку. Никто из них даже не понял, что произошло, настолько быстр и четок был он в каждом своем движении, налетев на группу бойцов со спины. Кажется, он сделал всего два-три замаха клинками в его руках, он совершенно не заметил, сколько их было на самом деле.
Он расправился с ними, не пощадив ни одного из этих людей, которых даже не знал (но которые были повинны в смерти его прежнего тела), и после не испытывал абсолютно никаких эмоций. Он не упивался своей безоговорочной, практически идеальной победе, он не воспринимал ее даже как убийство. В нем не кипела кровь, сердце не колотилось в бешеном ритме от адреналина. Лишь знакомая ему холодность.
И еще запах крови, хлынувший на него целой морской волной, окативший его с головы до ног, от которого невозможно было избавиться.
Невозможно БЫЛО БЫ.
Но мощной вспышкой света, доступной для визуального восприятия каким-то особенным зрением, вырвавшейся из его тела спустя несколько мгновений, он был проглочен практически без остатка.
Но Decimator это не только воин, обретший невероятную жестокую силу; это еще и мать, защищающая свое дитя. Decimator даже не то, что волчица, в любой момент готовая броситься на каждого, кто осмелится подойти к ее потомству. Поверь, это гораздо страшнее и ужаснее всего того, что могло быть в твоей жизни. Ведь даже будучи взрослым, самостоятельным, обзаведясь семьей и собственными детьми, ты все равно остаешься ЕЕ самым дорогим человеком в целом свете. И это чувство невозможно утратить, ради своего собственного ребенка мать продолжает оставаться хищником, стремящимся перегрызть горло всем его недругам, укрыть его своим собственным телом и сберечь от любой опасности, от любой напасти. О, ты даже не представляешь, насколько это чувство родной кровиночки сильно.
Конечно, если речь идет о добросовестной матери, не утратившей своих природных инстинктов где-нибудь на дне бутылки с крепким алкоголем или, например, в постели с очередным безымянным и безликим пахарем-трахарем, а то еще чего подлее и отвратнее.
Но нет, в случае с Decimator-ом речь идет о Матери, да, с большой буквы. Присмотрись к застывшей паре матери и сына в доспехах и окровавленным оружием в ножнах внимательнее.
Ты можешь увидеть свет, льющийся из материнских рук, сочащийся из материнских глаз, открывающийся только перед самым внимательным наблюдателем, который хотел бы докопаться до всех деталей того, что скрыто под сетью укрывшей нашу пару сферы. Больше того, только самый кропотливый ум, самый одаренный, способный различать самые мелкие, но крайне важные элементы в любом образе, может наблюдать открывшееся перед ним в этот миг бытие внутри сферы, восхищаться его глубиной, искать в ней скрытый смысл.
Ведь ничего неестественного нет в застывшей на одном месте женщине, притянувшей родного сына к себе, стремящейся сжать его одновременно крепко и надежно, и вместе с тем с любовью и лаской, на которую только она способна.
Знаешь, а ведь она ожидала чего-то такого, на протяжении довольно длительного времени готовилась к этому моменту, такому же важному, что и для ее сына.
Она тоже слышала голос в своей голове, это правда.
Она видела Decimator-а воочию, своими собственными глазами, глядя на него практически с такого же близкого расстояния, наблюдая его мертвый холодный взгляд, понимая его со всей ясностью своего сознания. Она будто создала это существо своими собственными руками и потом стремилась разглядеть сквозь узкие глазницы его шлема все, что таилось в этих холодных и пустых глазах в поисках чего-то лишнего, чего просто не должно было быть в них, что могло бы исказить ее творение, сделать его каким-то дефективным и непредсказуемым.
Она касалась его руками, прямо как сейчас, когда ее Сын предстал, наконец, перед ней после долгой разлуки.
Живым.
И совсем не таким, каким она помнила его в последний раз их общения. Она коснулась рукой его шлема, под которым должно было таиться его лицо, в том месте, где должна была быть его щека. И казалось, что прикасалась она к какому-то бездушному изваянию, к механизму, совершенно не имеющему никакого представления о том, что вообще может быть какой-то смысл в этих прикосновениях.
Но от прикосновения матери на шлеме ее творения остался сияющий мягким чистым светом след, впитавшийся в твердый темный материал шлема. И женщина могла наблюдать за тем, как эта небольшая частица света не просто впиталась в шлем воина, но расползлась по всему нему, с головы до ног, коснулась даже его оружия.
-Береги себя, - обратилась мать к своему сыну.
Ибо появление его было необходимостью, о которой она знала совершенно точно и со всем знанием дела.
Обняв же воина с обагренным кровью оружием и витавшим вокруг него запахом крови, огражденная от внешних пределов границами сферы, прижав его к своему телу, крепко обняв его со всей материнской заботой, мать уже знает о смерти своего сына. Точнее, знает о смерти его физического тела. Знает уже потому, что воин предстал перед ней на месте прежнего ее мальчика.
Но, видимо, она ждала появления именно воина, закованного в прочную броню со смертоносным оружием в ловких и сильных руках его. И помимо тех солдат вражеской армии, оставивших его в лесу с перерезанным горлом, он разделался и с другими людьми. Разделался все с той же беспощадной и жестокой ловкостью, молниеносностью и хладнокровием, наводящей ужас и панику для неподготовленного человека.
Не было пощады для тех, кто с пафосом заливал ему в уши об опасностях нападения на его страну, на его народ, на его дом, при этом прятавших от линии фронта своих собственных детей и ведших боевые действия чужими руками, немалая часть которых не предназначалась для оружия и убийства себе подобных. Не было пощады их детенышам, благодаря своим папам и мамам, имевшим иммунитет и неприкосновенность перед повесткой. И он убил каждого из них по негласному требованию матери, гнавшей его домой без возможности задержаться.
Он был абсолютно недосягаем ни для кого из тех, кто посмел бы дать ему отпор.
Его мать знала о том, ради чего его гнали на войну. Да и не война это была вовсе, ибо не так не воюют, когда смертельному врагу, которым пугают миллионы, дают ресурсы и возможности для собственного развития и откровенного продолжения боевых действий.
-Будьте вы прокляты, - голосила его мать вслед тем, кто уводил ее сына на эту бойню.
-Будьте вы прокляты, - вторили ей другие матери, жены, сестры, понимавшие истинный порядок вещей, которым затыкали рот, которых принуждали молчать и впоследствии оплакивать своих родных и близких.
В отличие от них эта женщина обладала возможностью.
Эта женщина оказалась в определенном месте в определенное время, имея при себе определенную цель, исполненную ей с первым появлением воина в броне и доспехах.
Но знаешь, сфера дала ей возможность увидеть физическую плоть этого несчастного молодого человека. Сфера позволила ей наблюдать его перерезанное горло, почти отрезанную голову, откуда кровь лилась и лилась каким-то неиссякаемым потоком, и не было на его теле ни одного места, не окропленного ею.
Сфера представила ей пройти через весь этот невероятный ужас, который охватил ее и долго не отпускал даже после того как это страшное видение закончилось, оставшись, однако, в ее памяти. Она должна была быть готовой к тому, что видела, она была готова.
Она обладала знаниями.
Сфера наградила ее этими знаниями.
И в самый первый раз глядя воину в глаза, она могла говорить с ним на ментальном уровне. И воин отвечал ей, по крайней мере, она слышала в своей голове его силу, выраженную в странных и неестественных звуках, значение которых она понимала на интуитивном уровне. Даже не столько на интуитивном уровне, сколько механически.
Она была свидетельницей появления воина рядом с телом ее сына там, в лесу.
Она видела воина в действии.
Она будто сама была этим воином. Она будто слилась с ним, стала важнейшей частью его, проходя через его бездушное мертвое хладнокровие с каждой чинимой воином смертью. Она слышала жуткий электрический треск, сопровождавший воина при каждом его перемещении с нападением на врага. Этот звук одновременно и пугал, и зачаровывал, и отстранял.
Этот звук исходил из самых глубин сферы, открывшийся ей, и представивший ей саму себе.
Она вдруг поняла, что сама издавала столь насыщенный для нее эмоциями звук. И когда она пыталась обратиться и обращалась к воину, этот звук сам собой исходил из нее.
Прислушайся к застывшим в объятьях матери и сыну, укрытым внутри сферы. Прислушайся как можно острее – ты наверняка тоже сможешь услышать этот звук. Несмотря на возможность воспроизведения его путем электроники, он неповторим и недоступен для всех его оттенков и глубины. Как будто этот звук – индивидуальность, уникум, обладающий строгой персональной информацией, непременно зашифрованной в каждой его частоте.
Прислушайся. Ты можешь услышать и уловить его таким, каким он задуман изначально, если тебе по силам определить слезы и радость матери, обнявшей воина, который утонул в крови врагов (внешних и внутренних) по самую макушку. Прислушайся к голосу самой сферы.
Этот звук, казалось, был с женщиной всегда, но открылся ей только в определенный момент, позволив ей пропустить электрический треск сквозь каждую частицу ее тела, ее сознания, и позволив ей свыкнуться с наличием этой силы в ней самой.
Она ведь помнила свою самую первую ночь после того, как сын ее покинул дом и отправился на сборный пункт для дальнейшей отправки в тренировочный лагерь, откуда должен был попасть непосредственно в зону боевых действий. Все началось именно тогда, в ту ужасную ночь, которую она должна была пережить без чьей-либо поддержки, хотя муж пытался утешить и поддержать ее как мог. Она  практически утратила возможность воспринимать прежнюю окружающую реальность в тот момент времени, во время которого просто не могла даже лечь в кровать, чтобы попытаться провалиться в сон. Она сидела у окна всю ночь, по крайней мере, ей так казалось, что она бодрствовала. Она путалась плакать, и не могла выдавить из себя ни одной слезинки. Муж был рядом с ней все эти часы, держа ее за руки, но она совершенно не чувствовала его присутствия и его прикосновений.
Она просто тупо смотрела в окно, наблюдая сферу и ее мягкий чистый свет.
И там же она воочию наблюдала воина, к появлению которого была она причастна. Это было все равно что сидеть перед телевизором, транслируемым твои собственные воспоминания, во время просмотра которых проваливаешься сквозь экран, становясь частью сюжета для кого-то другого, оказавшегося в реальном мире на твоем месте.
Просто в этот момент на экране и в динамиках такого видео приемника нет ничего кроме электрического треска, и только истинный сумасшедший может воспринимать это «действо» за нечто вполне осмысленное и связное по сюжету.
И экран телевизора, и своего рода зеркало, в котором вместо отражения что-то иное, не имеющее к физической реальности отношения, и не должное иметь к физической реальности отношения, был перед ней в темноте на месте окна, занявшего все ее внимание. И это муж (да и любой другой на его месте) сказал бы, что она просто смотрела в одну точку, пялясь в окно, за которым была ночь. И в тот момент она была уверена в том, что она находилась по ту сторону привычного ей материального мира, наблюдая в окно подлинную реальность, где вместо сына на войну отправился благословленный материнским благословением холодный, матерый, безжалостный воин, участь которого была предрешена и полностью ей известна. И ей оставалось лишь просто оставаться на своем месте до определенного момента его активности. И электрический треск исполнял функцию этой связи между матерью и ее сыном, который с самого первого мгновения пребывания его на свете поселился в ее мозгу.
И кажется, что в какой-то момент этой ночи ее собственное сердце просто остановилось, отказавшись биться, уставшее до какого-то просто мертвецкого состояния. Лишь электрический треск оставался в ней, тем, что она могла чувствовать настолько живо и ясно.
Decimator – это еще и целое множество Decimator-ов.
Это тоже правда.
И в какой-то момент своей видимой стороннему наблюдателю апатии (или же тщательному высматриванию кого-то или чего-то явно вызывающего интерес) она неспешно повернулась к своему мужу, стараясь смотреть тому в глаза. Зрелище, конечно, крайне неприятное и жуткое, в ночи и тишине, нарушаемой лишь негромким тиканьем настенных часов. Настолько негромким, что «белый» шум доминирует вокруг. Но в то же время она почувствовала, как не изменилась хватка рук ее мужа, которыми он держал ее руки. Не исказилась ни на йоту, ни на малюсенькую долю, как в таком неприятном случае должно было бы быть.
Все потому, что место мужа занимал более чем просто знакомый ей воин, изнутри которого исходил мягкий чистый свет, и она могла наблюдать место ее собственного прикосновения к шлему воина, за которым должна была быть щека живого человека.
И, наверное, это она должна была бы сейчас напугаться столь внезапному появлению воина на месте ее мужа.
Но она будто была готова обнаружить воина вместо мужа, в чьих руках оставались ее руки.
Всего мгновенье (опять же со стороны) она смотрела на застывшего недвижимым изваянием воина, свет изнутри глазниц шлема которого был направлен прямо на нее. Однако это мгновенье утратило само понимание смысла времени, растянувшись между двумя бесконечностями. Или же замедлилось до максимально возможного уровня.
Это был знакомый ей свет, частицу которого она вложила в того воина, которого касалась рукой, передав ему свое собственное тепло, и будто запустив в его груди несуществующее сердце.
Но вместе с тем это был другой воин, несмотря на то, что было внутри нее самой, чем она не могла не поделиться с прежним воином, ожидавшая и понимавшая смерть живой плоти под твердыми, практически непробивными его доспехами.
И если бы она повернулась бы обратно к окну, в котором тьма холодной звездной ночи практически доминировала над целым миром, пронзая холодным стальным мерцанием звезд его насквозь подобно острым стрелам из луков каких-нибудь безжалостных лучников, или отточенным до идеала клинкам мечей, или, что еще хуже, твердым жгучим пулям самых настоящих снайперов и знатоков своего дела, то наверняка она бы увидела целые толпы Decimator-ов, собравшихся перед домом, в котором поселилось горе утратившей родную кровиночку матери. Она наверняка бы увидела сияние ЕЕ света, вложенного ею в одного-единственного воина, явившегося, наконец-то, на свет с целью нести смерть. Как того хотели от него те, кто велел ему стать солдатом и в ярости (то ли от страха, то ли от искусственно взращенного опытными профессионалами самого настоящего возбуждения) идти на штурм, чтобы убивать или быть убитым.
Видишь ли, сейчас, обнявшей сына и застывшей вместе с ним в крепких объятьях, знающей все подробности случившегося в лесу, матери как-то похуй на то, что именно произошло с ним, начиная с момента его побега и заканчивая его откровенным убийством даже не в бою. Она знала, что, в конечном счете, обнимет его, вернувшегося к ней, настоящего воина, пролившего кровь врагов.
О, да, врагов.
И вот что заключено в этих материнских объятьях. Да и не только в материнских, хотя именно эти объятья важнее всех прочих, что бы и кто бы ни пытался опровергать или ставить под сомнение, указывая на не менее сильные чувства в чьих-то иных любящих сердцах.
Подлинное представление о враге таится внутри сферы, окружившей наших героев, слившихся воедино в искренних объятьях, где нет места ни осуждению, ни каким-то сомнениям по поводу правильно расставленных приоритетов.
Смертельный враг и верный друг.
И даже больше, чем просто враг и просто друг - вот кого бы она увидела в окно, за которым воцарилась ночь, где не может быть никого другого за исключением воина в твердых доспехах и шлеме, бесшумно и молниеносно движущегося в направлении врага, но создающего при каждом своем мгновенном перемещении электрический треск.
Протяни к тем, кого сейчас представила тебе сфера, руку с помыслами союзника – ты наверняка удивишься, обнаружив вдруг бесчисленное множество вот так же застывших в объятьях пар, один из членов каждой из которых непременно воин, обагренный кровью с головы до пят, буквально пропитанный ее запахом и вкусом. Но ни капающей с клинков крови, ни ее запаха, вообще чего-либо, что могло бы указывать на ее наличие невозможно определить благодаря этим искренним объятьям.
Каждый воин, заключенный в объятья – герой и победитель.
И совсем необязательно, что каждый из стиснутых в искренних любящих  объятьях воин непременно должен занять место живого человека.
Да, это правда. Decimator – не всегда мертвец.
И здесь таится огромная угроза.
Decimator – без исключений воин. Меч его всегда обнажен и требует крови врага. И враг может и должен таиться где-то неподалеку или же совсем рядом, в досягаемости для воина. А даже если враг на отдалении, скорости воина достаточно для того, чтобы быстро настигнуть и победить одним четким, но верным движением.
Decimator - четкое и безотказное орудие, и горе тем, кто не понимает насколько оно безотказно. Еще большее горе тем, кто хочет видеть это орудие в действии, тем, кто рассчитывает на него, кто жаждет достичь его руками своих целей. Ведь даже будучи выброшенным на помойку, предоставленный самому себе, воин представляет собой большую опасность, если не становится еще более грозным и страшным, а что самое важное – непредсказуемым.
Может показаться очень удобным – восхвалять войну, оставаясь вне ее пределов, желать ее начинания или продолжения до полной победы чужими руками, быть уверенным в свое правоте и надеяться на скорый триумф, когда вдали от эпицентра всех событий. Нет, война и самая настоящая сеча, самое настоящее мясорубилово, самая, если говорить своими словами, жопа – совсем не развлечение, тем более не развлечение, самое лучшее из всех его разнообразий, придуманных людским рассудком. Но война это даже не горе, не боль, не слезы печали, не разрушения, даже не нечто ужасное, что не укладывается в голове, противное самой человеческой природе.
Мать, обнимающая воина, с клинков которого сочится кровь, капает на землю, становясь целой лужицей, может объяснить тебе, да любому на твоем месте, не чувствующая запаха крови вокруг того, кого стискивает в своих объятьях, что такое – война на самом деле.
Олицетворение войны прямо перед ней удерживаемое в ее руках, в которых нет ничего кроме материнской любви и заботы с того момента, как сын впервые дал о себе знать в ее чреве, которому она пела колыбельную, с которым разговаривала, которого чувствовала с той же остротой, что и саму себя. Олицетворение сферы, олицетворение четких правил, олицетворение чистого и ясного света внутри нее – вот что может рассказать тебе эта женщина, прижимающего к себе своего ребенка.
Decimator – это символ матери, готовой уберечь дитя от опасности.
Даже тогда, когда ей известна правда, и воин снимает перед ней шлем, чтобы рассказать матери все как есть, без прикрас. И голос его – электрический треск, знакомый матери с самых давних лет, являющийся ее частью.
Я говорю тебе, говорю тебе со всем знанием и пониманием каждого своего слова: бойся встретиться с Decimator-ом. Неважно, будешь ли ты один, или же за твоей спиной соберется целая армия - ему все равно, сколько именно противников ему предстоит умертвить. Меч воина всегда требует крови, всегда ищет врага, помни об этом, пока наблюдаешь мать, заключившую сына в объятьях, и воина в руках матери. Но я призываю тебя бояться воина, оказавшегося на твоем месте, рожденного тобой, явившегося на свет в мертвой пустоте, что сформирована нескончаемой кровью, ненавистью к тебе подобным, стремлению одержать верх над врагом на поле боя, как и ты, гонимым пафосными речами и ловкими манипуляциями откровенных фанатиков, ради удовлетворения своих потребностей, называющих человеков разумных обычным пушечным мясом для сухой статистики. Наблюдай обнявшихся мать и сына, и бойся.
Das Geistige Universum
Это – звездное небо, вселяющее в тебя чувство бесконечности и недоумения перед фактом твоей абсолютной ничтожности на его фоне. Зовет оно ничтожный человеческий разум, притягивает к себе все его внимание, занимает все воображение, наполняя рассудок мыслями только об этой огромной бесконечности, прошитой мириадами точек звезд и прочими объектами, недоступными для наблюдения невооруженным глазом.
Полна эта огромная бесконечность тайн. Полна эта огромная бесконечность удивительными и кажущимися просто невозможными и оттого фантастическими, просто мозговыносящими процессами, от которых захватывает дух. И кажется, что это отдельный мир, не имеющий к тебе никакого отношения. Ни к тебе, ни к твоему дому, который ты не можешь покинуть в силу естественных обстоятельств твоей привязанности к нему, принадлежности к нему по природе вещей. А сколько попыток было предпринято, чтобы вырваться за пределы дома, преодолеть силы притяжения и устремиться в эту огромную и черную бесконечность, такую загадочную, полную опасностей, лишенную границ в твоем убогом понимании этого слова.
А сколько вопросов было задано об образовании этого невероятного мира, сколько теорий было выдвинуто, но только две из них взяли верх над всеми прочими – Большой взрыв, некое событие, связанное с выбросом колоссального количества энергии, из которой Вселенная обрела жизнь, или воля неких сверх могущественных сил, о существовании которых ведутся тысячелетние споры.
Но кажется (и по факту это действительно так), что Вселенной все равно на способности живых организмов внутри нее мыслить и спорить. Вселенной без разницы на какие-то выводы ограниченных в своих умственных возможностях.
Вселенная появилась и существует в том виде, в котором убогие разумные существа пытаются раскрыть ее тайны и просто наблюдают за происходящими внутри нее событиями – впечатляющими своими масштабами или подробностями. Рождение и смерть, хищники и их жертвы, самая настоящая битва – холодная, безжалостная, бездушная, неостановимая. И когда придет время, твой дом так же окажется на очереди, являющийся всего лишь крошечным фрагментом запущенных однажды событий.
Ты можешь слышать это предупреждение, которое пугает и приковывает все твое внимание, доносящееся из самых глубин космоса, заключенное в холодном стальном сиянии звезд. Поневоле ты понимаешь, что это подлинный голос Вселенной, обращенный исключительно к тебе в ответ на твои сомнения и подозрения.
И первыми твоими сомнениями были размеры этой огромной бесконечности. Тебе внушали, что Вселенная с самого своего появления после Большого взрыва только растет и ширится во все стороны, неумолимо и безостановочно расползается, и все объекты ее лишь отдаляются друг от друга. Голос же, обращенный к тебе, проливающийся и проникающий в твое сознание отовсюду, утверждает о незыблемой постоянности. И где-то в глубине себя ты постепенно соглашаешься с этим постулатом под давлением незримых доказательств, предлагаемых тебе в этом пугающем и приковывающем все твое внимание мотиве, будто читая раскрытую внезапно перед тобой книгу. Голос Вселенной говорит тебе о том, что Вселенная была всегда. И ты понимаешь значение этой фразы, хотя не можешь объяснить или передать ее смысл, если вдруг тебя попросят это сделать. Эта фраза не нуждается для тебя к каком-либо объяснении, расшифровке, разжевывании. Ты просто знаешь, о чем идет речь.
И поэтому в твоей голове сам собой возникает образ некоей замкнутости, смысл которой так же сложно объяснить или расшифровать, но только кому-то другому, но только не тебе.
Ты понимаешь в этот момент, что Вселенная невозможна для понимания убогому человеческому сознанию. Ты понимаешь, что все гораздо сложнее, что все сложнее в максимально огромное количество раз. И благодаря этому голосу, открывшемуся тебе, ты можешь углубиться в этот удивительный мир, во много раз живее в сравнении с твоим домом.
Ты понимаешь, что Вселенная – живой организм, но что гораздо важнее – мыслящий, разумный, умеющий делать выводы, просчитывать ход событий, анализировать. Именно по этой причине велись и продолжают, и будут продолжать вестись горячие споры об условиях ее возникновения, и именно по этой причине никому еще не удавалось и не удастся обнаружить границы ее, хоть видимые, хоть предполагаемые.
Ты понимаешь, что ты внутри чего-то такого, чему сам термин Вселенной подходит лишь очень и очень приблизительно, максимально грубо, слишком отдаленно. Наверное, сейчас ты можешь почувствовать эту невероятную сущность, действительно невообразимую в своих огромных размерах. Хотя вполне возможно, что это нечто ничтожно в сравнении с чем-нибудь еще, что может оказаться за ее пределами (а вдруг нет?), но ты все равно просто атом, или еще меньше, пребывая внутри столь невероятного организма. Тебе, конечно, известно о возможном существовании иных Вселенных, и теория об их множестве, или даже существовании более малых Вселенных внутри больших (и это вовсе не означает, что мыслящий организм, чей голос ты можешь вдруг слышать, является самым ничтожным) тебе так же знакома. Как знакомо понимание существования наивысшей формы окружающего тебя бытия, частью которого ты являешься – Сферы.
И тогда замкнутая и существующая всегда Вселенная однозначно принадлежит ей. И тогда вряд ли можно однажды выйти за ее пределы и оказаться в другом пространстве, именуемом другой Вселенной, чтобы не было даже намека на возможность их соприкосновения друг с другом.
Но в таком случае эта мультивселенность напоминает собой скопление каких-то живых клеток, в конечном итоге формирующих собой живое нутро некоей физической плоти. Значит тогда, что Сфера, о которой тебе стало когда-то известно, имеет физическую форму? И если да, то, что тогда может окружать ее?
Знаешь, тебе ведь известны некоторые ответы. Да, ты прекрасно понимаешь, что тебе дано владеть этими тайнами. Не только лишь тебе единолично, есть и другие, которые обладают познаниями, быть может, даже более полными.
Голос живой сущности гонит тебя задирать голову кверху и наблюдать за сиянием звезд практически каждую ночь. А если небо затянуто облаками, то для тебя это не проблема. Это снова сложно объяснить, но твое сознание в эти моменты будто покидает твое тело, подхваченное голосом, вновь и вновь разливающимся у тебя в голове. Со стороны создается впечатление, что ты просто застываешь на месте, сидя на какой-нибудь лавочке возле дома или на траве, и рассматривая темный небесный свод. И знаешь что? Это охренеть как круто в данный момент времени – испытывать чувство своего освобождения от стен дома, вроде бы таких уютных и предсказуемых, но вместе с тем давно прогнивших и отвратных уже в одном только лишь осознании их наличия.
Ты будто растворяешься, распадаешься на бесконечные атомы, нейтроны, протоны, нейтрино, до полного ничто, чтобы мчаться во всех направлениях сразу с целью достижения этой границы, которая лишь возможна, и за которой полная неизвестность, не дающая покоя убогим смертным умам.
О, космос завораживает. Ты видишь все, что только может быть в нем, кишащем действиями, самой настоящей войной между объектами самых разных размеров и масс.
Да пошли бы все эти ученые, все эти астрономы, физики, математики со своими моделированиями и наблюдениями за космическим пространством куда подальше. И чтобы не возвращались, даже не думали о самой возможности возвращения. Не знают они нихуя. А то, что скармливают в массы – по большей части, додумывание вероятностей. Нет, может быть, они что-то и знают, но теперь их знания доступны и тебе. Пошли бы куда подальше все эти философы, священники и прочая братия, рассуждающая о божественном происхождении видимого и наблюдаемого в телескопы и через прочие приспособления космического пространства.
Голос Вселенной демонстрирует тебе реальный порядок вещей.
Голос Вселенной демонстрирует тебе реальный голос самой Сферы. Как будто это песнь ее сердца, ее природного естества. Нет, вряд ли Сфера обладает душой, способная лишь мыслить и совершать непрерывные исчисления исхода того или иного действия, происходящего внутри нее, внутри каждой ее частицы. Такой, например, как та Вселенная, частью которой являешься ты.
То, что демонстрирует тебе твоя Вселенная – Жизнь, благодаря которой Сфера существует, продлевая ее саму.
Ты понимаешь сейчас, вне своего привычного прежнего тела, что твоя собственная жизнь зависит от существования Сферы. Ибо жизнь бесконечна, лишь разбита на фрагменты, ее представляющие. Ты понимаешь сейчас, что даже понятие смерти – фикция, иллюзия. Абсурд, каким бы странным не казался этот вывод.
1. Ничто не исчезает бесследно. И даже смерть еще не означает конец.
2. Все имеет свое значение. Даже кажущаяся мелочь, сущий пустяк непременно раскроет смысл.
3. Каждое действие начинает другое действие. И это есть цепь событий, каждое следующее звено в которой продолжает предыдущее.
Это и есть подлинные прописные, и совсем необязательно громогласные  истины.
И наблюдая рождение, сияние, скопление, взрывы и затухания звезд, их всеобщее доминирование над прочими объектами, ты приходишь к сравнению их с некими эритроцитами, составляющими кровь в живом организме. Постепенно в твоем воображении все прочие космические тела и объекты приобретают функции тех или иных органов, каждый из которых исполняет свою определенную функцию. Все больше и больше ты осознаешь и чувствуешь жизненную силу, исходящую из космического пространства, сквозящую прямо из вакуума, из каждого элемента его. А паутина темной материи, о которой тебе известно из научных кинофильмов, литературы, каких-то других источников информации, приобретает роль цельного скелета, каркаса, на котором держится все нутро, представленное тебе голосом тела, внешняя наружность которого тебе все еще недоступна. Хотя тебе, тем не менее, и без того ясно, что оно представляет собой идеальную сферу.
А как еще может быть иначе, ведь в противном случае голос, обращенный к тебе, был бы намного грубее и противнее на слух.
Он идеально вписывается в сферическую модель всего мироздания, в которой теперь нет никакого смысла сомнений.
Но, кажется, тебя влекло к чему-то такому.
Кажется, что тебе всегда хотелось услышать голос огромной бесконечности, теперь уже замкнутости. Кажется, что тебе всегда было известно о том, что этот голос существует в принципе, и однажды наступит тот долгожданный момент услышать его. И нельзя сказать, что этот день запоздал, и голос Вселенной, обозначающий ее разум, а значит жизнь, достиг тебя спустя долгое и томительное для тебя время.
И ради происходящих с тобой сейчас метаморфоз стоило ждать, смакуя неизбежность, о которой тебе было давно известно.
Процессы, наполняющие космическое пространство, свидетелем которых ты являешься, наглядно демонстрируют тебе всю безжалостность и холодность проводимых Сферой расчетов и вычислений угодных ей вариантов продолжения жизни.
Под голос Вселенной в твоей памяти мелькают вспышки с нечеткими образами, столь же яркими, что и сиянье звезд, наблюдаемых тобой с земли, благодаря которому ты вообще можешь ее услышать. В каждом из таких крайне размытых, практически до уровня бледных пятен образов ты чувствуешь отражение представленной тебе Вселенной безжалостности и хладнокровия бесконечного процесса выбора, который на самом деле доставляет тебе чувство приятной ностальгии. Ты понимаешь, что можешь ненавидеть мироздание за всю его жестокость, что можешь восхищаться ею, даже любить это бурление начинающейся и заканчивающейся, но неугасимой жизни. Но как бы то ни было – ты принадлежишь ей. Ты понимаешь, что стремишься оставаться где-то поближе к эпицентру событий. Это твоя стезя. Это твоя карма. И всегда это было так.
И нет ничего удивительного в твоем намерении достичь границ Вселенной, оказаться перед самым барьером ее, физическим или нет, чтобы почувствовать его мощь и попытаться пройти через него раз и навсегда.
Голос разумной и живой Вселенной демонстрирует тебе абсолютно все, что должно происходить и происходит в ней каждое мгновенье, демонстрирует тебе принцип движения, к которому ты так стремишься из чувства катастрофической нехватки его в пределах привычного тебе дома, отчего последний представляется тебе не более чем тесной клеткой. Много раз тебя охватывало это чувство стесненности, неестественности твоего присутствия внутри открытой перед тобой Вселенной, внутри твоего дома. Чувство дискомфорта было настолько острым, что тебе даже удавалось изложить его в строках на бумаге.
Все потому, что этот дом никогда на самом деле не являлся частью какой-то общей картины, нет, событий, которые тебе по силам описать доступными словами, излагая наиболее яркую часть их. Пусть этот дом и является частью Сферы, но какой-то обособленной, малоподвижной что ли. Лишь процессы, происходящие в космическом пространстве, могут напоминать о той жизни, что скрывается за непроходимой границей ставшей доступной тебе Вселенной.
Когда я был тобой, когда мой взгляд, подобно твоему, устремлялся в темное звездное небо, а голова стремилась сама собой подняться кверху, когда я впервые услышал голос Вселенной и понял, что в ней кипит невероятно полная на события жизнь, я пришел к мысли о том, что буду тосковать по ЭТОМУ дому, о котором у меня вряд ли останутся воспоминания по истечении времени моего пребывания в нем. Я подумал вдруг о том, что попал под влияние какого-то наркотика, достаточно сильного, обладающего невероятным эффектом ярких воспоминаний, раз за разом моего употребления его постепенно становящихся все более детализированными, все более реалистичными, все более желанными для переживания их снова и снова. Я отметал от себя все опасения об их фальшивости. Я не хотел предаваться идее, что после жизни нет никакой жизни, что окончание жизни и есть смерть, после которой на самом деле нет ничего, никаких следов, что бесследно исчезает всё и все. Рано или поздно, но даже следы стираются без остатка.
Я подумал вдруг, что Вселенная играет со мной, желающим уйти от жестокости окружающего меня бытия, от трудностей его и несправедливости, и этот голос – единственная моя возможность такого  освобождения.
Я говорю о том, что эти мысли пришли ко мне не сразу после того, как я впервые открыл для себя этот голос и разумность Вселенной. Поверь в то, что эти мысли неизбежны. Поверь и будь готов к ним.
Но даже когда эти мысли посетят тебя, ты вряд ли попытаешься отречься от своих пока что неясных воспоминаний, которые шаг за шагом становятся все более отчетливыми. Они однозначно не могут возникнуть на пустом месте и отнюдь не имеют отношению к твоему прошлому в ЭТОМ доме, окруженном замкнутостью и глухотой сферической Вселенной. Воспоминания эти разбросаны по самым отдаленным ее уголкам. И ради них ты и следуешь за голосом прочь из своего тела, практически не противясь ему, желая слышать его снова таким, каков голос на самом деле.
Постепенно ты можешь различить слова и сложенные из них предложения, возникающие в твоем сознании, разделенном на бессчетное количество частей, разбросанных по всему замкнутому космическому пространству так, что можешь находиться внутри Вселенной повсюду. И нет такого места, где невозможно не услышать ее безмолвного голоса, зашифрованного в этом зацикленном мотиве, удерживающем тебя вне твоего тела.
И кажется, будто это твой собственный голос обращается к тебе, будто ты общаешься с собой же, про себя, мысленно, пропуская какие-то непонятные мысли, которых практически не остается под давлением звучащей и звучащей мелодии, источаемой из каждого фрагмента космического пространства. Вот эти мысли и есть безголосое, но нотное обращение Вселенной к твоему естеству.
Кажутся эти мысли бессвязными, лишенными логики и смысла, самым настоящим поносом, целым бредом на радость какому-нибудь психиатру.
Все из-за твоего одиночества – такого периода твоего существования, когда твоя уязвимость достигает самого пика. Именно в этот период времени твое сознание стало совершенно доступным для обращенного к тебе голоса Вселенной, кажется решившей открыться тебе, когда тебе бы хотелось этого сильнее всего.
Со стороны это похоже на приступы твоего бреда, или же выпадения тебя из состояния адекватного восприятия окружающей тебя действительности, когда ты просто впадаешь в некую апатию, уставившись в одну точку в одиночестве. И тебе просто необходима чья-то помощь пока не стало еще хуже. И даже привычный сон не обладает такой силой, которой обладает ожившая вдруг Вселенная, едва тебе удается услышать этот ее мотив. А ведь он всплывает в твоем сознании сам собой. Стоило тебе услышать его всего раз когда-то, и ты ни с кем не поделишься своими воспоминаниями на этот счет, как он прокрался к тебе в голову, затаился в таком месте, чтобы не быть выковырянным тобой оттуда при всем твоем желании, исполняя волю Вселенной достучаться до тебя любой ценой.
И посему для тебя будет лучше не раскрываться перед кем-либо на эту тему.
Голос Вселенной обращен лишь к тебе, принадлежит тебе, таит в себе образы, касающиеся лишь тебя, никого больше.
Пусть кто угодно трепет своим языком что угодно, относящееся к твоим познаниям, связанным с глубинами космического пространства. Пусть они и впредь снимают фильмы, пишут учебные пособия по астрономии, ведут свои бесчисленные дискуссии ради привлечения внимания общественности или ради прочих меркантильных интересов, пусть делают что угодно, пусть облапошивают и дурят массы этим космогонивом и дальше. Пусть сочиняют о Вселенной и ее законах все, что им придет в голову, пугая толпы доверчивых простаков всяким страшилками о космических монстрах звездах, черных дырах, кометах и астероидах, каждый из которых способен разрушить твой привычный физический дом в абсолютный ноль.
Пусть.
Да похер.
Ты знаешь Истину.
Истину, кажущуюся невероятностью, фантастикой, чересчур воображением, какой-то ненормальностью, способной законопатить тебя в психиатрическую лечебницу в случае твоего неуемного языка, треплющегося на тему разумной и живой Вселенной, обращающейся к тебе с образами из твоей подлинной жизни, которая не имеет к твоему нынешнему физическому пристанищу отношения. Ты, в таком случае, очередное звено среди прочих, отправленных в специализированное учреждение чуть ли не до конца своих дней, которым надо просто держать язык за зубами. Еще скажут, что от собственного одиночества у тебя просто произошли изменения в мозгу. Наверняка найдутся свидетели твоих ночных посиделок возле дома на лавочке в застывшей позе и вперившимся в ночное небо взглядом. Либо ты выдашь свое поведение без посторонней помощи.
Оно ведь дает о себе знать.
Твоя замкнутость, внутри которой играет и играет один и тот же музыкальный мотив, настоящая мантра, вгоняющая в состояние особого транса твое сознание, отвлекая тебя от окружающей действительности, из которой тебе все больше хочется уйти и погрузиться в невероятные воспоминания, предлагаемые тебе Вселенной.
Ведь тот ее голос, который поселился в твоей голове, не единственный в своем роде. Он индивидуален, это правда. Но это вовсе не означает, что тебе недоступны голоса иных мирозданий.
Голос знакомой тебе Вселенной не более чем некий ключ, открывающий тебе доступ.
Ты не можешь сейчас покинуть то мироздание, внутри которого находишься в этом периоде своей настоящей Жизни, который необходимо пройти от рождения до смерти твоего физического тела. Но это не значит, что ты не можешь не слышать однозначно существующие пространства вокруг того, в котором находишься взаперти.
И Вселенная объясняет тебе данный факт.
Сложность заключается лишь в том, чтобы четко отличать фальшивые голоса от подлинных, хранящих больше чем просто смысл, хранящих саму жизнь, принадлежащих самой Сфере.
И твои воспоминания о твоей подлинной жизни могут наверняка помочь тебе отделять зерна от плевел.
И в голосе твоей Вселенной, в беззвучных посланиях ее, приобретающих форму твоих собственных мыслей, которых не должно быть, содержатся вполне четкие направления к необходимым тебе знаниям.
Голос твоей Вселенной – ключ, которым ты пользуешься умело и четко.
И всякий раз покидая собственное физическое тело по воле голоса, уводящего тебя сразу во все стороны, рассеивающего тебя на мельчайшие частицы, что устремляются далеко вперед друг от друга, ты все больше погружаешься во владения самой Сферы.
И все труднее возвращаться обратно.
И все менее ценно твое физическое пребывание в знакомом тебе с рождения доме, имеющее смысл лишь в каком-то новом изучении давно известных тебе процессов, правил, истин.
И каждый раз, когда голос Вселенной обращается к тебе, ты испытываешь нечто новое, что непременно находится в нем, в каждой последующей ноте, его составляющей.
О, да, голос Вселенной, достигающий тебя, всегда звучит как-то иначе. Пусть знаком общий мотив, он как оболочка, как фантик, внутри которого не бывает одинаковой начинки, чтобы сладость не приедалась, чтобы перед тобой открывались все новые пространства.
Мотив явно владеет тобой, мотив стремится к твоему невозвращению в реальность, в твое тело. Это действительно так, уж мне-то известно.
И мысли, о которых я уже рассказывал, мысли сомнений, мысли опасений затеряться в реальности физического бытия, которое здесь и сейчас, подобны естественной защите, включающейся сама собой. Она – естественная часть тебя, встроенная в твое тело с рождения.
В то время, как Вселенная предлагает тебе воспоминания и прежний порядок вещей, защита стремится оградить тебя от них. Это по ее воле ты можешь вернуться назад в свое тело, когда голос смолкает. Это по ее воле к тебе приходит стремление будто вынырнуть на поверхность за глотком чистого освежающего твое собственное воображение воздуха. Это по ее воле ты можешь почувствовать наслаждение, пробудившись поутру и в лучах солнца, и под сверкающее снежное покрывало, и под усыпляющий снегопад, и под стремящийся удержать тебя в кровати дождь, барабанящий по стеклу. Это по ее воле тебе просто хочется поваляться под бубнежку какого-нибудь видео в Интернете с закрытыми глазами и просто слушать гавканья и словесные перепалки где-нибудь на ТВ.
По воле этой защиты тебе просто хочется на мгновенье отдохнуть от Вселенной с ее образами, которые тускнеют на фоне дня за обычной бытовухой и бессмысленной непринужденностью, призванной заставить тебя думать об элементарном завтрашнем дне, о том, например, что ты будешь есть, чтобы утолить голод и жажду.
По воле этой защиты нет-нет, да и возникает желание немного передохнуть от всех этих удивительных мелодий, как от оттенков одного и того же мотива, всегда разных, но имеющих один общий смысл.
И тогда возникает благодарность за то, что такая защита имеет место быть в твоем естестве.
Потому что  тех воспоминаниях, которые с каждым разом все ярче, для тебя не возникало трудностей делать то, что было удобно тебе, и не было ничего, что могло бы ограничивать тебя в твоем поведении.
И такое поведение вполне характерно для тебя.
Нет ничего ни в одном из существующих мирозданий, которые доступны тебе для наблюдения и восприятия по воле твоей Вселенной, что имело бы для тебя значение больше чем твоя непринужденность. Быть может, твое чувство принадлежности к Сфере, такой разной, но по факту всегда однородной и какой-то целостной, в силу ее природы, сильнее в сравнении со всеми другими чувствами.
Кажется, что Сфера лишила тебя чувства привязанности.
И данное преимущество сквозит из каждой частицы твоего сознания. Ты можешь говорить на эту тему часами, гордиться и хвастаться им перед кем угодно и сколько угодно раз. Пусть слушают, тебе все равно.
Когда я был тобой, я не стеснялся говорить об этом, я готов был даже кричать об этом на каждом углу.
Но сейчас голос разумной живой Вселенной говорит тебе о том, что нужно сдерживаться. То, что характерно для тебя вне ее пределов, но где-то еще, где есть простор для твоей неповторимости и природного естества, здесь, в привычной для тебя в физической реальности, может оказаться для тебя фатальным.
Ты понимаешь, что время от времени, или чаще, совершаешь действия, нехарактерные для тебя в привычной физической реальности, малообъяснимые твоим убогим в этой физической реальности рассудком. Действия как результат воздействия на тебя голоса Вселенной, рассказывающей тебе о других Вселенных, о Сфере, о твоем прошлом и никуда не девшемся будущем, о твоей индивидуальности, о том, кто ты в принципе.
Ну и пусть.
Просто возможностей твоего физического тела категорично недостаточно для восприятия влияния окружающей тебя Вселенной.
И так было всегда.
И так и будет всегда.
И иначе просто невозможно, иначе ты себе просто не представляешь.
Голос Вселенной разумной живой Вселенной подсказывает тебе о существовании такого места где-то в самой сердцевине Сферы, крайне недоступного для достижения его, даже для воображения его в своей голове, даже для мыслей о его возможном наличии (мол, а вдруг есть оно?), о котором лично ты знаешь даже больше того, о чем говорят тебе фрагменты твоих воспоминаний.
Все эти прочие Вселенные, все эти формы Бытия, хранимые внутри единой Сферы, за пределами которой просто невообразимое Нечто, всего лишь мелкие точки вокруг, по-настоящему, непревзойденной силы. Больше того, ты знаешь о том, что именно эта непревзойденная и какая-то единоличная сила, будто позволившая существование их, позволяет существование самой Сферы. Будто именно из ее недр Сфера приобрела возможность быть и мыслить.
Эта сила необъяснима.
Эта сила не имеет названия.
Эта сила не имеет формы.
Эта сила не имеет размеров.
Эта сила не имеет даже источника.
Эта сила просто есть.
Быть, эта сила индуцирована самой Сферой, возвращаемая ей же в многократном объеме.
Тем не менее, в самых недрах Сферы есть это место для соприкосновения с этой удивительной силой, и тебе можно (и даже нужно) знать об этом. Как если бы Сфера сохранила в твоей Вселенной зашифрованное послание для тебя с указанием на наличие этого места. Не просто сохранила, но так же наделила твою Вселенную совсем маленькой, меньше чем просто  микроскопической частицей силы этого места, из-за чего твое тело не может контролировать тебя со всей полноценностью.
Говорят, Вселенная влияет на каждого человека. Говорят, космос и человек неразрывны. Говорят, космические силы поддерживают некую связь с человеческим разумом, совершая процессы, приводящие людей к тем или иным результатам. Вся эта астрология, космоэнергетика, и все такое в том же духе – все это действительно работает, имеет место быть.
Влияние это может привести как позитивным, так и к пагубным для каждого человека последствиям. Не только лишь для того, кто подвержен ему, но и для ближнего окружения, а и возможно, для и кого-то со стороны.
Есть такое выражение «родиться под счастливой звездой», смысл которого означает не только лишь одно воспитание или генетику, передающуюся по наследству.
Есть ли у тебя в роду те, кто мог бы вот так, в точности как и ты, уноситься прочь из своего тела и рассыпаться на мириады, а то и больше частей, достигая каждого фрагмента Вселенной, проживая собственные воспоминания, все как одно имеющие отношение к этому невероятному и мифическому месту внутри Сферы с могущественной и абсолютной силой, которую ты чувствуешь время от времени, а то и чаще, изнутри, толкающую тебя на совершение каких-то спонтанных поступков? Есть ли у тебя в роду те, которые вполне могли бы стать пациентами психиатрической лечебницы, совершая нелогичные поступки или треплющиеся языком? Есть ли у тебя в роду те, которые обрели возможность слышать и понимать существующую физическую Вселенную, обратившуюся к ним при помощи мелодии и открывшей им другие мелодии как пропуски к восприятию иных мирозданий?
Быть может, Вселенная обращалась к кому-то из них, но иными способами.
Ты можешь слышать и понимать ее благодаря техническому прогрессу.
Твое рождение в привычной тебе Вселенной в период ускоренного развития технологий, быть может, имеет особое значение. Как для тебя, так и для нее, так и для самой Сферы, просчитавшей варианты одного из эпизодов твоего существования именно в том месте, в то время, в тех условиях.
И речь сейчас идет не о влиянии, а о прямой связи.
Поверь же, когда я был тобой, когда я занимал твое место, кто все твои нынешние чувства и эмоции, все твое наслаждение было во мне, я не скрывал своего стремления к собственной индивидуальности, к каждому своему нестандартному поведению, к каждому своему действию, необъяснимому тобой, выбивающемуся из некоей системы, придуманной или сложившейся по чьей-то иной воле.
Я хотел совершать такие деяния, которые могли бы удивить даже меня.
Я гордился возможностью совершать их, чувствуя себя живым и выбивающимся из сложившихся условий окружающей меня Вселенной.
Это было моим личным.
Это было тем, что никто не смог у меня отнять.
Я чувствовал себя вольным.
Я чувствовал бы себя вольным в каждом из тех мирозданий, которые были доступны мне на слух, которые оставались по ту сторону непроходимого барьера, отделявшего их от моей Вселенной, куда я физически упирался бы руками, но в момент моего пребывания вне собственного тела, являвшегося откровенной моей невозможностью покинуть ее пределы.
Я знаю все, что ты чувствуешь сейчас.
Я знаю все, что ты чувствуешь под взявшим тебя под контроль голосом, всегда меняющим свою сердцевину, в котором заключена разносторонность Сферы.
Я прекрасно понимал и чувствовал, что утрата моей неповторимости поведения, выходящего за рамки, придуманные не мной, вообще за любые рамки и ограничения, просто неприемлема для меня, что она просто убьет меня.
Наслаждайся же своей силой.
Наслаждайся голосом Вселенной, подлинным и верным, первым обращенным к тебе.
Ищи выходы к иным Вселенным, как искал и нашел я.
Tetratulation / Craft
1: Tetratulation
Это действие.
Это процесс.
Это движение.
Это что-то, что происходит даже не по твоей воле и уж тем более, не по твоим расчетам.
Это что-то, что повторяется раз за разом, происходящее не по твоей воле и уж тем более, не по твоим расчетам.
Перед тобой некий трубопровод, целый стальной лабиринт, подобный металлической вермишели, не имеющей, однако, ни конца, ни начала. Проложенные где-то посреди глухого заснеженного леса трубы образуют замкнутую цепь невероятно сложной формы, изгибающиеся то вверх, то вниз, то в стороны, тянущиеся в длину и высоту. Похожи стальные трубы на сложнейший извилистый тоннель, возникающий, тем не менее, откуда-то из глубины, и там же оканчивающийся.
Это однозначно искусственно построенный объект, кажущийся каким-то враждебным по отношению ко всякому, кто так или иначе окажется рядом с ним. Хотя, скорее всего тобой быстрее овладеет крайнее любопытство и самый настоящий нездоровый интерес. Те, кто создал такую невероятную конструкцию, занимающую немалую площадь, определенно имели перед собой вполне конкретную конечную цель, для достижения которой и возникла необходимость в постройке чего-то подобного.
Внутри столь запутанного тоннеля однозначно происходит нечто. Некое действо, ради совершения которого потребовалась вся эта гигантская конструкция.
И однозначно, что действо, о котором идет речь, имеет в основе своей движение.
Внутри столь запутанного и протяженного тоннеля происходит непрерывное перемещение. Что-то или кто-то движется внутри стальных труб с определенной скоростью, о которой можно лишь догадываться. Перемещение этого объекта имеет важное значение. И опять же, оставаясь в полном неведении о принципе работы, совершаемой внутри черноты стального запутанного тоннеля, оставаясь снаружи и просто наблюдая весь этот рукотворный объект со стороны, совершенно непонятно, что именно происходит в эти мгновенья, и какой результат должен, в конечном итоге получиться.
Однако если ты окажешься в самом центре этого лабиринта, в окружении стальных труб, вроде бы нескольких (настолько сложен в своей конструкции весь лабиринт), переплетающихся между собой, а на деле всего одной, изломанной до состояния иллюзии размножения на несколько ее «коллег», то кое-что тебе станет вполне понятно.
И первое, чего ты не почувствуешь в момент своего пребывания в самом центре – тепла, которое источает нагретый металл при прохождении внутри него горячего воздуха. Даже наоборот, в условиях заснеженного мерзлого леса, трубопровод покажется тебе подлинным источником лютого холода вокруг, распространяющегося на фантастически огромные расстояния за пределами этого места, над которым даже солнце не имеет своих тепловых свойств и представляется багровым пятном в небе, лишенным своих согревающих лучей. По стальному лабиринту не движется тепло. Но в то же время металл не покрыт льдом, и даже инея нет на гладкой блестящей обшивке.
Возможно ли такое? Значит, возможно.
Если же ты прижмешься к металлу обшивки сильнее, то непременно почувствуешь вибрацию. Она возникает с определенным интервалом времени, и не сказать, чтобы редко. Больше того, ты наверняка можешь обнаружить, что вибрация также обладает движением. Она проходит всегда только в одну сторону, сопровождая ее источник, прячущийся внутри столь интересного тоннеля.
Вибрация обладает звуком. Низкий и какой-то прочный, какой-то твердый и заставляющий цепенеть все внутри твоего тела. И возникает само собой опасение, что будь на месте вибрации источник ее, не защищенный толстыми стальными стенками, твое физическое состояние было бы намного хуже.
Но быть может, именно из-за вибрации на трубах нет ни наледи, ни инея, вообще ничего, что было бы излишним, никак не вписывающимся в тот эффект, который должен возникнуть при использовании всего стального лабиринта. И даже твои собственные прикосновения недопустимы, чтобы, не дай бог, не возникло угрозы его разрушения.
Вибрация же способна передать тебе информацию, странным образом воздействуя на твое сознание и заставляя твое воображение само собой представить тебе нужные образы.
Я подскажу тебе.
Даже краткосрочное прикосновение к стальной холодной обшивке позволяет тебе расслышать некий звук, состоящий из средних и высоких частот. Похож он на переливчатую птичью трель в постоянной тональности. Звук этот играет, но ни в коем случае не передает тебе развеселое беззаботное настроение. Нет, ты не можешь подолгу касаться трубы из-за тяжелой и неприятно воздействующей на твой слух периодичной вибрации, однако ты отчетливо понимаешь, что без нее эта переливчатая трель из средних и высоких частот просто невозможна.
То, что издает средние и высокие частоты, будто настраивающие слушателя на некий танец, но на самом деле просто удерживающие его на одном месте, находится в самой глубине извилистого тоннеля, построенного по всему зимнему лесу. Как будто это микроскопическая точка, для которой пространство внутри трубы является безразмерным теменным океаном, и лишь ее звучание призывает слушателя верить в ее существование.
И как-то само собой в твоей голове возникает мысль о природной жизни и разумности ее, словно подающей столь необычный сигнал бедствия, мчащийся по тоннелю, чтобы достичь недостижимого его конца. Само собой в твоей голове возникает сильное желание вскрыть стальную обшивку и достать этот источник, убедительно кажущийся тебе неподвижным в любой точке внутри трубы.
В твоей голове, тем не менее, рождаются странные коллажи, самые красочные и сложные в своих формах абстракции, имеющие в своей основе, тем не менее, вполне четкий смысл, который тебе, однако, совсем не ясен, да и вряд ли тебе стоит искать его, оставаясь просто конечным получателем этих визуальных преобразований.
Цвета и фигуры. Позволь линиям проникнуть в самую глубину тебя, протянувшимся прямо от источника средних и высоких частот, который будто танцует, переливается или играет, нисколько не внушая тебе легкость и задор, и достигшими тебя через твое прикосновение во время грубой твердой вибрации. Тебя, однако, никто не поймал в этот миг в ловушку, откуда нет выхода. Позволь линиям сложиться в самые разные фигуры и формы, цвет которых образуется сам собой, против твоей воли, но по чьему-то иному желанию.
Позволь фигурам и формам сложиться перед твоим мысленным взором в практически правильные и логичные сочетания друг с другом, совпадающие, тем не менее, с твоими внутренними предположениями и желаниями. Как будто это ты – Конструктор, собирающий их в осмысленные образы.
Источник средних и высоких частот звучит непрерывно, не должный затухать или брать паузы хоть на долю мгновенья.
И тебе необходимо благодарить его за то, что происходит в твоей голове в сердцевине стального лабиринта, вдруг скопившегося целиком в одной с тобой точке.
И про себя ты уже начинаешь понимать, что именно находится под прочной стальной обшивкой, что именно движется внутри искусственного, черного, непроглядного тоннеля, изломанного и протяженного по чьей-то воле.
Но ты наблюдаешь Дом.
Тот самый, на пороге которого каждый путник оказывается в конце своего пути, преодолеваемого на протяжении длительного периода времени.
Вспомни, тем более что у тебя нет сложностей обратиться к собственным воспоминаниям. Как и у меня не было.
«…Как-то приятно на слух скрипят деревянные ступеньки под тяжестью неторопливых шагов. Кажется порог дома непрочным, кажется, что в любой момент переломятся толстые перекладины, отчего вообще развалится дом до самого своего основания. И кажется хлипким каждый угол, пропитанный запахами свежей обработанной древесины. И тяжесть блуждающих по объемному пространству шагов - отличная проверка дома на прочность.
Прячется дом где-то в непроходимой глуши, представая перед путником в самом конце извилистой клотоиды, что проходит сквозь нагромождение гор, каменных глыб и завалов, через самую чащобу расчерченную руслами рек, куда не пробиться лучам солнца. И на самом деле труден к дому путь. Как будто нет не то, что ожиданий, но даже подозрений оказаться, наконец, перед домом лицом к лицу, тет-а-тет, без сторонних глаз и ушей, что смогли бы стать свидетелями этой судьбоносной во всех смыслах и степенях встречи.
Дом начинается в точке начала клотоиды. Достаточно только лишь ступить на нее. И тогда голос дома звучит в голове сам собой. И наплевать на расстояние, наплевать на время, которое придеться потратить на пути к нему, наплевать на скорость, с которой дом будет приближаться с каждым шагом. И пусть нельзя увидеть его до того момента пока он не предстанет перед глазами во всем своем великолепии, во всем своем домашнем могуществе, в своем подлинном смысле. Один лишь голос его означает верность направления к нему. И нельзя ошибиться в подлинности дома, в том, что именно он предназначен для конкретного его обитателя, желающего поселиться в его стенах.
Изобилует клотоида спусками и подъемами вплоть до самых стен, ожидающих своего хозяина, до самого их порога. Изобилует клотоида опасностями и идиллией на всем своем протяжении. И нет от начала до конечной ее точки ровного и гладкого асфальта, гладкое движение по которому способно усыпить. Полна клотоида поворотов, от еле заметных, до невероятно крутых, закрученных в целую спираль так, что нельзя предугадать то, что будет дальше. Оттого требует клотоида максимальной аккуратности и концентрации во время следования, четкого контроля каждого своего шага. Даже за каждым своим словом, за каждым своим намерением, за каждой своей мыслью.
Многие пали на пути к их дому, ступая по клотоиде шаг за шагом. И вроде темп держали, и вроде даже просчитывали все наперед, позволяя себе делать смелые прогнозы последствий, вроде мастерски владели языком и не лезли за словом в карман, вроде старались сохранять хладнокровие в мыслях. Хотя, возможно, так и должно было с ними случиться, и дом их ждал их поражения? Возможно, именно таким их дом и был изначально, приглашая своих если не хозяев, то гостей на погибель?
Шаг за шагом обертывает клотоида каждого путника подобно лепесткам какого-то цветка, или же обнимает подобно крыльям гигантской птицы. А может быть вообще проглатывает не разжевывая, загоняя тело и дух в нерушимые стены предстоящего в конечной точке ее дома. Мелькает дом где-то глубоко в сознании некими сомнениями и ожиданием неудач наряду с уверенностью в успехах. Не нужно оглядываться назад (и этого дом хочет от каждого, кто решился ступить на извилистую клотоиду), а если уж не оглянуться невозможно (и даже и не бесполезно), то стоит обратить внимание на собственные неровные следы, чья цепочка подобна еще одной клотоиде, блуждающая из стороны в сторону. Но каждый след на своем месте, каждый шаг имеет значение, и этого тоже хочет дом. Предполагает он границы, обозначенные стенами. И чем ровнее цепочка следов, оставленных позади, чем ровнее будет продолжаться до окончания клотоиды, тем надежнее будут стены дома. Впрочем, все может оказаться иначе, ведь дом внезапен в своем появлении в конце клотоиды.
Но может случиться и так, что он в точности совпадает с очертаниями, придуманными еще до начала следования по клотоиде. Может случиться и так, что можно построить его до клотоиды, чтобы пройдя по ней, оказаться, наконец, перед своим творением как перед собственным отражением в зеркале. И такой дом – большая редкость, несмотря на то, что теряется весь эффект неожиданности оправдания ожиданий. Будто об опасностях клотоиды известно заранее, и оттого нет ни рисков, ни форс-мажоров, происходящих по воле случая, зависящих только лишь от внешних факторов, зависящих от третьих сил со своими планами. Будто не ограниченным смертным сознанием придуман дом, и встречает клотоида что-то иное, проложенная сквозь примитивные трудности, нутро которых легко поддается расшифровке или переводу.
Будет ли оттого дом скучен и предсказуем? Будет ли дом точен и постоянен в своих расчетах? Ибо ответы требуют действий. Знание ответов означает уменьшение количества вопросов, за неимением которых приводит сознание к закисанию и увяданию. Неизбежно станет дом тесным, станет пресным, станет тусклым и затхлым. Придеться тогда заняться новыми расчетами, чтобы расширить начальные границы, что приведет сознание к новому унынию, ибо будет дом уже не тем, что задумывалось и ожидалось прежде. Оттого не принесет такой дом покоя, не станет должной кульминацией движения на пути к нему.
Нет, дом, предлагаемый и звучащий в этих строках, не требует ни перепланировок, ни дополнительных расчетов, ни корректировок, производимых по ходу следования по клотоиде. Путь к нему действительно труден, требует постоянной концентрации на конечной точке, и на том, что может в ней оказаться. Постоянно меняется окружение, расчерченное клотоидой, и не только в подъемах и спусках заключен ее смысл. Но даже сейчас можно расслышать этот вкрадчивый голос, скрывающийся в твердых камнях городских улиц и общего индустриального и оживленного фона. Этот вкрадчивый голос скрывается в шуме ветра, колышущего высокую траву и в пении лесных птиц, стихающего лишь ночью, что усыпляет своей колыбельной. Этот вкрадчивый голос скрывается в массивном давлении гор и звоне снежных вершин, в шуме морских волн, мягко накатывающих на прибрежные скалы. Этот вкрадчивый голос скрывается даже в небе, резонирующем чарующую земную песнь. Этот вкрадчивый голос повсюду. Этот вкрадчивый голос мелькает в голове, и оттого кажется излучаемым самой окружающей реальностью, в самые дальние уголки которой сознание бы не пыталось уйти, чтобы не слышать его.
Это голос самой клотоиды, принадлежащей дому, служащей ему надежной опорой. Как бы ни менялась действительность, через которую клотоида проходит жирной извилистой полосой, вкрадчивый голос не отступает, заглушаемый лишь шагами путника: твердыми и тяжелыми, нечеткими и дрожащими, едва слышными, или же вовсе бесшумными. Насыщенной получилась его клотоида, яркой, богатой на впечатления, на события.
Нет, не был путник бандитом с тяжелым прошлым за плечами, не плакали по нему тюремные стены, никого не убил он, никого не ограбил, никого не обидел. Нет за ним ни отнятых жизней, ни поломанных судеб в отместку за утрату своих собственных детства и юности. Нет, не был путник гордецом, ради удовлетворения своих собственных амбиций готовым топить и друзей, и врагов, готовым на самую гнусность, пусть и не замаравшим кровью свои руки. Но не был путник и праведником, не рдел за добродетель, за любовь к ближнему своему, за самопожертвование, за служение божьим заветам. Не молился он в церквах, не подавал нищим и блаженным. Хоть и крещен был в детстве.
Однако всего в нашем путнике по чуть-чуть, и не бывает ангелов с крыльями. Много книг в прошлом прочел он, много наблюдений провел в реальном мире, много выводов сделал. И с книжных страниц началась его клотоида, с нот, что слышал он много и часто. Много образов сохранилось и лишь множилось со временем в его голове, желавших жить и только прибавляться с каждыми новым днем и ночью. Целая Вселенная, кажется, за плечами путника, через целую Вселенную петляет его клотоида, неустанно меняя формы и содержание.
От печали до радости, от самого жуткого страха до верха блаженства испытал путник, казалось бы, все чувства, все эмоции. И в них и есть смысл его жизни. И пусть воплотит он их не раз и не два в строках, желая сохранить самую их квинтэссенцию в той форме, в какой их познал.
Думал ли наш путник о доме? О том, что должен он остановиться, о том, что достаточно познал он: достаточно видел и испытал, наверное, все до единого ощущения? О том, что будто некто или нечто вел его все прошлый годы по клотоиде? О том, что клотоида в принципе существует физически, сформированная событиями и их восприятием и решениями? Видит ли наш путник конечную цель своего похода? Чего ждет он в конце своего путешествия?
Конечно, мысли его устремлены к покою, где смог бы он осмыслить этот долгий путь сквозь формы и пространства, сквозь прошлое, настоящее, даже будущее, где он был не более чем гость, которому представился случай стать свидетелем чего-то важного, чего-то прекрасного, а может быть, мерзкого, чего-то значительного в его собственной жизни. Там, в предполагаемом им покое можно будет написать целый роман – захватывающий на события, способный выбить слезу как у читателя, так и у писателя, пережившего события вновь. Естественно, что в этом желаемом путником покое останется немало места для любящего его сердца, о котором он не забывает ни на миг, с которым готов делиться своей богатой кладовой впечатлений неустанно.
Насыщенна клотоида для нашего путника красотой тел, запавшей в памяти: и приятными чертами лиц, и тембрами голосов, и физическим сложением. Не стеснителен он на флирт, готов к общению, готов даже к большему, чем обычные романтические свидания. Но, как говорится, не его. Не удалось нашему путнику пока встретить свою судьбу (если, конечно, поиск своей судьбы не является самой судьбой). И в сознании его есть толика уверенности, что, в конечном счете, реальность за его плечами, со всеми ее метаморфозами, должна принадлежать лишь одному ему. Всецело, не желая быть пересказанной кому-либо другому даже частично. По крайней мере, при жизни нашего путника.
Цепочка следов его слишком отчетлива, и, кажется, намерена оставаться таковой еще долго. Будто предлагает ему проделать обратный путь. Или же служит неким ориентиром еще для кого-то. А возможно, что клотоида, как часть дома, уже сформированного, но пока что не ясного визуально, и уж тем более не готового предстать перед глазами путника физически, намерена запомнить и навечно зафиксировать каждый шаг, чтобы воспоминания путника так и просились отразиться в строках на бумаге. Чтобы то было достойной кульминацией, завершающей его жизненный путь, после которой осталась бы лишь звездная ночь.
Приятен вкрадчивый голос клотоиды: расслабляет. Подобен он замысловатому узору, в котором заключено познание некоей истины. Не архиважной, конечно, но заставляющей обратить на нее внимание.
Выложена парабола из серого камня. Обозначает она вход, кажущийся внезапным после долгого похода по клотоиде. Будто тропа неожиданно обрывается перед темной норой, проделанной в земле. Не возвышается парабола на трехметровую высоту, не кажется воротами, за которыми нечто важное и необычное, к чему сознание попросту не готово, несмотря на пережитое разнообразие пространств и событий. Пусть неизвестность по ту сторону входа в дом приводит в трепет кого-то другого. Пусть кажется ему черная бездна вместо деревянных массивных дверей, в которой безвозвратно пропадет этот кто-то другой, пусть вой ее леденит все его естество, а стоны терзаемых страшными муками душ навсегда отпечатаются в мозгу. Пусть самые жуткие создания будут преследовать его при попытке развернуться и броситься наутек без оглядки.
Непонятные символы высечены на параболе. Словно некий шифр, который требуется разгадать, чтобы пройти через нее, и только знающий его смысл способен на такое. Только тот, кто готов к метаморфозам в глубинах, скрывающихся внутри представшего дома, пока что представленного одной лишь параболой в незримых стенах. Будто сознание еще не готово лицезреть их во всей их физической форме. И даже понимание и непоколебимая уверенность в ожидании того, что скрывается за ними после длительной клотоиды, еще ничего не доказывают, оставаясь лишь пониманием и непоколебимой уверенностью.
Каждый символ (с десяток их) это путь, что начинается за параболой. Каждый символ это новая клотоида, и в конце ее уже не может быть никакого дома. Ибо каждый символ УЖЕ дом. И выход из него находится по ту сторону материального мира. Каменная парабола с высеченными на ней символами предлагает выбор как итог разнообразия, оставленного на всем пути следования к ней по клотоиде с множеством событий и форм, и выводов, сделанных при их осмыслении. Клотоида  (точнее несколько клотоид, предлагаемых каменной параболой) уже не будет изменчивой, содержащая в себе лишь одну форму, одно пространство, один ход времени.
Это может быть чудесная долина, вечнозеленая, с цветущими холмами, запахи трав и цветов которых пропитывают воздух повсюду, устремляются к лазурному небу и возвращаются с каплями дождя. Днем и ночью можно услышать их приятную сладкую песнь, от которой становится легко и воздушно все внутри, и больше нет ничего значимого, что могло бы отвлекать от вечной неги, такой долгожданной после множества впечатлений, измотавших, казалось бы, бездонный рассудок. И еще кто-то такой родной и близкий настолько, что представляется неотъемлемой частью нескончаемого блаженства, ради которого можно, наверное, продать дьяволу душу, и ради которого не жаль собственного естества.
Это может быть мрачное серое небо над завывающей снежной вьюгой, в мгновение ока заметающей любые следы на рыхлом снегу по пояс, отчего невозможно ступить и шагу и остается лишь только стоять на одном месте в ожидании губительной снежной шапки на собственном теле. И нет больше ничего вокруг, кроме серо-белой заснеженной пелены, кажущейся целой бесконечностью, холодной и колючей от нескончаемых снежинок, гонимых злым ветром. Но только совсем неподготовленное сознание и тело не способны пережить этот хаос. Ведь за ним расслабляющий живительный огонь, костер, разожженный специально для упорного путника, разогнавший серо-белую бездну, горящий, но не сгорающий. И возле мягкого теплого костра нет ничего опасного и трудного. Возле костра невидимые, но прочные стены, отделившие уютное тепло от мрачной клотоиды. Возле костра самое место расслабиться и максимально забыться после трудного пути через холод, ветер в лицо, глубокий, тормозящий каждый шаг снег.
Это может быть пещера, согретая пляшущим и вместе с тем дрожащим огнем в окружении соплеменников в звериных шкурах, отдыхающих после удачной охоты на крупного зверя. Добычи хватило на всех, хватило даже с запасом, и все это благодаря вожаку племени, впрочем, не в первый раз. Оттого в почете вожак, оттого привилегии ему, оттого слушают его остальные, прислушиваются к каждому его слову. Оттого защищен он от возможных угроз, обладая особым даром, что заслужил он после за время своего похода по клотоиде. Это ее благодарность за то, что не оступился он, не остановился и не повернул назад, не за то, что дошел до конца. В благодарность за стойкость и выдержку целое племя у вожака в подчинении. Верные ему воины, верные ему охотники, надежные для него защитники. Славит вожака племя, позволено ему быть первым во всем, позволен ему покой и почет, позволены ему почти божественные подношения, и никто не смеет даже думать о вожаке скверно, никто не смеет сомневаться в его лидерстве. Даже после смерти его не сотрется имя вожака из памяти племени, будет увековечен самыми пафосными речами и деяниями. Достойное завершение клотоиды.
Это могут быть твердые каменные ступени извилистой лестницы, проложенной сквозь живую тьму, пребывающую в непрерывном движении. В конце же лестницы сияние портала с живописными пестрыми узорами множества пространств, перетекающих одно в другое, отчего сознание пребывает в состоянии некоего транса, завороженное невероятными в своем великолепии трансформациями. Ему не нужно пересекать портал, чтобы оказаться внутри бесчисленного множества реальностей, оно уже было в каждой из них однажды. Но сейчас, по ту сторону параболы, оно будто очнулось для того, чтобы увидеть как прекрасен был путь из одной формы клотоиды в другую, что было практически незаметно и неощутимо за каждым новым шагом, проделанным на клотоиде. И стоит лишь остановиться, как метаморфозы сами собой нахлынут неиссякаемым потоком, способным унести расслабленное сознание с собой. И ради этого они и существуют на вершине этой длинной фигурной лестницы. Ибо не нужно больше никуда идти, и остается всего лишь один шаг, за которым бесконечность во всем ее великолепии. И страх черной бездны по ту сторону параболы, не что иное как подготовка к принятию того яркого великолепия, что было уже испытано, но не ощутимо.
Наконец, это может быть Тишина. Вечная и нерушимая - такая, которой хотелось шаг за шагом все больше и больше, все острее и чаще. Такая, где реальность подчинена законам творца, изучившего клотоиду досконально. Именно поэтому парабола не имеет визуальных стен, через которые могла бы провести путника внутрь дома, и этот факт нисколько не смущает (и не должен смущать в принципе). И пройдя под ней, путник физически выпадет из привычного ему пространства, растворится, слившись с незримыми стенами. Будет ли это ловушкой? Вряд ли. Тишина не бывает ловушкой, даже наоборот, придает сознанию ощущение самой полной жизни со всеми ее подробностями.
И повторимся, лишь знающий толк в символике параболы волен избрать то, что за ней, какой бы страх парабола не внушала, вынуждающий устрашиться ее подлинному смыслу.
Парабола же, вытесанная из дерева, не таит в себе никакого глубинного смысла. Она не содержит никаких символов, и не принуждает к осмыслению пройденной клотоиды. Парабола, вытесанная из дерева, источает древесный аромат, такой приятный, такой домашний, такой уютный. Как источают подобный аромат вполне видимые бревенчатые стены дома, открывшегося в самом конце клотоиды где-то в лесных зарослях. Клотоида в этом месте сужена до узенькой тропки, упирающейся в деревянный порог с прочными резными перилами, так же передающими мягкий древесный запах. Гладкие, идеально обработанные рубанком и прочими инструментами в руках профессионала, приятны перила на ощупь.
Гипербола из дерева по контуру все той же деревянной входной двери с массивным гладким лакированным набалдашником в качестве ручки. Не требуется особых усилий, чтобы схватившись за нее толкнуть дверь от себя и войти-таки внутрь представшего дома. И хоть выложен он из бревен, сознание четко воспринимает его внутри какого-то огромного дерева, прячущегося в самой лесной чаще, куда нет дороги никому другому. И само собой приходит понимание, что именно в таком доме хотелось оказаться всю жизнь, и в каждой из прежних метаморфоз пространства сознание пыталось найти именно это. Само собой приходит понимание, что ради такого дома и была проделана вся долгая клотоида. И в том и заключался смысл прежней жизни, и деревянная парабола начнет нечто новое, служащее окончанием чего-то пустого, лишенного какого-либо значения.
Стоя перед деревянной параболой, сознание уже знает, ЧТО ожидает его за деревянной дверью. Знает настолько, будто встречало это прежде, будто уже было там и запомнило окружающую обстановку во всех деталях. И это в мозгу возможны какие-то темные пятна, но есть еще что-то, что телу неподвластно, запомнившее каждый миг существования в этом мире. Это именно для него деревянная парабола вокруг входной двери. Это именно его парабола так и зовет коснуться ее рукой, провести пальцами по всей длине, будто призывает сознание к начертанию некоего портала, который откроется в тот же миг.
И то портал в прошлое. Или же в будущее, случившееся через огромное количество времени. То портал к пышным полям, к цветущим лугам, к густым лесам, к чистым озерам и рекам в их первозданном виде, как если бы только родились они на свет по воле создателя. Идеальное место для единения человека с окружающим миром. Без стремления к доминированию, без одних только подозрений о бездумном и губительном тело и дух целого мира потреблении.
То портал к небольшому поселению, всего к десятку деревянных домов, среди которых тот, куда ведет деревянная парабола вокруг двери с круглой лакированной ручкой. Все свои здесь, чужих нет, все знакомы. Своего рода община, куда нет дороги чужакам, со своими традициями, со своими нормами. Чтут здесь труд на земле, почитают родителей, радуются солнцу, зависят от дождя. Принято здесь ходить в гости, всем вместе радоваться рождению детей или проливать слезы скорби по умершим. Принято дарить подарки. Не запирают двери здесь, доверяют друг другу. Все как родные, все будто из одной семьи, когда разбитой на осколки где-то в ином мироздании, и будто пытающиеся вспомнить о природном родстве друг с другом, и вроде что-то получается. Готовы драться с нежданным врагом плечом к плечу, готовы умереть все вместе.
И еще умеют здесь созидать. И каждый дом как колыбель для новых Начал. Познание мира доступно каждому, кто рожден здесь, кто не ленится, кто соблюдает нормы и традиции, кто в постоянном равновесии с окружающим миром, чьи помыслы не фальшивы. Познание мира – основной источник тех возможностей, к каким прибегают здесь, творя новые мироздания. Занимаются здесь изучением неба и звезд, изучением небесных механик, наблюдают за космическим пространством в угоду развитию своих умений. Как будто скрыты в небесах секреты, как будто получают они из глубин космоса все  ответы в подспорье созиданию все новых мирозданий. И кажется, что их дом среди логов, лесов, полей, рек и озер – одно из таких их собственных творений, устроенных специально для них – дружных, родных и близких друг для друга. И кажется, что клотоида, приведшая к вытесанной из дерева и обработанной параболе, придумана так же ими, и все, что было по пути к ней, тоже их рук дело.
И стоит лишь коснуться параболы рукой, как приятный свет сияет из-под пальцев, будто узнавший своего хозяина. Воспоминания накатывают волнами сами собой. И пусть воспоминания лишены четкой формы – визуальных образов, каких-то нот и тонов, которые могли бы сложиться в знакомую мелодию, каких-то шумов, что могли бы описать атмосферу на слух, запахов и вкусов. Воспоминания просто есть, сознание чувствует их на каком-то особом уровне восприятия. Они были всегда, с самого рождения в мире, ставшем привычным за много лет, с начала клотоиды, они никогда не стирались из головы, заняв свой надежный уголок в глубинах сознания. Без этих воспоминаний невозможно попасть в дом с деревянной параболой, это единственный ключ от него. И неслучайно в двери нет ничего похожего на замочную скважину, а есть лишь дверная ручка. Кажется, все образы, звуки, запахи, вкусы обретут ясность форм внутри дома, и ожидание ее приводит сознание в состояние непередаваемой в словах эйфории, отчего сердце стучит быстро и в упоении.
Свет из-под пальцев строится по всей параболе всего лишь от одного прикосновения, проносится от начала ее до конца. Как некая цепная реакция, запущенная из начальной точки определенным лицом. Будто сработала защита, проверившая личность того, кто коснулся параболы в одном конкретном ее месте. И случись на месте одного гостя быть кому-то другому (что невозможно в принципе, поскольку дом индивидуален), не было бы ничего похожего, и дверь просто не отворилась бы внутрь, приглашая его в знакомое чрево.
И вместе с этим необыкновенным и завораживающим визуальным эффектом в памяти, наконец-то, складывается долгожданная и одновременно неожиданная картина, целое полотнище с кучей самых мелких и мельчайших деталей, рассказывающих о прежнем бытие. И если в этот момент оглянуться назад, хотя бы просто повернуть голову насколько позволит шея, то прежнее бытие вот оно – здесь, как ни в чем не бывало. Как будто никуда не пропадало, как будто не было никакой клотоиды, как будто клотоида возможна лишь в чьем-то больном воображении, подобная какой-то мании преследования, какой-то навязчивой идее, от которой невозможно избавиться самостоятельно.
И что-то замедляет решение схватиться за лакированный набалдашник дверной ручки, чтобы толкнуть массивную дверь и перешагнуть-таки порог ожидающего своего хозяина дома. Какое-то странное чувство, какое-то наваждение, во время которого привычная прежде реальность словно разделяется надвое, существуя в материальном и потустороннем бытие одновременно. Будто не деревянная дверь, но некий незримый щит и есть эта граница между возможностями мироздания. Ведь выйти обратно уже не удастся. Еще никому не удавалось пройти обратно по той же клотоиде, что приводит к дому.
Эллипс не слишком большой, чтобы быть слишком просторным, ни слишком маленький, чтобы не оказаться слишком тесным. Он такой, каким требует видеть его та часть сознания, которая помнит дом в его подлинных размерах. Именно она внушает сознанию, что дом ДОЛЖЕН быть именно таким, что площадь эллипса внутри дома устраивает его, подходит сознанию как нельзя лучше после всего пережитого на всем пути следования к концу клотоиды. Будто это ЕЕ дом, и так оно и есть на самом деле, и именно эта часть сознания хочет остаться в нем если не навсегда, то на очень большой отрезок времени. И когда тело умрет, она будет пребывать в стенах дома, наслаждаясь эллипсом его убранства, получая удовольствие от подлинной реальности, что свободна от физиологических ограничений тела. Эллипс внутри деревянных стен станет ее новым телом, который она сможет свободно покидать в любой момент времени.
Деревянным полом устлано эллипсоидное нутро дома. Особым составом пропитаны твердые обтесанные доски против гниения. Не страшно им время, против которого у строителя дома есть свои секреты. Расстелен на полу мягкий ковер с особым узором из кривых линий и фигур, цвет каждой из которых имеет собственное значение. Окружность в центре его, например, белого цвета, как основа всего цветового спектра сотканных на ковре элементов, которые легко читаются в пестром узоре. Будто целая Вселенная соткана под ногами, целое Бытие, структура чего представлена визуально настолько подробно. Больше того, этот яркий пестрый узор голограммой отражен в воздухе, наполняя нутро дома приятным глазу разноцветным сиянием. Оно практически незаметно при дневном свете, проникающем внутрь дома через большие резные окна с полупрозрачными занавесками, служащими для лучей солнца неким фильтром. Ложится солнечный свет на открытые перед ним части ковра, и их достаточно для насыщения узора энергией света полностью, хватающей на целую звездную снаружи дома ночь.
И ничто внутри эллипса не может прервать это волшебное таинственное сияние, проникающее сквозь физические предметы. И совсем мало их, и нет в доме ничего лишнего. В центре эллипса деревянный стол с двумя узорчатыми лавками, накрытый белой кружевной скатертью, и на котором всегда есть место для небольшой плетеной корзины, полной фруктов. Вся посуда расставлена на полках на стене, идеально вымытая. Есть пара деревянных ведер с родниковой (и только родниковой) водой на особой подставке у входа, всегда холодной и свежей, всего одна кружка которой способна утолить жажду если не на целый день, то на пять-шесть часов работы на открытом воздухе точно.
Немало места в доме занимает печь с чугунком и длинным ухватом. Поленница, полная дров на выходе из дома под крепко сбитым навесом с покатой крышей. Ее однозначно не было с того момента, как дом появился перед глазами в самый первый раз, однако теперь, в новых условиях существования поленнице самое время быть.
Есть широкая кровать под окнами, застеленная периной, в которой не жарко летом и тепло в зиму. Легко и крепко засыпать в ней после трудовых часов, пролетающих почти незаметно. Удобно наблюдать, лежа в ней, за происходящей во тьме ночи, что закрадывается в дом с заходом солнца, пестрой иллюминацией отраженного от ковра узора, заполнившего эллипс дома целиком. Успокаивает она сознание, успокаивает тело, отвлекает сознание от суетных мыслей, от планов на завтрашний день. Даже освежает застывший в доме воздух, изгоняя его затхлость прочь, заменяя ее ночной свежестью. Не режет иллюминация уставшие за день глаза, не мучает насыщенностью цветов, а даже наоборот, приятно ласкает, и чуть заметно давит и утяжеляет веки, проникая глубоко в плоть, отчего расслабляются все мышцы.
Кажется пестрый узор засыпающему сознанию ширящимся во всей стороны пространством, постепенно захватывающим все больше места. Кажется тьма внутри эллипса дома бесконечно огромной, но такой ничтожной перед все растущим калейдоскопом линий и фигур, пришедших в движение, рисующих все новые узоры, распадающихся на отдельные осмысленные части все новых и новых пространств. Подобен узор оптической иллюзии, весь эффект которой заключен в длительном наблюдении за ней. Но может быть, нет никакой иллюзии? Быть может, движение линий и фигур происходит на самом деле? Быть может, нет никакого сна, и то, что сознание называет сном еще одно бытие, свидетелем чего оно является, расслабившись в мягкой кровати?
Бесшумно звучит узор, постепенно заполнивший эллипс, и сознание, кажется, слышит каждую частицу его. И нет ничего больше из всего сущего, даже из того, что может быть только в теории, что приносило бы большее наслаждение в эти мгновенья бытия. Сон есть реальность, осязаемая, наполненная звуками, даже каким-то вкусом. Узор захватывает в свои невероятно огромные владения. Узор подобен какому-то фантастическому в своем представлении и понимании существу, способному мыслить, способному пленить навсегда, способному внушить уверенность в реальности происходящих с ним гипнотических завораживающих метаморфоз.
Дом внутри дома, эллипс внутри эллипса – вот что это такое на самом деле. И только избранные, кажется, могут понять и испытать эти невероятные мгновения. И разве не это ожидалось на всем протяжении клотоиды с самого ее начала и до конечной точки? Разве любящее сердце рядом, бьющееся в унисон со своим собственным, и обнявшие руки не есть дополнение к основному наслаждению в домашних стенах, в неге эллипса, наполненного целой Вселенной из фигур и линий? Но нет, не дополнение. Не дополнение, а завершение. Ибо пестрая Вселенная внутри эллипса, такая же эллипсоидная, занявшая все пространство дома после захода единоличного солнца, невозможна, лишенная духа. И даже одного начала недостаточно, обязательны в ней и мужское, и женское. Как плотское, так и утонченное и нематериальное.
Оттого устремляются оба начала в самый эпицентр цветастого эллипсоидного узора, ведомые его беззвучной музыкой, слышимой на каком-то особом уровне восприятия. Залитые белым светом окружности, как ядра узора, сохранившего свою первоначальную форму после расширения его до эллипсоидной формы, слившиеся в единое целое, передают мужское и женское начала свои страсть и зависимость друг от друга, проникаясь белым светом, позволяя ему проходить сквозь них. Звучит его безголосая музыка журчанием воды, треском огня, звоном воздуха, грохотом земли. Заключено в нем ВСЕ сущее, ничего не оставлено им без внимания. И кажутся слившиеся в единое целое мужское и женское начала ВСЕМ сущим, разливаясь по всей пестрой Вселенной, достигая каждой точки ее эллипсоидного узора.
Оттого идиллия в доме, оттого лад и согласие. Нерушим эллипс домашнего быта – нерушим эллипс на полу. Некий оберег, придуманный и соткатый двоими на благо дома. Была между ними особая ночь, освещенная иллюминацией узора, освещенная целой Вселенной. Особой Вселенной. К этому моменту вела клотоида с самого своего начала. Требовала испытать как можно больше чувств, испытать как можно больше самых разных событий, чтобы усталость навалилась как можно быстрее, чтобы как можно сильнее было желание отдохнуть и долго еще оставаться на одном месте, ни о чем не переживая. Чтобы дошло, наконец, что ради дома и был пройден весь путь. И чтобы когда дошло, осознание дома стало бы самым сладостным из всего пережитого прежде.
И вроде бы знакома нега поутру, едва первые лучи солнца падают на узор на ковре, питая его новой силой. И вроде бы нега настолько, что нет желания вылезти из кровати, чтобы просто сходить в туалет. И вроде бы знакомы ощущения от сцепленных на шее любящих рук и поцелуев на заре, и без труда возвращаются они из воспоминаний. Много дней и ночей было проведено в любящих объятьях при пробуждении в одной постели. Много было произнесено нежных признаний в любви, к которым со временем просто привыкаешь, а чувства перерастают в привязанность, когда при обнаружении рядом пустого места и паника, и боль, и пустота.
И вот в доме поутру внезапное осознание целостности, какой-то особой удовлетворенности, слаженности, против которой все былое просто бессильно, и оттого нет ощущения привычности и привязанности к тому, кто всегда рядом, кто ни на миг не выпадал из глубин восприятия казавшейся реальностью действительности. Все прежние чувства на клотоиде были иллюзией, как, впрочем, все остальное. Как будто и не было вовсе никакой клотоиды, как будто клотоида всего лишь вероятность каких-то событий, рассчитанных сознанием или же эллипсоидным узором, захватившем пространство дома среди ночи. Каждый раз изменяется он, позволяя линиям и фигурам двигаться во все новых направлениях, складываясь во все новые объемные полотнища при отяжеленных и закрывшихся веках уставших за день глаз.
С первыми лучами солнца в доме праздничная атмосфера, сама Вселенная, разлившаяся по казавшейся бесконечностью тьме, рассказала о предстоящем торжестве. Пусть подождут один день домашние хлопоты, а, впрочем, нет в них никакой тягости. Даже наоборот, кажутся они самыми важными событиями в целой Вселенной, от которых зависит Равновесие мироздания. Но сегодня предстоящая пауза – важное звено в мирских делах. Казалась она незапланированным, но в то же время вполне просчитанным действом с далеко идущими последствиями. И не имеет значения наличие повода для праздничного веселья.
С первыми лучами солнца пение птиц за окном. И пронзают звуки деревянные стены дома, кажущиеся просто несуществующими. Наполняют эллипс дома свежайшие запахи цветов, травы, деревьев. Как будто лишенный стен эллипс расположен прямо посреди леса, где-то над землей, где-то в густых лиственных кронах, в недосягаемости от возможных угроз и бедствий. Там, вверху, расположено целое поселение, как у каких-нибудь эльфов. И в эти причудливые приятные мгновения эльфийская красота пронизывает обоих возлюбленных, нежащихся на мягкой перине кровати, созданная ночными метаморфозами, призывавшими к страстному чувственному танцу. С первыми лучами солнца естественная природная красота доминирует, кажется, во всем. Будто внезапно приходит понимание своего пребывания в эллипсе за незримыми стенами, что преобразился благодаря ночной иллюминации, породившей целую Вселенную, полную жизни. И нет ничего важнее домашнего уюта в эти мгновения, и кажется эллипс единственным смыслом существования, единственной точкой Бытия, в которой теплится жизнь, и от которой зависит само существование мироздания. Это ли не самый лучший повод для торжества из всех возможных?
И нет смысла торопиться готовиться к приходу гостей, которые обязательно придут, ведомые негласным зовом двоих, подобным некоему ментальному посылу на расстояние всем остальным в этом чудесном и тихом поселении, о котором неизвестно подавляющему большинству. Суета обязательно придаст лишней нервозности и напряжения, что непременно отразится на хозяевах эллипса внешне, омрачив и исказив их сияющие добрым открытым светом лица. Это совершенно ненужный элемент праздничного настроения, придающий ему фальши, и фальшь коснется всех и каждого, переступившего порог дома. Так не должно быть. И такого не случится. Все должно быть подчинено естественному и заданному ходу времени.
Прекрасны оба с первыми лучами солнца, посвежевшие и похорошевшие после ночного представления. Будто обновились в своем танце, обласканные светом из самого центра родившейся за ночь Вселенной. Смотрят они в глаза друг другу как в самый первый раз, о котором никогда не забыть, который не смог повторится на клотоиде со всей своей искренностью, умаленной обычными плотскими потребностями. Как будто заключено в нем намного больше смысла в сравнении с обычным природным влечением, притяжением и не отторжением друг друга на примитивном физико-химическом биологическом уровне. Как будто предназначенные специально друг для друга детали единого механизма наконец-то соединились ради выполнения заложенной кем-то всемогущим одной-единственной функции.
С первыми лучами солнца эллипс как будто обрел нечто новое, нечто большее, чем просто пространство, наполненное Вселенной. Взгляд любящих глаз будто стер все границы между прошлым, настоящим, и будущим, представив Бытие каким-то цельным пространством, открытым и четким для восприятия и понимания.
Оттого праздник. Как некое завершение. А завтра начнется новая эра бытия. И пусть все узнают об этом, и пусть возрадуются, и благословят во имя рода.
И больше сладости в этих поцелуях с первыми лучами солнца. Все в преддверии предстоящего веселья; сладость в каждом звуке, в каждом запахе. Сладость в сцепленных в объятьях рук, сладость в силе, что содержит взгляд любящих глаз, сладость в искренности улыбки. Нежность царит в эллипсе с первыми лучами солнца. Принадлежит залитое солнечным светом утро обоим, будто восходит солнце только лишь над их эллипсом, над их миром, над их Вселенной. Будто в том и заключен смысл прибытия в конечную точку клотоиды, будто в том заключен смысл эллипса, будто в том заключен смысл узора на ковре, ожившего в ночи.
Будет сопровождать нежность обоих на протяжении всего предстоящего дня, будет видна она невооруженным глазом, отчего гостей обуяет восторг. Будет нежность в каждом движении, в голосе, в улыбках и смехе. 
Нежность Ее и, прямо-таки, эльфийская красота не увядает весь этот торжественный день до прихода гостей. В этот момент как никогда прежде открывается понимание, насколько Она владеет эллипсом, насколько эллипс принадлежит Ей, в то время как Он исполняет роль наблюдателя Ее, ведущего за Ней неустанный присмотр. Он уже видел всю Ее стать, Он держал всю Ее целиком, сжимал в объятьях на загляденье целой Вселенной, Он наслаждался Ей. Он не готов расстаться с Ней, не готов оставить своих наблюдений, Он всецело во власти их, Ей нужна Его поддержка. И Она сделает все, чтобы и дальше оставаться под Его неусыпным взором, лишь похорошевшая в своих владениях эллипса. И Ее цветенье в этот торжественный день будет посвящено Ему.
Эллипс Вселенной, поглотившей их двоих ночью, вышел, кажется, за четкие пределы, покинул стены дома, захватил целый мир. И гости, посетившие нашу пару, пришли, чтобы убедиться в том, что изменения коснулись их дома.
Она прекрасна в этот миг. Она искренне счастлива, новая жизнь питает ее изнутри, разливает Ее силу по всему дому, доставляя Ему гордость за обладание Ею. Ночь не прошла для них двоих даром, и будущее уже наступило, и обозначило свое начало, требуя прихода гостей и их одобрения. И Она ожидала ее, кажется, гораздо больше чем Он, и Он испытал невероятное облегчение, позволив Ей исполнить, наконец, свое предназначение. Он испытал невероятное облегчение, позволив случиться тому, что должно было, и это стало самым главным событием в обеих жизнях. И это чудесно, и невероятно.
Она встречает гостей в белоснежном сарафане, изящная и грациозная, будто нематериальное и утонченное во плоти, в какой-то момент открывшись для жаждущего увидеть и владеть Ею. Она затмевает собой даже Его, и в том Его важность представить Ее такой, какая Она есть на самом деле, такой, какая Она должна быть по природе своей. В том Его важность, чтобы дать Ей Слово, которое имеет теперь значение, которое придаст эллипсу еще один смысл.
И вот Она говорит, и в голосе Ее торжество и волнение, и никакой кротости, лишь важность и сила. Она говорит то, что знает Он, то, что всем своим естеством чувствуют гости (все до единого в поселении посетившие дом наших возлюбленных). Она говорит то, что витает в воздухе с первыми лучами солнца, четко обозначенное эллипсом Вселенной, принявшей обоюдную страсть на мягкой перине, казавшуюся сладким и крепким сном. Она говорит, и чистый (подлинный) голос Ее журчит и поет. И сила, преобладающая в Ней в эти мгновенья передается, кажется в каждого, кто слышит и понимает каждое Ее слово. Нет никакого желания, чтобы голос Ее умолк, будто все зависит от Ее голоса в этот миг. Каждый из тех, кто слышит Ее (даже Он), будто зависим от того, как долго Она будет говорить, выражая свои чувства. Но Она немногословна:
-У нас будет двойня: мальчик и девочка.
И эта Ее фраза кажется бесконечным потоком слов и предложений, и будто целые часы проходят, будто замедлилось само время в эллипсе, а может быть, ускорилось, прогоняя за окнами целые дни и ночи. Для кого-то стороннего Ее фраза наверняка покажется смехом и игривому настроению новорожденного (или двух младенцев) где-то в финале композиции. Но по окончании ее в короткой, даже мимолетной тишине не прозвучат никакие аплодисменты, не прозвучат одобрительные возгласы разбирающихся в музыке слушателей, не будет никакого «браво».
После того как смолкает Ее голос, оказывается Она в теплых любящих объятьях гостей, а затем и Его. Слезы восторга сами собой блестят на Ее глазах, и Он чувствует как сладостно и трепете стучит ее сердце, как в упоении замирает от захвативших и не отпускающих с первыми лучами солнца чувств и эмоций. И даже не гости, даже не Ее родные, нет, но Он и только лишь Он кажется Ей всем, повелителем эллипса, повелителем целой Вселенной, Ее ангелом-хранителем, Ее покровителем, Ее отцом и наставником. И чем дольше Его теплые приятные объятья, тем крепче и нерушимее эллипс, тем Вселенная, заполняющая его целостнее и отчетливее.
В эти мгновения становится ощутимее фальшь былого на клотоиде, тем острее чувствуется незначительность каждого шага на ней. Тем вкуснее от понимания, что в том заключалась подготовка к подлинным чувствам, к настоящему смыслу, таящемуся в стенах конечного дома, таящемуся в объятьях, посвященных последствиям всего одной и непередаваемой по ощущениям ночи, таящемуся в окружении гостей, испытавших невероятное облегчение от голоса Ее, сообщавшей волю Вселенной, выражающих негласный восторг и благодарность.
Вот он, подлинный дом. Нет, дом это не такое место, куда можно пойти, не как у Достоевского, дом – это совсем не то. Дом – это навсегда, от рождения и до самой смерти, не предусматривающий никакой клотоиды, никаких петляющих шагов, каждый из которых призван научить чему-то. И даже эллипс внутри его только на втором месте. Дом – это когда в любящих объятьях, когда открыты все временные границы, а будущее имеет определенное значение. В доме можно и нужно говорить о своих подлинных чувствах глядя в глаза в присутствии посторонних (да какие это посторонние?). Дом – это когда для двоих, когда в каждом углу его (какие углы у эллипса?) есть место для любящего и преданного сердца. Разве может что-либо, предложенное клотоидой сравниться с эллипсом, в котором с первыми лучами солнца дух праздника?
За пределы эллипса невозможно выйти, однажды войдя в него, однажды став частью целой его Вселенной. Эллипс не просто не позволит выйти, а если позволит, то сделает все, чтобы реальность за его границами оставалась иллюзией до самого последнего своего мгновенья, напоминая о себе, о том, что кто-то очень родной и близкий ждет возвращения, о том, что одиночества не бывает в принципе. Дом – всегда кто-то, Вселенная не бывает пустой и безжизненной, образованная кем-то ради кого-то.
Заключенные в объятья Он и Она в присутствии всегда родных гостей как никогда чувствуют эллипс со всеми его бесконечными границами. И веселье вслед за искренними и чувственными объятьями как подарок за взаимную верность. По праву (и по делу) занимают Он и Она место во главе стола, по праву пьют нектар, по праву вкушают амброзию. По праву заслуживают они свой божественный статус, создав новое мироздание, передав в своем страстном чувственном танце жизнь новой Вселенной, что ожидает их, что ожидает каждого посетившего их гостя.
Воистину гостеприимен эллипс, не отвергает он никого чужого, наоборот, сплотил всех и каждого в доме, будто этого события ждали больше чем в жизнях кого-либо еще из числа прибывших отметить рождение новой Вселенной. Требует эллипс веселья, требует хмельного задора, требует плясок и благословения как Ему, так Ей. Требует эллипс носить их обоих на руках. Надолго затянется торжество, возможно, на несколько ней, выйдя за пределы эллипса, иллюминированное светом множества огней и салютов.
Пусть продолжится род. Пусть дом никогда не обратится невыносимой клеткой для его хозяев, пусть будут хранимы они эллипсом, пусть будут оберегаемы всеми и каждым, кто пришел благословить их, возрадовался грядущим поколением.
Пусть торжество продолжается.      
  Но остается в эллипсе дома одно место, куда хоть и проникает иллюминированная Вселенная ночью, все же принадлежит оно всего одному из двоих. Можно сказать, это место личной принадлежности дома сознанию. Место, отведенное только для конкретного одного, запертое без какого-либо замка, не требующее никакого ключа для проникновения в него никого постороннего. Место, куда можно проникнуть всего лишь сделав шаг сквозь прочную стену дома. Место вне эллипса, но в то же время, принадлежащее ему как никакое другое его составляющее. Тайная комната, требующая от сознания полной сосредоточенности, полной готовности войти в него, полной отрешенности от всего лишнего, каким бы важным это самое лишнее не казалось (пусть это будут даже самые родные и близкие, всегда ждущие возвращения, всегда готовые принять, несмотря на обстоятельства).
И хоть это всего лишь небольшой уголок эллипса, тихий и усыпляющий любые эмоции, представляется он гиперболой целой башни, до вершины которой требуется пройти не один десяток ступеней. Труден и изнурителен путь наверх - труден и изнурителен шаг сквозь стену, требующий не одного лишь уединения. Однако, оказавшись, наконец внутри своего прибежища, как некоего ядра дома, его сердцевины, того самого, ради чего существует клотоида, приведшая к внезапному и ожидаемому дому ради одного этого места, надежно защищенного хитрым замком параболы на входе. Ибо тот же свет между пальцами на которой сопровождает каждое движение в этом укромном и спокойном уголке за стеной в доме. Это самое прочное место эллипса, которое обязательно останется в случае его возможного разрушения.
Здесь всего одно кресло, очень удобное, очень мягкое, очень комфортное для тела. Напротив кресла лишь звездное небо, за которым можно неотрывно наблюдать, не меняя расслабленной сидячей позы. Наблюдать за всеми этими гипоциклоидами: астроидами и дельтоидами, оставаясь вдали от безграничности земли, оставаясь где-то на самой крыше мира, вдали от клотоиды с отпечатавшимися на ней следами. Кресло на вершине физически незримой гиперболы будто устремляется к кажущимся недостижимыми гипоциклоидам, устремляется в бесконечность их, пытаясь промчаться сквозь самую бездну.
В эти мгновенья – столь же бескрайние, что и звездное небо, сами собой в памяти возникают знакомые до боли образы, так и рвущиеся показаться куда более родными в сравнении с освобождением от них в стенах дома. События, приведшие, в конечном счете, к эллипсу, полному упокоения, с целой иной Вселенной, в которой лишь долгожданный отдых и ничего больше, вдруг стараются стать своими, такими же родными и нужными, без которых пребывание в доме становится в тягость. Воспоминания наваливаются всем скопом, всей своей массой, всей своей мешаниной, пытаясь захламить сознание, чтобы гипербола показалась невыносимым местом, чтобы пребывая в этом кресле через мириады гипоциклоид сознание утопало в сомнениях. Это всего лишь единожды, но это раз и навсегда. Как некое жертвоприношение дому, как информация, удаленная с жесткого диска компьютера, которой больше не должно быть. Будто гипербола забирает ее навсегда, будто очищает сознание от бесполезного мусора, от какого-то вируса, и будто вирус изо всех сил пытается удержаться в благотворной для него среде.
Все, что требуется в эти мгновенья, наблюдать. Закрываются глаза сами собой, усыпленные сиянием бесчисленных гипоциклоид. Проникает оно сквозь опущенные веки, сквозь все тело, образуется в какую-то иную плоть, становится каким-то  новым сознанием. Новым старым сознанием, призванным кануть в небытие бесконечности Вселенной.
Было так легко, было привольно, было игриво и как-то вечно. Была зима белой, была весна теплой, было лето свежим, а осень – печальной. На всю жизнь запомнились отцовские и материнские руки, полные земли и неба, полные солнца и воды, от которых захватывало дух, а сердце колотилось так, что хотело выпрыгнуть из груди. Звуки, запахи, вкусы – все имело особый оттенок, особый привкус, который невозможно было обозначить словами, но можно было испытать со всей его силой. Бескрайнее поле под шапками густых облаков представлялось целой реальностью. С пейзажами из очень и очень далекого урбанистического будущего, в основе своей имевшие образы из фантастических книжек. А еще это могли быть чудесные сказки, перенесенные из тех же книг в реальный мир воображения. Или же это могли быть самые обыкновенные абстракции, величественные и красочные, с множеством фигур самых разных размеров. Все это было так реально, казалось таким доступным под лазурным теплым небом, в сопровождении щебетания птиц и мчавшегося над полем ветра.
А если не открытое поле, то лес на пригорке, таящий в себе как мрачные тайны, так и прекрасный волшебный мир, в мгновение ока прячущийся от каждого чужака. Но не было страха пойти за грибами или за ягодами, не было страха срубить дерево для растопки печи. Не было страха собраться всем вместе на лесной поляне для проведения элементарного гуляния. Не было страха навсегда сгинуть, попросту не вернуться. Даже зимой, когда снег лежал по пояс. Была благосклонна природа в ответ на уважение по отношению к ней, в ответ на единство.
Ни в какое сравнение с клотоидой, с ее жестокостью, с ее непредсказуемостью, с тем, что может принести горечь от не оправдавшихся надежд и ожиданий.
Зудят воспоминания клотоиды в кресле гиперболы под светом гипоциклоид, пытаются пробиться сквозь чистоту астроид и дельтоид, слышны их отголоски. И чем сильнее этот неприятный шум, тем прочнее другой – мягкий и давящий гул, в котором собраны все возможные частоты, различимые на слух и  воспринимаемые мозгом. Это свет гипоциклоид, их скопление, их естество, их колыбель. Голос Вселенной, недоступной для навязчивых неприятных воспоминаний. Голос Вселенной, требующей своего рождения.
И это не та Вселенная, что образована двоими по обоюдоострому желанию, от которой зависят не только лишь двое, но и продолжение всего рода, и оттого всеобщее одобрение за праздничным столом. Это Вселенная, что принадлежит лишь одному сознанию, одной индивидуальности, хранимая в доме в конце клотоиды. Это то самое, ради чего существует дом, возникший после долгого пути, то самое, что скрывает защитная парабола, преодолеть которую может лишь одно конкретное сознание с воспоминаниями, подобными ключу к ней. Это то самое, что делает дом домом, что придает дому прочности, что придает прочности самому сознанию, придумавшему его. Эта Вселенная – единственное, что должно явиться на свет по воле своего творца после долгой подготовки, в ходе которой она была тщательным образом продумана до самой последней мелочи. Это Дом внутри дома. Это Место в истории, точка, которую нельзя переместить куда-либо, даже имея на руках ВСЕ возможности.
Это Вселенная за пределами уже существующей Вселенной, будто поглотившая ее, снаружи которой возможна еще одна, и еще одна, и еще. Потому что не бывает так, чтобы был какой-то один предел. Не должно быть. И именно туда, как можно дальше, устремляется сознание в кресле гиперболы, пронизанное светом гипоциклоид, слившихся в единое целое. И слишком велико это чувство какого-то беспредельного сжатия, какого-то провала внутрь себя, умаления до состояния меньше мельчайшей частицы из всех возможных.
И постепенно нарастает нечто вполне четкое, вполне конкретное и осмысленное, имеющее свою форму, свои границы, свою массу. Нечто все яснеет, формируясь из бесконечности гудящего  света, будто это он, наконец, обретает свой физический смысл. Доносятся откуда-то из глубины звуки, пробиваются какие-то запахи, во рту появляются некие привкусы. И невозможно открыть глаза, будто отяжеленные этой бесконечно массивной формой, рассчитанной на протяжении, кажется, всей жизни. Но нет и желания поднять веки, чтобы увидеть. Все равно, что бездыханное тело, возможно воспринимающее реальность лишь на слух, неповрежденный мозг которого вроде как еще жизнеспособен какое-то время.
Все ясно и понятно через опущенные веки. Будто зрение откуда-то изнутри. Будто сознание и не в доме вовсе, не в гиперболе в кресле, изолированное от всего сущего. Будто сознание там, где пыталось построить свое собственное Бытие, понятное лишь одному ему, и дом – нечто еще одно фальшивое, еще один шаг по клотоиде. И не требуется сейчас визуального восприятия, когда достаточно лишь одного движения на пути к этой личной Вселенной, чтобы видеть каждый ее угол, каждую ее загогулину, обозримую в голове со всей ясностью трезвого ума и четкой памяти. Одно только лишь движение сквозь бесчисленные гипоциклоиды предоставляет весь обзор задуманного сознанием Бытия, в то время как конечный результат способен ввести в заблуждение, заставить блуждать в непроглядной мгле сомнений и неуверенности. И это гипербола допускает ошибки и поспешность выводов. Гипоциклоиды же – результат поиска верных решений. Оттого их свет холоден и точен в расчетах, оттого их свет тверд, позволяя Вселенной рождаться из самой его глубины.
Шарообразное, искрящееся и лучащееся чистым светом облако растет из недр бесконечности гипоциклоид, скрывающих его в самых толщах осязаемого телом и определяемого сознанием Бытия. Некое ядро неиссякаемой Энергии, целый бездонный источник ее, питающий свет каждой наблюдаемой и различимой в общей массе гипоциклоиды. Кажется облако невесомым, но в то же время сверхмассивным, неподъемным никакой силой, даже если бы так хотел Творец его. Становится оно все больше и больше с каждым мгновеньем, все больше и больше скользящих и каких-то проносящихся во всех направлениях звуков различимы внутри него. Все отчетливее мягкий на слух и приятный чуть звенящий фон вибрации, исходящей от этого чарующего и величественного образования, полностью подчиняющего абсолютно любой рассудок. Тончайшая паутина света пульсирует внутри, и она вполне различима еще при приближении к облаку; она различима с самого первого мгновенья его наблюдения, с того момента, когда облако еще только едва различимая точка. Пусть не визуально, но со всей ясностью сознания.
Пульсация слишком напоминает мелодию, целую песнь без слов, но вызывая четкие визуальные образы, сменяющие друг друга. И каждый из них равен отрезку непрожитой, но вполне реальной жизни. И пусть нет четкого понимания времени, да и вряд ли оно имеет значение сейчас, когда нет ни дня, ни ночи, когда есть лишь этот прекрасный свет, разлившийся вокруг облака, и бесконечность пространства кажется совсем ограниченной. И чем дальше от облака, тем ближе к непреодолимым стенам Тьмы, которая лишена (пока еще) Бытия.
И пропущен тот момент, когда сознание понимает, что проглочено искрящимся и лучащимся облаком, преодолев-таки невозможное расстояние сквозь бездну из гипоциклоид. Очаровано и заворожено сознание гипнотическим звучанием паутины света внутри облака. И наслаждение не приходит внезапно, но кажется не имеющим начала и существующим всегда. Ибо Всегда было не менее реальным, чем пройденная когда-то клотоида, неумолимо стираемая из памяти и представляющаяся непонятным наваждением. Ибо пройденная до дома клотоида оставалась совсем ничтожным кусочком Всегда, его фрагментом, от исчезновения которого ничего существенным образом не изменится, даже не почувствуется, и уж точно не повлияет на приятное наслаждение внутри облака. Представляется пульсация внутри него сердцебиением или  дыханием собственного тела, подлинного тела, того, что никогда не могло бы измениться вне пределов облака. Никому не дано увидеть его: ни чтобы ужаснуться, ни чтобы придти в неописуемый восторг, определив значение его физических форм.
Невесомо тело внутри пульсирующей сети света. Невесомо сознание внутри облака. Так легко и хорошо в эти бесконечно растянутые мгновения! Раскрывается внутри облака целое полотнище формы и пространства, целое полотнище Бытия, наполненного приятным светом, приятными красками, сотканное замечательными кривыми, что формируются в самые разные трехмерные объекты.
И вот уже радуют глаз проносящиеся где-то внизу целые горные системы, расчерченные извилистыми руслами рек, хранящие голубые глаза целых озер с отражающимися в них играющими лучами приятного теплого солнца. Радуют глаз пестрые цветочные луга и пышно зеленые дебри лесов. Радуют глаз ухоженные засеянные пашни деревень и геометрия городских улиц, залитые добрым солнечным светом. Люди, населяющие их, так же излучают добрый свет, будто созданные не из мяса и костей, а из чего-то иного, недоступного для примитивного  животного восприятия. Это колоссальная энергия, вошедшая в резонанс с природным естеством первозданной чистоты, не имеющей ни конца, ни начала. Эта энергия пронизывает окружающую реальность насквозь, устремляется далеко за пределы земли, и это она и есть источник мелодичной пульсации сети света, являющейся нутром искрящегося и лучащегося ее светом облака. Невероятная энергия единства живой материи, и даже камни и металлы в ней, кажется, могут чувствовать и понимать.
Нет внутри облака ни чувства ненависти, ни чувства обиды, ни злобы. Лишь доброта, забота и опека над ближним, добрые искренние улыбки на лицах, все осознание полноты ответственности за окружающий мир, стремление к созиданию, ни единого намека на корысть. Единый живой организм, каждая мыслящая частица которого пребывает в соответствии с возложенной на него функцией. Где-нибудь в прошлой жизни, на пройденной клотоиде, что-то подобное назвали бы утопией, невозможностью существования в принципе.
И куда большей утопией была бы возможность только наблюдать за цветением этой великолепной и красочной реальности, не принимая в ней участия лично, но переживая всех и каждого будто изнутри. Дом и его гипербола, направившая сознание сквозь пространство гипоциклоид, позволяет утопии стать реальностью, вот она, внутри облака, куда дороги никому другому нет и быть не может. Наслаждение скрытой внутри облака энергией вполне заслуженно и справедливо после изучения клотоиды со всем ее несовершенством, которое кажется важным испытанием в определенный период существования вечного сознания. Наслаждение может показаться монотонным, однотипным, но только не сейчас, только не в гиперболе, не среди гипоциклоид. Сейчас наслаждение не является чувством, но остается способом перехода из одного состояния ощущения жизни в другое.
И кажется, что утопия и всеобщая идиллия Единства всего сущего, наделенного сознанием способностью мыслить и испытывать чувства и эмоции, давящая и усыпляющая рутина, и попытка пробуждения подобна жуткой, черной, бездонной трещине, достаточной для того, чтобы реальность внутри облака безвозвратно рассыпалась до самого основания. Кажется, что утопия принудительна. Да, пусть кажется, пусть даже так будет на самом деле. Это облако принадлежит только одному Творцу, только одному сознанию, только одной индивидуальности. Разве не это конечная цель клотоиды? А если нет, почему можно иначе? Не является ли утопия и идиллия подлинным предназначением пребывания конкретного сознания в конкретном Бытие? И оттого шарообразное облако в самой глубине гипоциклоид представляется самым необходимым из всех возможных подобных ему облаков.
Единство всего сущего, способного мыслить и чувствовать, придает жизни сознанию, вдохнувшему в него жизнь и потратившему на его осуществление длительное время бытия. Не ради участия, но, повторимся, ради наблюдения, ради созерцания, ради радости и удовлетворения, которое где-то слишком внутри, чтобы быть представленным на всеобщее обозрение с  выраженным одобрением и восхищением.
Единство всего сущего куда важнее предстоящего долгожданного продолжения рода, куда существеннее объявленной Вселенной двойни – мальчика и девочки, символизирующей еще одно единение двух начал. Единство всего сущего в одной конкретной точке времени и пространства как итог дома, где всегда ждут, где всегда примут так, как есть, всегда поймут. Как отпечатавшийся во времени след, который не исчезнет навсегда с течением времени.
Целый торжественный гимн накрывает земную твердь, раздающийся отовсюду, переросший из хрупкой песни тончайшей сети света, слышен он в сознании не умолкая. Звучал он с самого начала клотоиды, казался совсем незаметным с каждым шагом и трансформацией ее, с каждым событием. Но в то же время только набирал басовую силу основы, чтобы теперь пронзать целую Вселенную, пробивать бесконечную массу гипоциклоид, слившихся в целое их сияние, достигнуть шарообразного облака, сформированной точки в мозгу, которой требовался свет их ради роста и жизнеспособности. Чтобы, наконец, напитать паутину света необходимыми для ее прочности силами, чтобы улыбки на лицах и чистые помыслы в сердцах скрепляли получившееся Бытие навеки, чтобы наслаждение не покидал сознание, живущее ради созерцания, существующего в конце клотоиды дома.
И вновь шаги расчерчивают эллипс каким-то линиями – прямыми и изогнутыми, вновь наполняют они все пространство, то уходя вдаль, то приближаясь обратно. Кажется дом намного прочнее чем могло считаться прежде. Все в руках для его сохранности и содержания…»
Да, все так: внутри черного непроглядного тоннеля, крайне изломанного, крайне продолжительного, проложенного сквозь глухой безжизненный лес, скованный ледяным холодом, Сфера. Она непрерывно движется, практически не могущая остановиться, но с каждым мгновеньем ускоряющая свой ход. Неустанно двигаясь по рукотворному стальному лабиринту, Сфера совершает полный цикл своего движения.
Начинается этот процесс крайне медленно, и Сфере требуется немало усилий для того, чтобы набрать свой ход, чтобы ближе к концу черный изломанный тоннель будто удлинялся с каждым мгновеньем все увеличивающейся скорости ее движения, гораздо более быстрой чем, например, скорость света.
Но даже если попытаться, все-таки, вскрыть твердую прочную обшивку, чтобы попытаться воочию увидеть источник средних и высоких частот, воочию увидеть Сфер, ничего не получится.
Постепенно разгоняющийся от начала лабиринта к концу ход движения Сферы напрямую влияет на формирующиеся в твоей голове образы, напрямую имеющие отношение к Дому.
И учти, что Дом, возникающий в твоей голове, передаваемый тебе Сферой, это ее Дом, это она сама, это точка ее существования.
Своего рода, стальной лабиринт – жизненный цикл Сферы, свидетелем которого ты являешься, получив четкий сигнал ее. Изломанный лабиринт как форма вычислений и расчетов, которые могут стать понятными тебе только во время твоего пребывания в самом их центре, в окружении их, холодном и практически точным.
 2: Craft
Это серые камни где-то по ту сторону Сферы.
Это безжизненная серая равнина их.
Это стелящийся тихий и низкий гул незримого тумана, как покрывала, будто скрывающего от посторонних глаз то, что Сфера не должна обнажить, как нечто гораздо более важное, что таится внутри нее.
Это подлинное сокровище, доступное для понимания одному-двум из целых миллиардов или триллионов желающих: мне и тебе, как тому, кто хочет и готов услышать.
«…Окружность:
Садится багровое солнце, опускается за горизонт, расчерченный золотистыми полосками облаков. Это был просто замечательный день, залитый теплыми лучами солнечного света, слегка ласкаемый ветром, и достойно приблизившийся к своему окончанию. Прячется гордо солнце в толщах воды, будто намереваясь отметить свое местонахождение собственным алым сиянием из глубины. Но да, ему можно: отработало свой день солнце без нареканий, и с каким-то вожделенным удовольствием тает багровый диск светила, постепенно скрываясь в воде, подобной жирной четкой линии на листе бумаги. Часть за частью растворяется уставшее за день солнце внутри нее, чтобы, видимо, набраться сил на завтрашний день.
И ожидает новый день чистая и идеально прозрачная морская гладь, успокоившаяся только накануне ночи. Приняла она на себя всю беспредельную мощь отраженной от себя небесной лазури, всю безграничную массу неба, всю плотность густых белесых облаков, кажущихся невесомыми, но на деле будто фантастически неподъемных. Оттого могла бы дрожать совсем хрупкая в сравнении с ними морская гладь от давящего  напряжения, но вместо этого волновалась волнами, неустанно приливающими на песчаный берег, с пеной откатывающими назад и привлекающими на себя все внимание.
Отразила морская гладь теплый и приятный солнечный свет, мчавшийся к ней, казалось бы, из самой середины безграничного неба. И не устремился отброшенный от воды свет теплого солнца обратно ввысь. Но разлился он по самой приятно прохладной поверхности моря микроскопически тонкой пленкой, волной устремившись во все стороны и оставшись на воде, нарушаемый лишь облаками. Но и они будто не помешали ему удержаться на месте, свободно пропуская свет сквозь свои густые плотные тела. И, кажется, было довольно море, получив с небес этот дар, на благо послуживший ему в удержании непомерно массивной небесной лазури. И вынуждено было солнце потратить уйму своей энергии на то, чтобы оставалось море довольным и напитанным необходимой силой для возложенной на него задачи.
Пронзил теплый солнечный свет и приятный ветер, что кружил над просторной водой и рвался за пределы ее, облизывая песчаный берег. Наполнил теплый солнечный свет свежий морской воздух своей силой, велел ветру развеять ее повсюду, донести до всех возможных берегов, велел донести за горизонт. Будто заранее подготовило солнце для себя место, намереваясь отправиться на отдых обессиленным багровым диском, обозначая наступление ночи и остывший воздух. Но понес ветер солнечный свет по волнам, разбросал до самых морских границ, выбросил ветер теплый солнечный свет даже на песчаный берег. А вместе с теплым солнечным светом принес с собой ветер этот приятный ни с чем несравнимый запах, принес этот ни с чем несравнимый привкус. То привкус моря, то запах чистой морской воды, от которых приятно и как-то сладостно кружится голова, и безграничье моря и неба против ничтожной песчинки сознания обретает особый смысл.
И тело само стремится принять лежачее положение, расправить руки и ноги на теплом сыром песке, чтобы с новой волной отправиться прочь от берега. Лишь сознание остается непреклонным: холодным и мудрым, требуя каких-то ответов. Но не будет их, и именно этого добивается теплый солнечный свет, и велит морю подхватить невесомое тело, и понести его вдаль, покачивая по легким волнам, покрытым яркой солнечной пленкой.
Слегка давит лазурная бездна, нарушенная облаками, приятно касается ветер кожи, а теплый солнечный свет пронизывает тело насквозь, заполняя собой все естество, отчего непреклонное мудрое сознание остается вдали на берегу, провожая тело неподвижным холодным взглядом от невозможности быть внутри прежней физической плоти. Именно этого исхода добивалось упорное солнце, владевшее этим миром каждый день, отпуская его всего на чуть-чуть, чтобы взять легкую передышку, растворяясь где-то вдали стихнувшей водной глади, чей простор, кажется, безмерно обширен.
И остается ничтожное тело один на один с просторами моря и неба, под взором яркого светила. Крошечная точка между огромных плоскостей, идеально параллельных друг другу, и таких разных в своей сути. И как никто и ничто другое в мироздании может почувствовать тело то же, что чувствует ветер между ними, будто ограниченный твердью с обеих сторон. Отпущено тело на свободу, как того и хотело солнце, обрело тело свой шанс, лишь солнцу доступно оно всецело, и так далеко солнце в небе, но так близко на морских волнах.
Но вот садится солнце над тихой водой, растворяется в морской бездне, будто раскрыв нутро отдает оно алые остатки прежней силы застывшему в безветрии морю. Неподвижна приятная прохладная вода, по грудь зашло в нее тело, изнеженное теплым солнцем и ласковым ветром. И если попробовать уйти под воду целиком и открыть глаза, то можно увидеть в прозрачной толще воды багровый оттенок. И сдержанно в этот момент ясное хладнокровное сознание, и так и должно быть, и иначе просто невозможно. Все предсказуемо: и солнце, и море, и ветер, и небо. Строг и неизменен устроенный ход существующего Бытия, а значит можно заниматься и быть самим собой, держать сознание  ясным и точным, оставаться хладнокровным и четким. Значит можно позволить телу выйти из-под контроля и дать насладиться ему продуманной кем-то действительностью, испытать на себе благостное действо всех прямых и кривых линий, дать возможность заглянуть в самую сердцевину мироздания, дать возможность увидеть, казалось бы, удивительные узоры их, исходящие прямо из солнца, соткавшие осязаемую реальность…      

Синусоида:
Вот она, прочерчена прямо через центр Бытия, между условными границами, уносится далеко в небо, тонет в самой толще земли, впивается и проходит насквозь через целые горные массивы, через непроглядные кроны деревьев, проносится над цветочными лугами и безжизненными голыми пустошами. И гаснет в самых недрах целой Вселенной, надежно погрязнув в космическом царстве. Шум и есть жизнь в одном конкретном Бытие, его голос, его дыхание, его подлинное естество.
Шумом пронизан даже воздух. Шум зачаровывает, завораживает сознание, захватывает все воображение, овладевает каждой частицей тела. Видна синусоида невооруженным глазом, вобравшая в себя целое Бытие.
Все вокруг является ее источником. Все вокруг приведено в движение, все колеблется и трепещет, задавая синусоиде направление. Даже неподвижные камни, целые каменные исполины, визуально остающиеся на одном месте, издают шум, от которого никуда не деться. И кажется, что это самое живое Бытие из всех прочих возможных в чьем-нибудь воображении, и даже сам Творец не способен придумать что-то более наполненное жизнью.
Шумят горы. Гудят горы тяжелым низким гулом. Дрожат горы незримо, резонируя свое величие, свою массивность, свои твердость и нерушимость. Будто даже само время бессильно что-либо сделать с ними, чтобы сравнять горы с землей. И ничего не поделать небу с ними, может лишь оно бессильно возвышаться над ними, прятать свой взор на горы под множеством густых облаков, прятаться за серой дождливой пеленой и проливать с негодованием на горы целые грозные ливни. И самым сильным шумом из всех прочих шумов во всем мироздании обладают горы, и чем выше и массивнее они, тем устрашающе их голос, разливающийся над землей и небом, способный тело принудить склонить голову в знак почтения и раболепия. И даже сознание чувствует эту ни с чем несравнимую и неповторимую мощь Бытия, как будто она есть основа его, основа владычицы Бытия – синусоиды, и без нее погибнет синусоида безвозвратно, покончив с мирозданием навеки.
Шумят луга. Приятно негромко звенят, разливая свою песнь волнами прямо над землей. И не поднимается их песнь выше, не устремляется к небу, заняв удобное место у самого подножия земной тверди. И в звоне этой песни слышны бесчисленные голоса, целый хор их, не имеющий точного количества его участников. Как будто зовет звонкая песня проникнуть в самую ее сердцевину, отправиться прямо вглубь ее, сквозь нескончаемые толпы хористов, туда, где берет она свое начало, подхваченное и уносимое всеми остальными ее участниками. Но стремление достичь эпицентра приятного звука только остается лишь стремлением, в то время как конечная точка отдаляется с каждым мгновеньем движения к ней. Все равно, что пытаться найти смысл жизни, не осознавая, что он заключается именно в его поисках. Ведь конечное достижение мгновенно утрачивает смысл ощущения познания и овладевания тем, что не давало покоя долгие годы. И вновь начинается долгий изнурительный путь, лишенный всех ценностей под конец жизни.
И тогда мертвым истуканом стоит тело среди пестрых цветущих лугов, и наслаждается сознание звучащей их песней, что струится прямо под ногами, касается тела, лишь усиливая свою мощь, заставляя сознание мчаться в самую глубь ее, сквозь несметные частицы, ее составляющие. 
Шумят леса таинственным, завораживающим, восхищающим пугающим шумом. Будто где-то в самой чащобе таится нечто воистину божественно чистое, и в то же время дьявольски черное: мерзкое и ужасающее. Некая субстанция, которую приятно и противно, даже опасно для жизни всего лишь коснуться, но которая просто не может не оказаться в ладонях. Лишь флора и фауна, скрывающаяся под лиственными кронами деревьев, шустро мелькающая между древесных стволов, помнивших каждый миг своего существования в этих загадочных, полных самыми разными секретами местах, знает истину. Не просто знает, но пропитана ею насквозь, как пропитан насквозь чистый освежающий воздух, будто защищенный от губительного и разоблачающего все тайны света солнца где-то за зелеными древесными шапками.
Однажды попав в лесные владения, тело уже никогда не сможет выбраться обратно, безнадежно плутая кругами все дальше и дальше от внешнего мира под всевидящим взором солнца. Ну и пусть. Предвкушение познания чего-то сокровенного, крайне важного, и оттого чарующего, сопровождаемого пугающим и прекрасным одновременно голосом надежно отвлекает сознание от мысли о неизбежности жутких мук хлипкого тела в звериных лапах и клыках каждого хищника, образы которых не менее таинственны и ужасающи. Оттого понимает сознание всю бессмысленность стремления отступить, пока еще есть возможность, и навсегда утратить даже вероятность открытия той истины, что так близка  и недостижима уже сейчас.
Шумит земля. И шум ее безголосый, похожий на мелкую дрожь, вибрацию, вступающую в приятный резонанс с телом. С сознанием. Все верно: пронзает синусоида землю, оставляя свой четкий незримый след. И не сойти с него даже при очень сильном желании, будто надежно привязано к нему тело, будто тело часть его и потому неотделимо.
Приятная мелкая дрожь охватывает с ног до головы, проникает в сознание целиком, не оставляя ни малейшей части его нетронутым. Все равно, что озноб при простуде с повышенной температурой тела на открытом холодном воздухе, расслабляющий и отправляющий укутаться теплым одеялом как можно плотнее. И не придает легкая дрожь земли так необходимых телу и сознанию сил, но и не отнимает. Она всего лишь есть как реакция касания синусоиды, проходящей через нее.
И каждый шаг приносит необыкновенные ощущения какой-то легкости, даже прыгучести. Будто каждый шаг отталкивает тело от земли, заставляя как бы парить совсем короткие мгновенья до того как нога вновь коснется, казалось бы, прежде прочной тверди. И будто воспоминания о былом овладевают сознанием и заставляют сердце биться сильнее.
Шумит небо. Накатывают мощные волны на землю с равными интервалами. Струятся из бесчисленного множества мелких точек, расширяясь до фантастических размеров у самой земли. Будто где-то за ширмой небесной бесконечности огромные меха, раздувающие давящую энергию. И невозможно поднять голову к небу, взглянуть на облака, на лазурную синеву, будто не хочет небо испытать прежние чувства, хранимые им, приобретенные однажды, оставшиеся в воспоминаниях земли. Будто прижимает небо к земной тверди, требуя от тела оставаться как можно дальше, в глубине синусоиды. Будто понимает небо, что вот-вот утратит оно прежнюю власть, что совсем близок тот миг, когда воспоминания сознания обретут ясные формы подобно словам в некоем могущественном заклинании, которым осталось подобрать необходимые буквы…
      
Циклоида:
Несмотря на то, что это река, остается водная гладь непорочной: идеально ровной и тихой. Успокоилось течение в одном конкретном месте, окруженном толстыми древесными стволами. И лишь одна тропа сквозь высоту и густоту вечнозеленой плотоядной травы ведет откуда-то из глубин лесного лабиринта прямо на каменистый речной берег.
Плюх… Плюх… Плюх…
Это отскакивают камешки от воды, бросаемые с определенной скоростью под определенным углом. Именно для этой цели и  существует это место – тихое, потаенное, скрытое от посторонних глаз высокой густой травой, способной причинить серьезные физические увечья при соприкосновении с ней. 
Плюх… Плюх… Плюх…
Чуть ли не с десяток отскоков проделывает каждый бросаемый камешек, прежде чем пойти, наконец, на дно. И прыжки его высокие, идеально дугообразные, по циклоиде, будто обладают камешки какими-то особыми свойствами, какой-то особой, упругостью, не позволяющей им так быстро уходить под воду. Будто веселятся они, играючи сопротивляются совсем не твердой поверхности воды, будто знают некий особый секрет своему умению.
И секрет их только на благо. Секрет их успокаивает, приводит сознание в состояние равновесия, очищает от сомнений и неприятных предчувствий и опасений. Быть может, обладают камешки собственным сознанием, способным взаимодействовать с сознанием тела, благодаря чему знают о том, что должны они избавить от дурных мыслей и чувств. Будто знают камешки, что по тропе в жестокой плотоядной траве приходят к ним за помощью. Быть может, заключен между камешками и водой особый союз, заведена самая настоящая дружба, и по окончании своего развлечения, когда останутся они одни, вернутся камешки с речного дна, выпрыгнут из самой глубины обратно на берег.
И все это совсем неважно, слишком малозначительно, чтобы думать об этом, поскольку все происходящее на воде устроено именно так изначально. С одной единственной целью существует это место, за пределами которого будто больше ничего нет, непроглядная черная Бездна, самый настоящий Хаос, в котором нет ни света, ни тьмы, ни холода, ни тепла, и тропа, скрывающаяся в жестокой густой зелени, в конечном счете, обрывается на самом краю Бытия.
Плюх… Плюх… Плюх…
Кажется, что в камешках, скачущих по воде, куда больше смысла, чем в осознании все сущего, на которое возможно воображение, в осознании самой сути его. В осознании своего собственного места в окружающей действительности. Здесь, на каменистом берегу одиночество обретает дополнительное значение, о котором сознание никогда не задумывалось прежде, но требовало чего-то отличительного, совсем индивидуального, казалось бы, совсем невозможного. По этой причине сама собой напрашивается мысль о наличии в сознании некоего дара, возможности которого никогда не изучались, даже не предполагались, но который предчувствовался на интуитивном уровне, где-то на уровне предположений и вероятности одной на бесконечное множество.
Плюх… Плюх… Плюх…
Где и когда еще могла бы представиться возможность быть здесь, сжимая в руках особый круглый камешек, не желающий быть утопленным на глубине после резкого уверенного броска? И кажется, что стремление оказаться в этом месте на самом деле было всегда, заглушаемое бытом и иллюзией важности самых бесполезных деяний и помыслов. Даже кто-то близкий, о котором все мысли день и ночь на протяжении длительного периода времени меркнут с каждым новым броском камешка по воде.
Не только течение приторможено в эти минуты, но само время, само Бытие существенно замедлило свой ход по воле сознания, желающего взять паузу в круговерти мирских событий, в хаосе опасений и лихорадочном поиске всевозможных решений задач, кажущихся чрезвычайно важными и трудновыполнимыми, от исхода которых может зависеть существование целого мира.
Плюх… Плюх… Плюх…
Тяжелые по весу камешки в своем множестве имеют серые и темные оттенки под стать тем проблемам, которые отягощают и будоражат сознание, приведшим тело на каменистый берег через полный опасностей лес. Кажется, это и есть тот секрет, что хранят камешки, не спешащие утонуть с первого раза. И вроде сознание должно быть раздраженным при виде циклоиды, описываемой ими на поверхности воды, должно ненавидеть циклоиду за одно лишь существование ее, за то, что так устроено Бытие этого места со всеми его законами физики. И тот, кто создал его, должен понести заслуженное наказание за свое творение (определенно это чей-то (воспаленный, между прочим) разум). И это должно стать вполне нормальной реакцией на каждую новую циклоиду, творящуюся на воде.
Но нет никакой ненависти, нет никакого раздражения. Достаточно присмотреться получше, вглядеться в твердые круглые камешки не только лишь глазами, но позволить сознанию взять всю полноту власти над телом. И тогда становится ясно, что камешек за камешком, скачущие по воде, постепенно убывают они, очищая речной берег до самой холодной сырой земли. И нет никакого желания остановиться пока ВСЕ ДО ЕДИНОГО камешки не останутся на дне реки до следующего посещения каменистого берега. Будто овладевают они вроде бы ясным и сильным сознанием, взявшим тело под свой жесткий контроль, и не хочет сознание остановиться от понемногу рутинного бросания их по воде. И в какой-то момент время просто исчезает из воспоминаний, и вернувшись из некоего забытья, сознание обнаруживает, что больше нет ни одного камешка, оставшегося на берегу.
И кажется, что они сами стремятся оказаться в твердой и уверенной хватке рук, крепко сжатые в пальцах, и нет понимания, как именно тело подбирает их из-под ног один за другим.
Плюх… Плюх… Плюх…
Вот неприятные воспоминания о недавнем конфликте с руководством. А вот стресс из-за какой-то небольшой бытовой неудачи. А это вечерние трения с женой, из-за которых пришлось спать в разных комнатах. Какие-то подозрения, недомолвки, откровенная ложь, обиды. Все в самых подробностях заключают в себе спасительные камешки на берегу тихой реки.
Плюх… Плюх… Плюх…
Плюх… Плюх… Плюх…
Плюх… Плюх… плюх… 
 
Кардиоида:
Бытие кардиоиды – романтика, невесомость, свет, цветы. В форме сердечка ее Бытие. Очень хрупкое мироздание открыто сознанию, с четкими границами, будто образующими защитный купол, нет, сферу, полностью скрывшую его от разрушительного Хаоса по ту ее сторону. Очень хрупкое мироздание, требующее держать сердце открытым, чтобы испытать всю силу, сокрытую внутри кардиоиды. И без кардиоиды невозможно все прочее, и потому она занимает свое место среди прочих мирозданий, хранимых сознанием в памяти. И, наверное, для кардиоиды необходимо чуть больше сил в сравнении со всеми прочими временем и пространством.
Нигде больше невозможно почувствовать себя настолько открытым, настолько слабым, можно сказать, ничтожным, настолько раздавленным и униженным, настолько нуждающимся в тех возможностях, что таятся внутри изолированного от всей сокрушительной мощи Хаоса Бытия, которое подобно песчинке света в безграничном океане Тьмы. Нигде больше невозможно почувствовать сильное биение сердца, обнаженного перед всеми фрагментами мироздания – пугающими и восторженными. Возможно, кардиоида самая замечательная из всех замечательных кривых, доступных для представления и начертания, самая осмысленная, самая важная, ключевая. Самая живая.
Бьется сердце в унисон с невидимой глазу и неосязаемой телом пульсацией внутри кардиоиды. Захватывает невесомость нутро, заполняет мягкий приятный свет каждую клеточку тела, пронзает сладостными ароматами цветов обоняние. Сам собой возникает в расслабленном сознании образ той, которая, оказывается, никогда не стиралась из воспоминаний, погребенная под нагромождением мирского малозначительного, но всецело отвлекающего от подлинных целей мусора. Той Самой, Единственной, Подлинной, которая не предназначена высшими силами никому другому. Которая уготована в качестве дополнения имеющимся в сознании мыслям, вообще, мировосприятию, неповторимому и индивидуальному.
Возможно, что подобные предположения обычная чушь, радующий глаз цветастый фантик, внутри которого обычное животное удовлетворение, на положительных эмоциях выдаваемые за действительность. И на самом деле нет и не может быть никаких Тех Самых, Единственных и Подлинных, Уготованных небесами или высшими силами. Лишь химия запахов, геометрия черт лица и формы тела, приводящие сознание в состояние восторга от оставшихся спустя давность лет воспоминаний – вот и самое простое и понятное на любом языке объяснение. Материнская опека и беззаботное детство, когда нет элементарной возможности задумываться о чем-то.
Наполнена кардиоида насыщенными красками, насыщена если не самой квинтэссенцией их, то максимально приближена к приятной их сути. И образ Той Самой, Единственной и Подлинной легок в восстановлении в сознании, как будто не было никакого отвлекающего от нее мусора. Это тот образ, который был долгое время рядом, со всеми его ласками, прикосновениями, улыбкой, светом в глазах. Даже больше, Ее сердце в руках, покоится на ладонях, сформированное прямо из пронизанного сладостными ароматами цветов, невесомостью света, лазурной чистоты неба. Она как никогда реальна, стиснутая в руках, желаемая быть в любящих объятьях, быть обласканная прикосновениями рук, словами восторга, искренностью из самого сердца. Она всегда была рядом, когда сердце болело, угнетенное невзгодами и обидами.
Стоило лишь обнять Ее, хотя бы взять за руки, хотя бы почувствовать тепло ее трепетного дыхания прямо перед собой, стоило ощутить ее руки, притянувшие тело к себе для страстного поцелуя, и не оставалось ничего дурного. Очищалось сознание до состояния какой-то особенной эйфории, и хотелось слиться с мягким чистым светом, хотелось раствориться в сладостных ароматах цветов. А голос Ее заставлял все внутри приятно трепетать, приятно дрожать и покрываться мурашками. И ведь никуда ничего не исчезло, осталось заключенным внутри кардиоиды. Надо лишь было начертить ее правильно, подобно магическому символу, четко выверенному руками опытного волшебника прямо перед собой.
Будто прошло тело через некий портал, образованный кардиоидой в самое ее же нутро. Будто умудрился спрятать чародей самого себя, со всеми своими страхами и удовольствиями, внутри всего одного символа в двумерном пространстве. И как надежна сфера, внутри которой хранится это удивительное Бытие, самое сокровенное из всех возможных; не пропустит сфера чужаков.
Но ничего не изменилось даже тогда, когда Она стала неотъемлемой частью Бытия, неотъемлемой частью тела, неотъемлемой частью сознания. Ничего не изменилось, когда Она стала привычной каждый день и час. Ничего не изменилось в худшую сторону. Она стала неким лекарством, отстранила реальность на второй план, будто устроив иллюзию, затмившую любую боль, любые опасения, любые сомнения. Она овладела открытым и беззащитным перед опасностями привычного жестокого мира сердцем, взяла его в свои руки, и этот миг растянулся на целую вечность. Будто с этой целью был начертан символ кардиоиды мастером своего дела, пожелавшим вдохнуть в нее душу.
Запах Ее тела, густота и легкость локонов волос, невероятно красивые глаза, в которых заключена вся суть кардиоиды, индивидуальная грация статного тела – нет ни единой причины в сомнениях и в опасениях. Она та, какой должна быть по задумке своего хозяина. И сознание ни на каплю не ошиблось в своем стремлении сформировать Ее именно такой. Нет, не идеальной, не Абсолютной, и это только стремление, но не конечный результат, и в Ней есть что-то такое, что может стать непреодолимой преградой, но в то же время что-то такое незаметное ни глазу, ни сознанию. А если и заметное, то в своем отсутствии непременно вызывающее тоску.
Она настолько личная, настолько принадлежащая всего лишь одним рукам и одному сознанию, что сфера вокруг кардиоиды, кажется, в состоянии погубить своего творца. Все в кардиоиде подчинено индивидуальности биения сердца, все находится в зависимости друг от друга. Бытие кардиоиды столь же трепетно в ладонях, что и израненное слабое сердце в ее владении.
Она не способна на предательство, Она всегда знает, где болит и почему, Она знает, что нужно здесь и сейчас, чтобы прошла боль, чтобы чистый и мягкий свет Ее не иссякал, а сладкие ароматы не увядали, чтобы невесомость и радость чистому небу и теплому солнцу не кончались. Это самое лучшее Бытие, на которое только способно сознание, и оно не просто воспоминания из далекого прошлого, но кажется таким близким настоящим, и неизбежной частью сознания в будущем. И ради него стоит жить.
И оттого руки сами норовят вновь и вновь чертить кардиоиду на бумаге, в то время как сознание удерживает образ внутри нее со всем своим стремлением к единоличному владению им и животным инстинктом драться за него смертным боем.       

Нефроида:
Смысл нефроиды заключен в единении, в неделимости, в невозможности распада на отдельные составляющие, которым просто не быть друг без друга. Бытие нефроиды идеально подходит для того, чтобы провести вечер рядом с любящим и верным своим чувствам сердцем, что бьется, наполненное страстью. Бытие нефроиды раскрывает все свое естество на закате солнца, позолотившего облака, готовящегося скрыться за горизонтом в идеальной глади воды между кривыми хребтами гор, пропитанное чистым морским воздухом, от которого очищается кровь и становится легче дышать. И тогда расслаблено сознание, расслаблено тело. И важны лишь чувства, сдобренные воспоминаниями уходящего дня, и рука, сжатая рукой в соседнем кресле на морском берегу кажется единственным смыслом существования.
И есть, что вспомнить, пережитое в паре с любящим и желаемым любить и быть упокоенным сердцем, есть, что стоит закрепить, взявшись за руки и сидя в соседних креслах под торжество заходящего за горизонт солнца. И хоть прошло за день немало событий, удостоенных внимания, лишь одно единственное из них действительно важно: день, проведенный рядом с близким и таким родным существом, которое так охота оберегать: холить и лелеять как какого-то котенка, ищущего родную мать. За день не умолк надолго (отчего не возникла неприятная горькая тоска) любимый голос, ставший за долгое время близких отношений будто своим собственным, без которого и свет не мил. За день не покинуло ни разу чувство полноценности от одного лишь присутствия рядом с собой кого-то слишком родного, чье дыхание давно заменило воздух.
Именно внутри нефроиды построен дом для двоих, и никому больше здесь не оставлено места. Этакая гостинца, с каждым новым днем пребывания в ней становящаяся домом, в котором самое время создать полноценную семью, либо же двоим  посвятить самих себя самим себе, обнажив чувства и раскрыв сознание на максимум. Самое время внутри нефроиды делать то, что вне ее могло показаться со стороны странным, наивным, а то и по-детски глупым: полным вопросов в головах скованных выдуманными предрассудками соседей или вообще окружающих, которые стесняются своей собственной ребяческой безбашенности. Все самые тайны друг друга слышит острейшая на слух и видит своим зорким глазом нефроида, которая не выпустит ни капли секретов за пределы себя. О, сколько всего удалось пережить мирозданию нефроиды за все время ее существования. Сколько счастливых поющих сердец услышала она, сколько сияющих страстью и светом любви и преданности увидела с момента своего образования.
Сама собой льется внутри Бытия нефроиды музыка, наполненная добротой, расслабленностью, успокоением, сочится прямо из воздуха, что уж говорить о материальных источниках, таких как вода, горы вдалеке, солнце, небо и звезды. Не зовет музыка влюбленных танцевать, нет, не сейчас, перед приходом приятной нежной ночи, освещенной фонариками звезд. Сейчас призывает нефроида влюбленных наслаждаться самими собой в эти магические таинственные мгновения, нырять глубоко в воспоминания, в восприятие друг друга, заставляет нефроида оставить плотскую привязанность в обмен на нечто совсем иного уровня осознания. Будто существуют две половины одного целого не только лишь физически и физиологически, на примитивном уровне плотской взаимозависимости. Будто есть куда больший смысл любящих друг друга сердец. Необъятный, неподдающийся физическому ограниченному пояснению, проникающий за видимые пределы окружающего мира по ту сторону нефроиды.
Оттого ее музыка такая чарующая, оттого ее музыка настолько глубокомысленна в каждой своей ноте, лишенная поверхностных тонов. Не заставляет эта музыка думать, не приводит сознание в состояние тщательного и самого активного  анализа чего бы то ни было.
Однако не заводит та же самая музыка элементарную плотскую страсть, не разжигает в верных друг другу сердцах дерзкий жгучий огонь, от которого глаза загораются, и от разумного  сознания остается лишь природный инстинкт. Все, что нужно сейчас, просто наслаждаться предвкушением наступающей ночи с сиянием звезд и ярким светом луны, держа друг друга за руки. Все что нужно сейчас – просто молчать, расслабляясь от каждой новой ноты, отправляющей сознание назад во времени, в день первой встречи, изменившей практически все, но придавшей жизни особый смысл, а чувствам – особую остроту. Музыка нефроиды заставляет время остановиться, поймав тот самый миг, секунду, даже долю секунды, когда взгляды встретились, обозначив наступление нового цикла, где все прочее тускнеет на фоне открытости чувств.
Как это здорово было тогда, как классно, как незаметно и потому мимолетно. Всего одно мгновенье, подобное точке пересечения на оси координат в месте соприкосновения двух линий. Именно тогда нефроида получила свое право Бытия. Самая зависимая из всех прочих линий, имеющая бесчисленное множество рождений, бытия, смерти. И вот момент рождения самый запоминающийся, содержащий в себе самые яркие мгновенья, из которых и сформирована звучащая для двоих музыка, и нет никакого желания хоть как-то воспротивиться ее намерениям вернуть чудесные воспоминания такими, какими они были на самом деле. Больше того, настаивает и ждет сознание этого чудесного эффекта, желая пережить прекрасный миг снова во всех его подробностях, будто стремясь начертить еще одну нефроиду поверх уже существующей, наполнить ее свежестью сладостных эмоций и чувств.
Будто бы предоставили высшие силы сознанию возможность увидеть нефроиду, будто прочертили некий шаблон ее, и теперь хочет она быть начертанной самим сознанием в точности так, какой получилась в первый раз, ни на микрон не искаженной на тонком шаблоне линией. Чтобы не возникало даже самой возможности каких-либо сомнений в правильности решения высших сил соединить два сердца в одно целое. Ведь даже боги могут ошибаться.
Но ради этого и существует нефроида, и разделенная пополам на две равные части обнажает она ужасную червоточину, подобную той, в которой находится косточка абрикоса. После извлечения ее портящая глаз темная дырка, кажется, разъедает нежную сочную мякоть, и только растет до полного поглощения всего плода изнутри.
Именно поэтому провести идеально идентичную нефроиду по прочерченному кем-то шаблону по силам руке, подвластной четкому, хладнокровному в своем мышлении сознанию, уже прошедшему через самый эпицентр приятных эмоций и чувств, в какой-то момент овладевших им, но после самого настоящего шторма их вернувшего себе полный контроль. Неподвластна нефроида юношескому задору, ведущему тело по тропе беспорядочных плотских развлечений. Конечно, есть исключения, совсем ничтожное количество их в безграничном океане стандартной ребяческой похоти, при которых нефроида может быть даже спланирована не на небесах, но вполне на земном уровне. Но и тогда будет шаткой она, бесполезной. Пустым Бытием. Пустым чертежом в тетради студента.      

Розы Гранди:
Самые красивые розы Гранди из всех остальных замечательных кривых, доступные для начертания, доступные для воображения. Самые требовательные они, которые заберут намного больше, чем способны продемонстрировать, самые коварные, даже жестокие. Способны они заворожить любое сознание, а лишь только даст оно слабину, поглотят они его без остатка. Яркие и пестрые, неустанно меняют они свою форму, пребывая в постоянном движении, будто гипнотизируя размякший рассудок. Но ведь ради них он и пребывает в состоянии куда большей расслабленности, чем под воздействием блаженных сладостных воспоминаний, устроенных нефроидой.
Требуют розы Гранди ради демонстрации своих возможностей отдать сознание во власть расслабляющих тело их ароматов. Пропитано Бытие роз Гранди приторными и  дурманящими цветочными благовониями насквозь, нет в этом мироздании чистого воздуха. Это царство самого настоящего безумия, самой настоящей психоделии, в которой не остается места для здравого смысла. Сияют розы Гранди повсюду, искажаясь до неузнаваемости, плавно и резко перетекая из одной формы в другую: множась, вращаясь, ширясь или же сжимаясь до критической точки в своих размерах, становясь просто какими-то выходящими за привычные пределы воображения, подкрепленного дозами наркотика. Мало кому удается покинуть Бытие роз Гранди, однажды познакомившись с ним и испытав все, на что оно способно.
Кажется, что создано оно самым настоящим безумцем, и что только безумие питает его, что лишь отключенное от реальности сознание придает розам Гранди сил, и что лишь тело преобладает внутри их. И так оно и сеть, и накачанная наркотиком плоть находится под самой полной властью Бытия роз Гранди, не желающая покидать его ни на мгновенье. Цветная их иллюминация, бесконечная игра их форм сопровождается режущим ножом или чем-то еще намного острее и грубее в своем прикосновении, что будто слой за слоем срезает сознание, принося невыносимую боль. И эта боль в то же время сладка и незабываемо ласкова, стоит лишь унестись вслед за всколыхнувшим время и пространство пестрым сиянием, перед которым просто невозможно устоять.
Устремляется тело в самую Бездну, наполненную кружевами и узорами цветов и их жестоких форм, пожирающих плоть и заменяющих боль все новыми дозами наркотика. От пестрого и непрерывного цветастого Хаоса стекленеют глаза, взгляд холодеет и застывает недвижимой субстанцией, наполняясь причудливыми и хищными метаморфозами дуг и окружностей, за которыми ничего нет, но которые таят в себе, кажется, все, даже самую главную Истину, недостижимую даже самому разумному и все познающему сознанию. Ничего не должно быть за пределами Бытия роз Гранди, и это только внушение их, не намеревающихся отпускать подверженное воздействием наркотика тело.
Открывают розы Гранди причудливые миры, какие-то старые, опустошенные, в некоем моно формате. Выцветшие в своем смысле и дрожащие, будто запечатленные на древнюю кинопленку, но кажущиеся при этом возбужденному наркотиком телу невероятно живыми и фантастически прекрасными, куда хочется улететь раз и навсегда. В том состоит сила жестоких лжецов роз Гранди, при которой каждое их представление не имеет под собой никакой мало-мальски прочной и надежной опоры. Иллюзия, вот что такое розы Гранди, вот, что составляет их Бытие, и даже само Бытие их требует проверки на материальность.
Имитируют розы Гранди Бытие кардиоиды, заставляют безвольное наивное тело, отравленное наркотиком поверить в верность чувств, заставляют сердце биться сильнее, но не от любви или от стремления призвать биться сильнее сердце кого-то еще от мысли о своем собственном существовании. Имитирует Бытие роз Гранди что-то похожее на музыку в Бытие нефроиды, но невозможно назвать его голос музыкой, невозможно назвать эти звуки нотами. Имитирует мироздание роз Гранди великое солнце, величие его рождения, величие его, уходящего на покой в конце дня после длительного труда, имитирует величие моря, принявшего багровый солнечный диск в самую глубину, его мягкий свет, проходящий сквозь бесконечно массивные толщи воды.
Для тела созданы розы Гранди, вся мощь фальши которых призвана попытаться передать телу то, что недоступно для него из постоянно пополняющихся недр сознания. То, что непременно погубит тело, заключившее сознание в материальную форму, благодаря чему могущее воспринять что-либо из окружающей его действительности.
Розы Гранди – пытка, самый неприятный фрагмент из всего представленного альбома, самый жуткий элемент той картины, что предстает в познающем ее сознании. Будто отдаляется оно в этот миг. Будто УЖЕ накачано тело тяжелыми психотропными веществами, от которых мозг просто отключается, пойманный в ловушку противного Бытия. Скрипы и скрежет, визги, странные шумы – пытается оно быть идеально похожим на то, что уже было озвучено и представлено сознанию в самых приятных для мысленного взора и слуха своих образах, на то, что сознанию еще предстоит познать. Именно лишь пытается. Потому что, повторимся, розы Гранди – иллюзия, обман, постоянное перевоплощение форм и размеров, лишенное ясного смысла.
Хочется, чтобы эта секция закончилась как можно быстрее в то время как тело предается расслаблению и удовольствию, наблюдая за этими жуткими трансформациями; оттого постепенно возникает в сознании стремление слышать какофонию бытия роз Гранди как можно дольше. Ведь в наступившей после них паузе, голова будет просто гудеть и звенеть, отяжеленная этим хламом, даже не наркотиком. Тяжелый нойз, пауэр нойз, пытающийся быть мелодичным (что невозможно в принципе для подобного рода жанра), кажущийся абсолютно лишним элементом в общей структуре и в концепции всего данного материала - таков дух Бытия, будто стремящегося к мучительному разрушению сознания, и почти разрушившего зависимое от наркотика тело.
И не имеет значения, кто придумал это мрачное Бытие. Гораздо важнее, что сделано это со знанием дела, сделано осознанно, будто в попытке оторвать нечто ужасное от самого себя, в попытке отделить реальность от воображения, границы между которыми размыты максимально.
И ведь далеко, очень далеко не каждый признает всю опасность роз Гранди для собственного сознания. Очень далеко не каждый откажется хотя бы раз попробовать наркотик, поймавший тело в ловушку, расслабляющий и просто отпускающий размякшее от психотропных препаратов сознание ради чарующих узоров и цветов, проникающих в мозг так глубоко, что воспоминания о них будут хотеть новой встречи.
Но нет возможности увидеть в Бытие роз Гранди ни одного пленника, навечно застрявшего в их приятной тюрьме. Ибо даже пленники не более чем привычная для роз Гранди иллюзия, обман, фальшивка.            

Спираль:
Впивается она тонкой полоской в самую середину сознания, проходит насквозь, будто пробуриваясь и утаскивая сознание за  собой, оставляя тело просто нежизнеспособным. Тянет спираль за собой куда-то вперед, и в то же время тащит назад, будто закручиваясь в противоположных направлениях одновременно. Растягивает спираль сознание вдоль самой себя от самого начала и до конца. Будто сознание и есть ее естество, ее плоть, ее физическое Бытие. Будто в одном сознании совмещены прошлое и будущее, устремляющиеся в бесконечность времени и пространства.
Это и есть мироздание спирали – бесконечность времени и пространства. И кажется, что Бытие спирали не имеет границ, и полный оборот из начальной точки приводит к ней же. С тем лишь отличием от окружности, что Бытие спирали предлагает отправиться вглубь, или же наружу, по оси аппликат в самые недра мироздания и за пределы его, которых никогда не достичь. Кажется, что способно оно на безграничное расширение, приводимое в движение вместе с попытками сознания познать больше того, что позволено последнему в силу его собственных ограничений. Все равно что попытаться представить то, что возможно за пределами наблюдаемой в реальном мире Вселенной (но однозначно не привычная холодная тьма Хаоса).
Бытие спирали устроено между двумя Небытиями, между невозможностями самого Существования, будто между нерешимостью и нежеланием Творца к созиданию материи времени и пространства. Бытие спирали – ожидание. Бытие спирали – предвкушение формы, четких размеров, четких мыслей и подробного смысла. Требует Бытие спирали точности в расчетах, конкретики в каждой свое составляющей. Пожалуй, самое зависимое оно из всех остальных мирозданий замечательных кривых, которому лишь предстоит появиться на свет, не имея ни малейшего понимания, когда наступит столь важный для Творца момент. Жаждет Бытие спирали быть, жаждет обрести четкие формы, четкое пространство, четкие границы, четкий ход времени.
И должен быть уверенным в своих стараниях к созиданию Творец, и не простит Бытие спирали ему легкомыслия или ребячества. Не простит ошибок, не простит бессмыслицы. Слишком велико мироздание спирали для пустых форм и дешевых замыслов, слишком сложно в своем предстоящем рождении, слишком важно даже для своего Творца, имя которого уже известно. Оттого неприветливо Бытие спирали к своим гостям, практически обнаженное, лишенное надежной физической обертки форм и границ, будто бесплотный прозрачный призрак, различимый лишь в воображении своего создателя.
Все может быть заключено в мироздании спирали. Может стать оно как светлым, так и темным, так светлым и темным одновременно. Оттого доминирует в Бытие спирали нейтральный фон, готовый к любому настроению, задуманному Творцом, от самой тягостной печали до фантастической и непостижимой всем рассудком радости.
Но что бы ни получилось в конечном итоге, какой бы смысл не вложил в Бытие спирали Творец, будет приведено это в постоянное движение, будет запущено и уже не остановится самостоятельно. Будет это лишь набирать свой ход, ускоряться и развиваться в своем движении, проникая в самого себя, тем самым оставляя в конечной точке прежние безвременье и пустоту, вновь пребывающие в ожидании начала движения. Ведь у всего есть свое начало и конец. Любое движение, любая форма и масса, любое содержимое чего-либо не более чем временная линия, стремящаяся из своего начала к собственному окончанию, после которого образуется пауза перед новым движением.
Все повторяется, имеющее в своей основе, в своей структуре не изменяющийся состав. Все движется одним и тем же путем через определенные (но не определяемые) интервалы событий или полного покоя, ожидающего, как и все прочее, момента своего прекращения. И это главный секрет Бытия спирали, чьи воспоминания гаснут по в конце ее, чтобы однажды вновь возникнуть в чьем-то сознании. Пусть это будет иное сознание, с иными воспоминаниями, с иным восприятием окружающей действительности. Бытие спирали будет оставаться все так же между двумя сторонами Небытия, ожидающее своего начала, этакой негромкой вспышкой (кажущейся звоном колокольчика) обозначившее момент своего существования.
И не спешит Творец со своими планами, не спешит сознание с четкими образами, оставляя Бытие спирали в неведении, не спешит творец с мыслями. Нельзя спешить с Бытием спирали, чтобы не разрушить его с самой начальной точки. И будто на ладони творца оно, и видно все насквозь, несмотря на отсутствие четких своих форм, границ, времени. Будто видит сознание весь смысл ожидания, застывшего в предвкушении неизбежного начала, будто слышит его негромкий голос, будто находится с ним на одной частоте.
И голос этот слышен лишь сознанию. Подобен он полной тишине, в которой пребывает Бытие спирали, погруженное туда, где занимает свое место, будучи должным занимать свое место. Такой же гладкий и ровный, такой же чистый и открытый, ни на миг не нарушаемый ничем посторонним. Желает голос оставаться именно таким – гладким и ровным, практически идеальным, заключенным между непрерывным буйством, которое буквально выворачивает сознание наизнанку одним лишь своим существованием. Кажется вполне осознанным и рассудительным этот голос.
Слышна в нем целая история, целая летопись с самого начала, с точки, откуда спираль берет свой старт. Плавно и уверенно чертит  ее Творец, в каждом слове которого слышен подробный анализ, осмысление, холодная отстраненность, логичное построение суждений, так необходимые для удачного, абсолютного вписания образов в общую тихую атмосферу ожидания, покоящегося на ладонях вне пределов Небытия. Ни грамма тела не должно быть в этом голосе, лишь сознание должно наполнять его всецело. Все равно что наркотик роз Гранди, дурманящий мозги и плоть, отдаляющий сознание от реального мира, и оставляющий тело один на один с причудливой, но пагубной психоделией цветов и запахов, даже вкусов. В Бытие же спирали другой наркотик.
И невозможно оторваться и пропустить хоть одно слово, служащее все новой частью строящегося Творцом единого целого в застывшем ожидании начала Бытия. Каждое новое слово в голосе Творца закручивает спираль все сильнее, задавая ей необходимую скорость и направление, прописывая нерушимые для нее правила. Каждое новое слово Творца повествует ей о прошлом, настоящем, и будущем, от которых нельзя будет отступить, через которые Бытию придеться пройти, которые Бытию  предстоит запомнить.
Это настолько личное, что лишь Бытие спирали способно услышать наставления своего создателя, впитать их от самого первого до самого последнего слова, чтобы где-то на ином Уровне восприятия воспроизвести все услышанное в четкой физической форме, будто про себя визуализировать полученную информацию, на самом деле все еще оставаясь перед собственным плотским возникновением.   
 
Астроида:
Ее владения – небо, существующее ради одной единственной формы, ради одной единственной точки во всей его бесконечности. Ее можно увидеть невооруженным глазом даже среди мириад сияющих звезд, среди стен галактик, сквозь космическую пыль. Ее свет не мчится навстречу, и даже не отличается от всеобщей космической иллюминации. Будто в каком-то месте целой Вселенной есть прилипшая к пространству болячка, содрав которую можно просто обнаружить нечто, что по ту сторону существующего Бытия. Будто Вселенная не более чем плоскость, подобная бумажному листу, который легко прорвать в уязвимом для него месте, и сквозь прореху открыть для себя что-то новое и неизведанное.
Бытие астроиды – пространство со множеством прочих мирозданий, смысл которых намного тусклее ее собственного значения. И кажется, что нет ничего важнее ее блеклого сияния на фоне прочих звезд и целых галактик, пытающихся прятать  астроиду от пристального внимания. Но отчетливо выделяется она сквозь остальные, доступные сознанию мироздания, разбросанные по всему видимому глазам небосводу. Будто так и притягивает к себе взгляд, будто чувствует некую связь с сознанием, всецело посвященным лишь ей одной, не обращающим внимания на завораживающие миры, сияющие в ночи над неподвижным морем и хребтами гор.
Свет астроиды не раздражает глаз, даже наоборот, будто прячет неприятную резкость, которая могла бы быть, стоило лишь отвести свое внимание от астроиды хоть на миг. Сама собой овладевает сознанием мысль о том, что именно свет астроиды придумал все вокруг, что свет астроиды и есть и звездное небо в ночи, и море, и горы, и уютное гнездышко с креслами для двоих за спиной. И это лишь часть его приятной и невраждебной, но тянущейся к сознанию силы. О, да, способна астроида на большее.
Неимоверная для осознания мощь хранится в ней, о которой можно лишь догадываться. Хотя нет, которую трудно стереть из воспоминаний как бы не хотелось обратного, прежде восхищаясь и преклоняясь перед ней. А еще не желая быть от нее на расстоянии, и неважно насколько расстояние окажется значительным. Невероятно массивна астроида, и кажется, будто все окружающее сознание, видимое глазу в небе и на земле мироздание в разы легче, услужливо передавшее ей свой физический вес. Все держится за счет астроиды; погибнет она – погибнет Бытие.
Недосягаема она для тела, слишком далека от него, невероятно далека, но оттого кажется она просто огромной, если отчетливо видна такой, какой есть в своей подлинной форме невооруженным глазом. И да, она действительно огромных размеров, чтобы можно было любому увидеть ее без помощи оптического оборудования. Видна сознанию Вселенная целиком, и размеры астроиды в ночном небе подобны очень жирной точке, оставленной сразу несколькими маркерами на бумаге. Самые большие объекты кажутся в сравнении с астроидой карликами, мелочевками, которых не останется в воспоминании с первой же секундой их исчезновения.
Все – мелочь, и именно это впечатление несет в себе она, слишком важная во Вселенной, чтобы было иначе. Требует астроида к себе внимания, затмевает любые мысли, любые образы, любые воспоминания, казавшиеся прежде едва ли не смыслом всей жизни. Открывает астроида подлинную цель бытия неважно, в каком мироздании – ее собственный свет, ее собственное существование, ее притягательная форма, лишь дополненная в трехмерном пространстве.
Еще бы, ведь по ту сторону ее Нечто. Что-то необыкновенное, в чем сознание никогда не сомневалось, и не может усомниться в принципе. Нечто, что тотчас проявит себя с исчезновением астроиды со своего места через отверстие, оставленное после нее. Нечто, что астроида сдерживает за пределами обозреваемой взглядом и сознанием Вселенной, оставаясь неподвижным объектом. Насколько значимо это Нечто? Так же ли массивно, так же ли наполнено смыслом, что и видимое и осязаемое сознанием Бытие, так же ли доступно для восприятия всем своим естеством? Да, так же массивно, так же наполнено смыслом, так же доступно. И пусть все сомнения и опасения остаются ничтожными, практически незаметными, по природе своей основанные лишь на страхе всего-то ошибиться в выводах.
Но для того и есть эта связь сознания и астроиды, чтобы не возникало никаких ошибок. И это для глаза глупого неразумного тела кажется астроида невероятным гигантом, перед которым вся Вселенная должна трепетать в благоговейном страхе. Как говорится, у страха глаза велики, ведь размеры астроиды действительно впечатляют и наверняка напугают неподготовленного наблюдателя. Однако чем ближе к ней хладнокровное стабильное сознание, тем меньше становится астроида в своем величии, сжимается она с фантастической скоростью до крошечной точки, которую можно сжать всего двумя пальцами.
Совсем крошечная норка скрывается под ней, откуда и льется этот мягкий приятный свет, наполняющий астроиду будто специально для того, чтобы увидело его сознание, прошедшее через стены звезд и галактик откуда-то из умопомрачительного далеко.
И в то время как оставлено тело с ровным безмятежным Бытием где-то в темной глубине бесконечности мирозданий, откуда просто физически невозможно выбраться (да и нет никакого желания этого делать), стремится сознание, со всем его величием против ничтожности астроиды в пальцах одной руки, проникнуть внутрь нее. Проникнуть в ее свет, заполняющий астроиду целиком. Ускользнуть через этот фигурный двухмерный портал. Или же отцепить объемное тело ее от тела Вселенной, чтобы осталось на его месте совсем незаметная дырочка, подобная ранке от укуса комара, откуда неизбежно будет сочиться все тот же свет Нечто, что находится за пределами физической Вселенной, физического Бытия астроиды. Попытаться расковырять, расширить это крошечное отверстие пальцами будто в попытках прорыва кажущимся привычным сознанию физическим Бытием, которое во все времена представлялось нерушимым и незыблемым. Даже несмотря на наличие астроиды, обращенной к сознанию с самого начала ее существования.
Чем ближе к ней сознание, чем меньше становится она, тем больше понимания, что ради этого момента Бытие ее было образовано когда-то и кем-то, разрешившем однажды сознанию встретиться с астроидой лицом к лицу, что ведет ее собственный свет.
Вот-вот откроется Истина, гораздо более важная в сравнении с безмятежностью моря и величием солнца, и любящим сердцем, что бьется сильно в жажде всегда быть рядом; гораздо более важная, чем неизбежность смерти и Небытия. Вот-вот, откроются все самые-самые тайны, в ответах к которым никогда ни разу не возникало сомнений, действительность, которая прежде со скоростью света мелькала в воспоминаниях, из-за своей молниеносности казавшаяся чем-то чужеродным, самой настоящей болезнью, терзающей рассудок, требующей самого глубокого лечения. Вот-вот все будет понятно.
   
Циссоида:
Играет веселая живая музыка, торжество в самом разгаре. В свете разноцветных гирлянд развеваются флаги с ее эмблемой – листом плюща. Венки из плюща на головах множества участников праздничных гуляний. И можно с легкостью увидеть в безоблачном вечернем небе целую сияющую паутину циссоид, накрывших место проведения торжества и веселья подобно какому-то куполу с множеством образованных на нем астроид, что скрываются где-то за горизонтом.
То возвращение домой после бесконечно долгого и полного трудностей и смертельных опасностей путешествия куда-то за тридевять земель, откуда обычно дороги назад не бывает, и лишь Избранным суждено пройти весь путь назад. Похоже всеобщее торжество на сказку, полную самыми светлыми чувствами и эмоциями. Такую, где любовь насыщает само Бытие, сотканное из циссоид, пронизанное ими во всех направлениях из бесконечности в бесконечность.
Веселый задорный смех кружит над весельем, откровенно восторженна многочисленная публика. Звучат шутки, льется сладкое вино, на столах всевозможные яства, нет никаких ограничений, как нет никаких разногласий. Похоже, что затянется торжество на всю долгую ночь, надежно оберегаемую циссоидами, которые давно обозначили границы своего Бытия. Совсем небольшое оно, подчиненное их укрытию, за которым что-то слишком сложное для восприятия в данном конкретном мироздании. Но, несмотря на свой небольшой объем, Бытие циссоид кажется безмерно огромным, населенное всеми теми, кто так ждал возвращения их представителя, самого дорогого и такого близкого им существа, которое оставило их однажды, и без которого им было трудно.
В Бытие циссоид всегда любят, помнят, ценят. В Бытие циссоид всегда ждут. Ждут, невзирая на обстоятельства. Ждут, не обращая внимания на время. И кажется, что в Бытие циссоид вообще нет никакого времени, которое всегда уходит на томительное ожидание возвращения, на постоянную зависимость от часов, взгляд на циферблат которых то и дело перемещается сам собой.   
Это самое благожелательное и самое искреннее Бытие из всех возможных, самое теплое, самое яркое. Это даже не Бытие, это Дом. Подлинный Дом, который никогда не стирался из памяти, подобный вшитому в сознание на каком-то сверх генетическом уровне фрагменту собственного восприятия во времени и пространстве. За глубиной мирозданий, событий, их осмыслений и восприятия казался Дом практически недостижимым. Казалось, что для возвращения в него требуется даже не одна жизнь, и даже не имело смысла думать о времени и расстоянии. Казалось, что сама Вселенная однажды поймала сознание в ловушку, внушив ему свою неповторимость, заверяя о том, что за пределами ее больше ничего не может быть, и в том ее величие. А в памяти хранилось другое, то и дело мелькавшее неопознанными обрывками, будто противившееся привычному Бытию.
Мироздание циссоид предлагает больше не сопротивляться. Только покой, расслабление, такое долгожданное, такое значимое, будто оно и есть самый главный смысл всего сущего, будто оно и есть конечная цель, подлинный смысл жизни, подлинный смысл сознания. Яркое торжество, иллюминированное множеством разных цветов, наполненное родными и самыми близкими лицами. Все на месте по прошествии стольких лет, по прошествии стольких пространств, по прошествии стольких метаморфоз тела и духа. Никто не ушел навеки.
И все как в первый раз. Как будто не было никакого длительного путешествия, как будто не было никакого покидания родных стен, как будто сознание впервые осознало родных и близких. Как будто впервые с появления на свет глаза увидели отца и мать. Как будто впервые с появления на свет сознание обнаружило себя в физическом Бытие, озарившемся светом веселья с возникновением еще одной значимой для всего рода жизни. Как будто новые торжества ознаменовали помолвку и венчание двоих, соединивших свои сердца узами любви и верности на все то же благо продолжения рода.
Кажется возвращение в родное Бытие циссоид неким новым старым физическим рождением, и все еще только предстоит узнать, несмотря на сохранившиеся воспоминания, что сложились, наконец, в четкую подробную картину, доступную для восприятия мирной и родной действительности. И неужели Дом, подлинный Дом, оказался настолько далеко в своем существовании, что ради него пришлось преодолеть границы целой Вселенной?
В одно мгновенье все предыдущие воспоминания о длительном путешествии, все пережитые впечатления, все пережитые чувства, эмоции, опасения, стерлись из памяти, даже не показавшись каким-то фантасмагоричным сном с кучей образов. Даже прежняя любовь, переросшая в настоящую привязанность, прежние кардиоида с нефроидой были поглощены Небытием  с той стороны астроиды, ожидавшей своего часа, сиявшей в ночном небе среди незначительных точек звезд, незаметной в момент сцепленных рук влюбленных сердец.
Вот она, действительная кардиода, действительная и важная в своем значении для всех нефроида, спрятавшиеся под куполом циссоид, внутри целой окружности, в самом начале спирали. Вокруг влюбленных разворачивается основное действо торжества, для них флаги с плющом на полотнищах. Поют возвышенные песни для них певцы, играют для них на музыкальных инструментах. Возвращение из длительного путешествия наконец-то случилось, и наконец-то можно не беспокоиться за будущее рода, наконец-то Дом в безопасности.
Словно длительное путешествие в неисчислимых временем и расстоянием глубинах Вселенной, по ту сторону защитного купола циссоид послужило родному Дому суровым и серьезным испытанием. И слезы радости родных и близких по возвращении должны открыть новую истину, гораздо более важную, чем кажущееся единственным будущее существование.
Не отверг Дом покинувшее его сознание, не отрекся от того, кто посчитал для себя крайне необходимым познать все то, что за пределами прочных циссоид. Познать, чтобы почувствовать всю важность своего отсутствия, всю важность возвращения, всю любовь и заботу тех, кто остался и верно ждал неизбежной встречи, интуитивно чувствуя, что она обязательно состоится, что так было задумано самим Бытием циссоид.
И оттого долгожданное воссоединение кажется перенасыщенным эмоциями для всех участников, и всеобщее успокоение чувствуется даже в самих циссоидах, сияющих мягким, но крайне насыщенным светом далеко в небе. Оттого долгожданное воссоединение освещено мириадами не звезд, но астроид, каждая из которых кажется новым порталом, задуманным призвать сознание в новый длительный поход, но в то же время представляется обычным источником света от благосклонного к сознанию Бытия в знак признательности и преданности.
 
Лемниската Бернулли:
Доступно Бытие лемнискаты только самым стойким, открывает свои двери только перед теми, кто сумел дойти до конца, не сдался, у кого еще остались вопросы. У кого еще остались силы после поражений и побед, после глубокой скорби и умопомрачительной радости. Кто может, наконец, опуститься в глубокое кресло или растянуться на кровати, заложив руки за голову, не обращая внимания на окружающую действительность, даже если ощутит чьи-то верные руки, сцепленные на шее, и услышит трепетное дыхание возле уха. И не сразу Бытие лемнискаты затягивает сознание в свои безграничные владения.
Но как-то приятен этот переход, кажущийся целой вечностью, как будто он и есть это самое Бытие бесконечности, обозначенной незримой перед глазами, но доступной сознанию печатью лемнискаты. Однако не позволит она представить свое могущество визуально, не позволит увидеть саму бесконечность (ее форму, ее время и расстояние) такой, какой та возможна по природе своей, доступной для понимания ее Создателем. Не позволит лемниската ограниченному границами физического бытия рассудку перешагнуть за строгие рамки ради его собственного здравия. Но вместе с тем разрешит лемниската почувствовать Бытие бесконечности со всей ясностью сознания, со всеми плотским восприятием.
И тогда возвращается сознание в самый первый день своего бытия, в самую начальную точку своего существования во всех формах. Даже во всех своих воплощениях где бы то ни было.  В тот самый миг зарождения целой Вселенной из состояния небытия, в котором только критическая масса, приведшая в движение ВСЁ.
Подобна эта точка вспышке Света, пронзившего Небытие насквозь, достигшего самых его глубин, самой его сути, недостижимой для восприятия никем и ничем. Медленно  погружается сознание в этот Свет, постепенно становящийся все ярче и ярче, затмевая собой вообще все, даже чувства. Заглушаются наглухо и полностью затираются все звуки, не слышна даже кровь, шумящая в голове. Не слышно даже собственного дыхания, даже собственного сердцебиения. Даже визуальное восприятие мягкого чистого Света происходит откуда-то изнутри. Равномерно растекается он по всему сознанию, по всему мировосприятию, подобно сетке артерий и нервных окончаний. Подобен он целой паутине, целой сети материи, физической и нематериальной одновременно, соткавшей цельную плоть из мяса и костей. Подобен он целому сформированному упорядоченному Бытию, заполнившему прежний Хаос.
Наполнен Свет мягкой: приятной расслабляющей тишиной, в которой гордо и негромко звучит величественное Солнце над безмолвным покорным морем, над непоколебимой зеркальной гладью которого вольный ветер. Подчинено Солнцу все, как если бы во всей Вселенной существовала бы всего одна звезда, чей свет пронизывал бы каждый кусочек вселенских недр, поглотив весь Космос изнутри. Но не в центре установившейся Вселенной находится всемогущее Солнце, будто видящее Бытие во всех направлениях со всей своей ясностью, не подпускающее возможную Тьму позади себя.
Будто вырывается Бытие из этого невероятно мощного, невероятно огромного (или до безумия малого, даже еще меньше, чем микроскопического), невероятно прочного,  практически вечного и неразрушимого источника в одном направлении. С первого мгновения своего образования ширится и увеличивается Бытие насколько это возможно, пронзенное фантастическим, все достижимым Светом, в котором ни доли агрессии, лишь ласка и мягкость прикосновения. И больше ничего не нужно для Великого Созидания. И кажется, что это и есть Идеал простоты, предел расслабленности, достигнутый всего щелчком пальцев.
И кажется, что великое Солнце вечно, ибо без него погаснет Вселенная, погрузится в такой же вечный мрак, лишенная света  иных звезд. Кажется, что Небытие вот оно, внутри Вселенной, отделенное от материального мироздания только лишь Светом.
Но именно свою нерушимость вселяет он, проникнув в открытое и беззащитное против него сознание. Но такое ли уж оно беззащитное, слившееся с ним воедино? Поскольку снаружи его, там, где существование каких-либо границ, пределов кажется практически мифическим, всего лишь предположениями, ничем необоснованными, существующих в теории равновесия, может находиться все то же Небытие, против которого нет спасения. И только оставаясь с чистым Светом единым целым, можно и дальше догадываться о существовании неких границ, на преодоление которых хватит сил. И чем глубже проникает расслабленное после изнурительного прошлого сознание в Бытие лемнискаты, тем больше уверенности в том, что нет никакого Небытия. Потому что нет никаких форм, никакого пространства, никакого времени, которые неминуемо приведут к краю.
Мягко пульсирует Свет, разлившийся сеткой сосудов и нервных окончаний, мягко пульсирует вошедшее с ним в резонанс сознание.
То пульс воспоминаний, пронизанных бесконечностью Света, бесконечно живых, будто его собственных, впустивших его с самого начала их существования. Все верно, полна Вселенная, озаренная светом великого Солнца воспоминаниями, за счет них продолжает свое бытие. За счет воспоминаний продолжается Бытие лемнискаты.
Наваливаются воспоминания сами собой, будто пытается избавиться навсегда расслабленное сознание от них, спрятавшихся во время торжества возвращения из глубин прошлой Вселенной, что осталась по ту сторону циссоид, за стенами родного Дома, о котором невозможно забыть ни в одном другом Бытие. И, пожалуй, Бытие лемнискаты подтверждает этот факт лучше всего, просто кишащее далекими событиями, кажущимися такими свежими, каждое из которых прожито в самый последний момент перед возвращением Домой.
Соединившееся с мягким Светом сознание будто проживает все свои жизни снова и снова, задерживаясь на каждой их мелочи подобно безвозвратно удаляемым с жесткого диска файлам, подобно смерти, во время которой мозг очищается от ненужной ему больше информации, во время чего гаснут зрение и слух, тает обоняние и осязание. Отличие Бытия лемнискаты от небытия смерти в ощущении полноты жизни, в восстановлении сил в момент прикосновения к расслабленному телу любящих рук и трепетного теплого дыхания рядом с ухом. В Бытие лемнискаты ясно чувствуется нега, о которой прежде можно было только предполагать. И с наступлением которой пропадает всякое ощущение прежнего Бытия где-то по прошествии времени.
Взгляд закрытых глаз устремлен прямо к всемогущему и кажущемуся вечным и самой Вечностью Солнцу, и уже не может переместиться ни на безмятежную морскую гладь, ни по ветру, невесомо катящемуся по ней, и оттого лишенному своего важного голоса. Пульсирует Солнце, пульсирует его Вселенная, пульсирует Бытие безграничной лемнискаты…»
Ты можешь твердо держаться на ногах, скрывающихся в незримом тумане, стелящимся над серыми камнями, видимыми, тем не менее, твоему глазу. И даже не думай сделать хотя бы шаг куда-либо, будь неподвижен как скала. Любое движение недопустимо. Любое движение способно в этот миг привести к катастрофе, к полному и абсолютному Краху. Даже хуже, может погибнуть сама Сфера, кануть в Небытие.
Поверь, сейчас от тебя зависит ВСЕ, само понимание и смысл Жизни. Сейчас такой момент, когда ты обладаешь всем, и все, что предлагает Сфера ради продления Жизни, сконцентрировано на тебе. Поверь, в данный момент времени ты – источник незримого и гудящего покрывала над серыми камнями на той стороне Сферы.
Craft – это ты и есть.
6. Abyssos
Это не просто спираль. Это целая спиралевидная лестница, устремляющаяся ни вверх, ни вниз, но вперед по горизонтали. Куда-то в неясную даль, в густую серую пелену, за которой ничего не заканчивается.
Стоит только ступить на самую первую ступеньку (пусть высечена она будет из камня, но можешь увидеть и металл, и дерево, и какой угодно иной материал), как ноги твои сами собой стремятся повести тебя вдаль, в конце которой цель не имеет значения. Спирали трудно противиться, и нет уверенности в том, что тебе не стоит подчиняться ее зову, как и в том, что тебе действительно так уж необходимо пройти по ней.
Потому что этот путь действительно труден.
Однако насколько этот путь труден, настолько он верен и правилен, отличающийся от всех прочих путей в твоей жизни, подавляющая часть которых – обманка, за которой нет ничего стоящего, что имело бы подлинную ценность.
Путь по спирали возможен только лишь вперед, и оказавшись на первой же ступеньке ее, ты обнаруживаешь безмолвную и совершенно бесшумную темную бездну, в которой неслышно даже крови в собственных ушах, и откуда невозможна сама мысль о возвращении.
В отличие от спирали перед тобой, по обеим сторонам которой звучит плотная стена смешанного хора из мужских и женских голосов. Это не торжественный гимн, который в принципе не должен звучать в подобных условиях. Это, скорее, твердый фон, заменяющий физический строительный материал должных быть на его месте прочных и надежных стен, не позволяющих тебе сорваться в какую либо сторону. Хотя это действительно сложно представить – твое движение по горизонтальной лестнице, где вместо перекладин ступени. Как будто ты смотришь на себя откуда-то сверху или снизу, в то же время двигаясь по лестнице только вперед.
И чем дальше ты проходишь, тем плотнее и надежнее твердость сопровождающего тебя хора из мужских и женских голосов.
Но знаешь, я думаю, тебе знаком этот путь.
И я думаю так из собственного личного опыта. Не забывай о том, что я был тобой, а потому к моим словам стоит прислушаться.
Туман постепенно окружает тебя с каждым твоим новым шагом. Плотнее его серая пелена, за которой тебе доступны для визуального и слухового восприятия некие отголоски – звонкие и пронзительные, хотя вместе с тем желанные, подтверждающие наличие некоего бытия, а не все той же мертвой и безжизненной бездны.
Подобны они периодически звенящим колокольчикам, к которым ты явно питаешь слабость, и этот факт для тебя – приятное откровение.
И даже если их нет на самом деле, твое собственное воображение создаст этот целебный и вселяющий в тебя уверенность звон, который просто необходим во время твоего движения по спирали вперед. Кажется он тебе чем-то вполне естественным, живым и настоящим, уверяющим тебя в правильности твоего движения.
Все потому, что нет иного верного пути, только путь по спирали.
По спирали движется все мироздание.
Даже Сфера стремится начать каждый новый процесс только так.   
И этот путь не может не завораживать. Этот путь лишает сознание чувства страха оказаться не там, совершить ошибку в его выборе. Нет, спираль всегда ведет в нужном направлении.
И тебе понятно, почему.
Спираль придумана самой Сферой. Спираль движется всегда только в одном направлении, обозначая сам ход времени только вперед. И иначе просто невозможно.
И все сильнее твоя собственная уверенность в том, что твой путь вперед верен, и обернуться на миг назад просто не имеет никакого смысла. И само пространство движется параллельно тебе, будто подталкивая со спины и призывая не останавливаться в сомнениях.
Но больше того, постепенно, шаг за шагом, тебе хочется следовать за собственными ногами, которые будто больше не подчинены тебе, взяв над всем остальным твоим телом полный контроль. И так и надо, черт возьми. И звон колокольчиков кажется все более интенсивным.
И все больше тобой овладевает чувство подобия тебя Светилу в бесконечности тьмы, столь же огромному, что и черная бесконечность, за которым следует множество прочих разнородных объектов, будто утративших возможность самостоятельности и сбившихся в некую безвольную и бесформенную массу.
Двигаясь по спирали только вперед, ты ведешь за собой.
Двигаясь по спирали только вперед, ты призываешь за собой все сущее, пронзенное твоим вниманием. И не остается ничего, что могло бы остаться в тени.
Впиваешься ты вглубь мутной плотной пелены тумана вокруг шаг за шагом, не сбивая свой ход: не ускоряясь и не замедляясь. Так и должно быть, ты чувствуешь всю важность каждого твоего шага, ведь за тобой целое мироздание, зависящее от тебя. Поверь, каждый твой шаг постепенно отнимает у бездны вечного Хаоса часть за частью, не оставляя более ни одного темного пятна его.
Впиваешься ты вглубь мутной плотной пелены тумана вокруг навстречу самой Сфере. Навстречу нечто умопомрачительно огромному и в то же время настолько же умопомрачительно ничтожному для восприятия на слух, на глаз, на ощупь, оказывающемуся вокруг тебя за плотными и прочными звучащими стенами из мужских и женских голосов. Как будто сама спираль, ведущая тебя только вперед, находится внутри Сферы, и впереди лишь физические границы ее, которые имеют формы и материальность.
Но ведь действительно имеют.
И вместе с твоим приближением к Сфере ты вдруг осознаешь, что на самом деле отдаляешься от нее. И этот смешанный хор провожает тебя так, если бы твое тело умерло, и впереди лишь погребение.
Но прочь все сомнения и неуверенность.
Ты все делаешь правильно, каждый твой шаг полон уверенности и полного понимания происходящего.
Когда еще будет точно так же?
Когда еще тебе выдастся момент твоего движения навстречу чему-то огромному, куда никто и никогда еще из чувства примитивного сомнения, а то из-за собственного нежелания, при котором вроде бы все хорошо и все в порядке, и что-либо менять просто рискованно. Как говорится, было бы ради чего.
Неудивительно, что спираль открылась тебе в какой-то момент как единственный верный путь, перед которым оказался еще кто-то, кем владела явная неуверенность, и не хватало того, кто смог бы разбить ее до полного ничто.
Но самое удивительное заключается в видимости спиралевидной лестницы невооруженным глазом для всех и каждого.
Просто слишком сложно подчиниться собственным ногам, желающим двигаться только вперед за неясностью конечной цели, если, как уже я говорил, цель вообще имеет значение. Ты умеешь отпустить свое тело за желающими двигаться вперед ногами, чтобы идти и идти по верному пути спирали.
Помни: за тобой не враги и не друзья. У каждого из них свой собственный интерес следовать за тобой вперед. Лишь общая цель объединяет их воспринимать тебя Светилом во мгле и ступать за тобой след в след.
И это самый важный момент, который обязателен для твоего движения вперед по спирали. Кажется, кто-то просто ждал твоего появления и движения вперед, чтобы просто пойти по твоим стопам и чувствовать твою уверенность в каждом шаге.
Но все это лирика, которая меркнет перед спиралевидной лестницей, вбуривающейся в самую глубину, куда никто и никогда еще.
И даже возникает чувство гордости, поднимающее тебя изнутри, окрыляющее и просто усиливающее.
О, это мне вполне знакомо.
И именно по пути вперед по спиралевидной лестнице рождается твое настоящее имя, в котором обязательно будет что-то вроде Бесстрашного.
Palas Tyn
Это сооружение на самой вершине. Будь то самый верх зеленого холма, по которому протоптана узкая тропа, иногда даже вымощенная белыми камешками, или же горный пик, возвышающийся над облаками, к которому проложена всего лишь цепочка следов выбившегося из сил путника (одного или нескольких, ступающих друг за другом след в след), суть не изменится. Во всех возможных случаях ты достигнешь белоснежной каменной площадки, отполированной и отшлифованной чьими-то руками, от белого цвета которой исходит едва видимое, но явно теплое и захватывающее все твое внимание сияние. Четыре высоких (не менее десятка метров каждая) круглых колонны по углам ее поддерживают точно такую же белоснежную каменную плиту, отполированную и отшлифованную, видимо, теми же самыми руками, что и площадку. Никаких рельефов, никаких символов, только голый гладкий камень, едва заметно сияющий белым светом.
Интуитивно ты приходишь к мысли, что перед тобой конструкция, обладающая свойством перемещения тебя во времени и пространстве. И после утомительнейшего твоего восхождения к вершине, на которое тебе пришлось потратить не один день, ты понимаешь, что возвращаться с пустыми руками тебе не вариант. Там, где ты окажешься после этого перемещения во времени и пространстве, может оказаться все, что угодно, что может даже лишить тебя жизни. И весь этот путь наверх может представлять собой опаснейшую и смертельную ловушку для таких как ты: желающих узнать как можно больше тайн и коснуться как можно больше чудес, представленных мирозданием человеческому сознанию.
Тебя даже предупреждали о том, что ты можешь больше не вернуться, сгинуть без следа и воспоминаний. И сейчас это чувство риска как никогда прежде велико и сомнительно.
Лишь ветер остается с тобой в этот миг, лишь сиянье пробуждающихся на чистом небосклоне звезд может смущать тебя сделать свой выбор, быть может, самый главный в твоей жизни, в сравнении с которым все прочие принятые тобой решения не имели никаких последствий. Будто тебе прежде вообще не приходилось брать на себя бремя ответственности перед совершением тех или иных действий.
Но тогда не было того звучания, которое доносится до тебя прямо из-под белоснежной плоской крыши каменной постройки на высоких колоннах. Величественное и глубокомысленное, обладающее некоей непреодолимой силой убеждения, не просто внушением, но настоящим гипнозом, которому невозможно сопротивляться, и который буквально подхватывает все твое естество, чтобы забрать с собой раз и навсегда. И ты ясно различаешь какое-то несметное количество мелких частот, звуков, их оттенков, отделенных друг от друга, но каждый из которых обладает собственными бесчисленными мелкими частотами, звуками и оттенками, и так до бесконечности. Но все вместе они подобны зеркальной и неподвижной глади воды, которую просто кощунственно приводить в движение.
Звучание, доносящееся изнутри белого сияющего сооружения, окутывающее его плотной пеленой, будто сформировано проносящимся сквозь него ветром и светом звезд, для которого не существует физических преград.
Ты ясно слышишь множество голосов, проникающих в физическое пространство реальности вокруг тебя, инертной и неизменной, прямо из этого чудесного и фантастического портала, куда все твое естество так и просится проникнуть. Как будто за тобой ведется некая охота, и преследователей не остановят никакие вершины, и теперь у тебя лишь одна возможность, недоступная для них. И после того, как ты войдешь внутрь этой постройки, сила ее навсегда исчезнет, укрыв тебя и представив тебе нечто новое и невероятное по своему содержанию и смыслу.
Все неизбежно изменится в твоей жизни.
Неизбежно изменится сама твоя жизнь.
Но разве не ради этого ты сейчас здесь, чувствуя за спиной целое нежелание возвращаться обратно, спускаться вниз, совершить еще один долгий и утомительный путь, полный прежних трудностей и неприятных ощущений и эмоций?
Ты знаешь, что тебе больше никогда не представится эта возможность вновь подняться сюда и обнаружить белоснежное, излучающее чистый свет, и глубокомысленно звучащее сооружение, выполняющее функцию перемещения во времени и пространстве, будто построенное специально для тебя.
Стелешь постель – ложись в нее.
Если ты сейчас просто протянешь руку, чтобы почувствовать эту могучую силу, находящуюся внутри сооружения, которая так и стремится затянуть тебя в портал, то ты ничего не почувствуешь. Необходимо полное присутствие твоего тела, и ты отлично это понимаешь. И тем сильнее твой интерес и желание оказаться внутри. Но музыка, окружающая тебя сейчас в этот момент, становится все громче и яснее.
Ты практически не замечаешь этого мгновенья, когда оказываешься под тяжелой, но надежной крышей портала, энергия внутри которого полностью проникает в каждую частицу твоего тела, проходит его насквозь, пронизывая все твое естество до приятного озноба, во время которого твоя кожа становится максимально нежной и хрупкой, и даже еле заметное прикосновение к ней вызывает щекочущий и колющий эффект электрических искр. Ты можешь просто закрыть глаза, чтобы полностью предаться этим ощущениям, ты можешь даже задержать дыхание, чтобы испытать невероятное блаженство, целый триумф, ликование, подлинный смысл которого понимаешь только ты. Как будто, наконец, исполнилось твое давнее заветное желание, и можно не сдерживать никаких эмоций, можно проявить свою слабость и дурноту.
Нельзя открывать глаз во время этого невероятного перемещения, предоставленного белоснежным каменным сооружением на самой вершине где-то за облаками, где гудит ветер и безмолвно сияют звезды. Нельзя открывать глаз, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время, обозначенное порталом.
Это условие без исключений.
Поверь, оно существует только лишь во благо тебе. Но ты и без того знаешь об этом. Это как в твоих снах, где тебе просто стоило пожелать что-то и закрыть всего на долю секунды глаза, вроде как моргнуть, и все получалось практически идеально.
И дальше ты будто проваливаешься в какую-то глубину, куда-то далеко назад, куда-то в яму, куда-то, наконец, внутрь собственного тела. Но однозначно не устремляешься ввысь, вперед, навстречу. Но путь ввысь, вперед, навстречу однозначно не нужен сейчас. Не просто не нужен, но запрещен, недопустим, буквально пагубен для тебя.
Закрыв глаза, ты можешь, однако, видеть еще детальнее и острее, как будто открытые глаза до этого мешали твоему подлинному зрению, скрытому глубоко внутри твоего тела. Как будто твое подлинное зрение все это время скрывалось в твоем сознании, просто визуальное восприятие глазами мешало ему, вступало с ним в конфликт и просто не работало, уступая твоему телу.
Это похоже на некий сон, куда ты можешь сбежать и сбегаешь, одержав победу над суровой реальностью, оказавшейся в какой-то момент у тебя под ногами. И будто так и должно быть, и на самом деле подлинная реальность открывается тебе именно сейчас, под влиянием могущественной силы и телепорта, хранящего ее специально для твоего разового пробуждения. Но впрочем, ты знаешь, что тебе больше не нужно будет проделывать такой сложный и утомительный путь наверх, запустив в свою голову эту сильную мелодию, уносящую тебя прочь туда, где на самом деле должно быть твое место.
Телепорт перемещает тебя в невероятно огромный дворец, прячущийся глубоко в пространстве и времени, куда дороги кроме тебя никому больше нет.
Дворец дворцов.
Ни короли, ни цари, ни императоры, ни повелители целых Вселенных не достойны, и никогда не смогли бы построить ничего подобного. Ни у кого из них просто не хватило бы ни времени, ни возможностей, ни ресурсов на то, чтобы возвести хотя бы что-то очень отдаленно похожее на это место.
Однако ты прекрасно знаешь о том, что открыв глаза физически, просто разлепив веки, ты обнаружишь себя среди вечных руин дворца, неподвластных тому же самому времени, что не могло бы повлиять на его существование никоим естественным образом, и камень его никогда бы сам собой не потрескался и не обратился бы в песок. Но физически разлепив веки, ты наверняка поймешь, что пределы времени больше не имеют для тебя значения, что время осталось где-то там, вне тебя, быть может, навсегда сделав тебя частью праха, однажды считавшегося верхом разумной технической и архитектурной мысли.
Ты понимаешь, что этот дворец может существовать в своем первозданном и могущественном виде лишь в прошлом, лишь там, где время идет куда-то в обратную сторону, если вообще не остановилось навсегда и бесповоротно.
Ты понимаешь, что ради этого дворец и построен.
Ты понимаешь, что так и должно быть в его владениях.
Ты понимаешь, что дворец никогда не знал правителей и их подданных. И сам дворец и есть с самого своего начала повелитель, единоличный и постоянный, у которого нет и не может быть никаких преемников в принципе. И пока он существует, обозначая неприступность извне, надежность своих стен, каждый из его обитателей пребывает в состоянии мира и упокоения.
Он слишком просторен в каждой своей части. Каждая зала его, каждая комната, каждый коридор просто огромны. Множество лестниц – широких и широченных, выложенных из все того же белого сияющего камня, соединяют многочисленные этажи этого удивительного сооружения. Арки, колонны, купола – все выглядит очень и очень величественно, по-царски, максимально шикарно с точки зрения восхищенного сверкающим блеском драгоценностей и невероятнейшей чистоты и убранства примитивного людского рассудка. Всякие Тадж-Махалы, Версали, Мафры, Казерты, дворцы восточных шейхов, утопающие в драгоценностях и предметах изобразительного искусства, даже Золотой дом Нерона, который историки спустя много лет назвали мифическим, и в подметки, говоря доступным языком, не годятся тому месту, где ты находишься сейчас, закрыв глаза и уже не в силах открыть их под давлением звучания, льющегося отовсюду. Все эти людские попытки переплюнуть друг друга в роскоши – подножная пыль, труха, прах на фоне дворца, надежно спрятанного внутри сооружения на крыше над облаками.
У него так же название, звучащее словно заклинание, пароль, открывающий доступ к информации, способной убить неподготовленного свидетеля.
Сколько человек может поместиться внутри этого гиганта? Кажется, что десятки тысяч, если не сотни. Однако ты не обнаружишь никого из них физически, и все выглядит так, будто кроме тебя в этих стенах больше никого нет.
Но поверь, за тобой наблюдают, ты в центре внимания с самого первого мгновенья твоего появления во дворце. Поэтому не смолкает музыка, окружающая тебя со всех сторон.
Ты можешь почувствовать легкое физическое давление на тебя, плотным кольцом обернувшее тебя пока ты стоишь на одном месте. Это эффект пристального внимания за твоей персоной. От этого внимания приятно кружится голова, и кажется, что не хватает достаточно воздуха, чтобы сделать хотя бы малейший вдох. В какой-то миг ты чувствуешь свое родство с этим местом, как будто ты часть его, созданная при строительстве дворца, некий кирпичик его, невозможный для существования отдельно от  всего сооружения. Но что еще важнее, столь же отчетливо ты понимаешь, что все те, кто наблюдает за твоим появлением сейчас, чье физическое давление ты чувствуешь, стоя посреди огромного зала на одном месте, по факту гости, пусть и сблизившиеся со своим убежищем, желающие быть его подданными, но лишенные возможности, скажем, кровного с ним родства.
И в этом твое превосходство над ними.
Они не могут перемещаться по всем этим дворцовым залам и этажам, занимая каждый свою четкую позицию, чтобы не была нарушена целостность окружающей тебя мелодии. Ты чувствуешь их легкость и непринужденность, ты чувствуешь их свободу, чувствуешь, как открыты они перед тобой, чувствуешь их откровенный восторг о пребывания каждого из них на своем месте – удобном и правильном. Ты будто можешь разглядеть каждого из присутствующих наблюдателей за тобой, увидеть звучащую вокруг тебя мелодию, так сказать, по кирпичикам, максимально детально рассмотреть каждый ее элемент.
Дворец позволяет тебе это сделать, даже будто призывает тебя так и сделать.
И совсем необязательно затаить дыхание и вслушиваться в его голос, сформированный собравшимися внутри него гостями, каждый из которых живее живых и полон сил.
Все, что нужно – расслабиться и получать удовольствие уже только лишь от словосочетания Palas Tyn, которого ты можешь коснуться, которое несет в себе только тебе понятный и детализированный смысл. Это как некий артефакт, которым ты обладаешь, понимая при этом, что подобных ему артефактов пересчитать по пальцам одной руки на весь свет.
Но вот ты распрямляешься, отводишь назад плечи и приподнимешь голову, осмотревшись и оценив обстановку, чтобы понять себя в роли некоего хозяина положения, обладающего превосходством над всеми остальными присутствующими. Ты знаешь практически все, о каждом из тех, кто ожидал твоего появления в стенах дворца.
И тогда ты делаешь шаг, потом еще один, и еще.
Тебе непременно нужно пройтись по своим владениям. Конечно это ТВОИ владения, и дворец с охотой утверждает этот факт.
И только сейчас ты обнаруживаешь полное отсутствие во дворце окон, откуда мог бы литься чистейший солнечный свет. Только сейчас ты замечаешь полное отсутствие даже искусственных источников света, нет ни свечей, ни электрических ламп. Ты – источник света, совершенно неугасимый, как и каждый из тех, кто уже во дворце, благодаря которым внутри стен всегда светло и просторно. Однако твое сияние в корне отличается от сияния обитателей дворца.
Твое сияние будто становится светлее и чище с каждым твоим шагом, который требует просто огромное количество энергии.
Каждый твой шаг отдаляет тебя от гладкого, практически зеркального пола, на котором любой ковер смотрелся бы просто глупо и смехотворно.
Каждый твой шаг прочь от гладкого, практически зеркального пола приближает нарастающий из самых открывающихся тебе глубин дворца такой же глубинный, насыщенный всеми доступными человеческому слуху частотами звон. Похож он на постоянный звон пожарной сигнализации, но вместе с тем заниженный и гладкий, в отличии от этого резкого дребезжащего звона, плавный и мелодичный, преобразованный в стабильный звуковой фон.
Это самый главный и центральный элемент всей этой сложной и наполненной множеством кусочков дворцовой мелодии. Мелодичный непрерывный звон позволяет тебе вообще быть во дворце с закрытыми глазами, и где-то глубоко внутри ты ожидаешь этого момента его появления и звучания. И как будто ради одного этого звука и существует дворец, принявший всех тех, кто сейчас наблюдает за твоим пребыванием внутри его стен.
Это ты и есть.
Этот звон исходит из тебя, из твоего тела, из твоей головы, из твоей собственной жизненной силы, из твоего собственного сияния, становящегося ярче и сильнее при каждом шаге. Несмотря на твое постепенное вознесение к самому верху, откуда тебе открывается полная панорама дворца, которая способна запросто лишить тебя рассудка своей просто божественной насыщенностью этого необычного и фантастического сооружения всеми известными тебе архитектурными его элементами, оформленными с не менее богатой фантазией его творца или творцов, ты делаешь все новые шаги по твердой поверхности у тебя под ногами.
На самом деле ты понимаешь, что в этот же самый миг ты ступаешь по руинам, кажущимся нескончаемой пустошью, вовсю раскрыв глаза и выхватывая из физической реальности владений времени все новые останки некогда непревзойденного величия.
На самом деле ты понимаешь, что этот великолепный в своей чистоте и мелодичной глади звон – это твоя нерушимая связь с прежним дворцом, благодаря которой руины настоящего и будущего в любой момент вернутся в свое прежнее былое состояние единого целого, тебе достаточно будет просто закрыть глаза. Хотя, конечно, это не означает возможности для тебя вернуться в то белоснежное сияющее строение на самой вершине холма или горы, чей пик пронзает облака в небе.
Ты понимаешь, воспаряя в глубинах сводов дворца, что это твой плен, который нельзя в то же самое время считать таковым.
Ты понимаешь, что этот звон, исходящий из тебя, соединяющий тебя и дворец неразрывной нитью, дает тебе невероятную возможность уйти в самую глубину прежнего времени, застывшего и катящегося в обратную сторону.
И на самом деле твое перемещение во времени и пространстве может продолжаться бесконечно долго, по твоей воле отправляя тебя все дальше и дальше к самому началу дворца. К тому моменту, как первое разумное существо, наделенное способностью мыслить, осознавать свое пребывание в реальности возведенных каменных стен его (и дворец и есть целое мироздание), способное испытать подлинное блаженство, исходящее из каждого его фрагмента. К тому моменту, как творец (или творцы) сего мироздания, ограниченного каменными стенами, смогли, наконец, предаться отдыху по окончании завершения своих дел.
Твое перемещение во времени и пространстве, в конечном счете, непременно приведет тебя к своему собственному телу, использованному тобой на максимум его возможностей.
И все же не ты – подлинный творец дворца, хоть и имеешь право вести себя по-хозяйски, и дворец совсем не противится твоей воле, и даже наоборот, делает все, чтобы твоя воля была неоспорима.
Кружа высоко-высоко, над самым сводом дворцовых стен, откуда только темнота, ты чувствуешь ветер, носящийся повсюду. Ты видишь прежнее сияние звезд в темном небе. Как будто тьма над головой, в которую протянуты дворцовые стены, и есть та самая крыша, через которую никто и ничто не проникнет внутрь сверху.
Пронизанное и наполненное звоном твое сознание принуждает храм полностью померкнуть в темном небе полностью, оставив лишь обитателей его, занимающих каждый свое место, видимых тобой как на ладони, пронизанных белоснежным сиянием, которое знакомо тебе на самой вершине после длительного и утомительного восхождения.
Только этот звон и они, в каждом из которых хранится часть тебя, твое прошлое, навечно застывшее, но все еще существующее, никуда не могущее деться, даже если бы тебе хотелось обратного. Хоть вдруг, хоть долгое время, мысли о чем терзали бы тебя неустанно день ото дня.
Не поверишь, но даже среди руин ты можешь встретить любого из них, находящегося на своем месте, покидание которого, означало бы разрушение всей этой чудесной мелодии.
Я тоже помню, что призывал его, оставаясь в каком-то припадке.
Я тоже помню, как называл его имя, будто всегда зная эти два слова, помня откуда-то два символа, сложенных в единое целое.
Я тоже помню, как шевелились мои губы в беззвучном голосовом воспроизведении этого невероятного словосочетания – Palas Tyn.
Я тоже помню его руины, находящиеся во владениях времени, помню некое поле, целый купол неведомой силы, пытавшейся удержать дворец в разрушенном до основания виде. Я силился закрыть глаза и просто убрать эту силу, призывая дворец к восстановлению к первоначальной форме. О, это было самое настоящее безумие меня, блуждавшего с потерянным видом на лице, будто утратившего все, что было у меня в той жизни. Я тоже видел их, тех, чьи взгляды наблюдали за мной, когда я входил в главную залу, освещая собой каждый угол ее. Я видел их вне дворцовых стен, ожидавших с добрыми искренними улыбками, от чистоты которых можно было сойти с ума, возвращения мною их дома.
Я пытался закрыть глаза, но лишь слышал этот звон, понимая, что кроме него у меня нет ничего, что могло бы перебороть эту страшную могучую силу времени.
Я говорю это потому, что знаю, что ты сильнее.
Несмотря на наш с тобой общий путь, все же остаются отличия, одно из которых таится здесь, на руинах дворца.
Не отпускай его.
Закрой глаза, в них твоя откровенная слабость. Я чувствую ее как никто другой, кому еще придеться быть на моем месте.
Закрой глаза и просто наслаждайся теми дарами, что предложены тебе во дворце, наслаждайся его богатством – неповторимым нигде и никогда, наслаждайся, как своим собственным. Для собственной его сохранности дворец не поскупится на заложенные в нем сокровища. Уж я-то знаю.
Uranium
Это расщепление.
Я был Безумцем.
И знаешь что? Я наслаждался своим безумием.
Я слышал надрывный тяжелый зов, самый настоящий вой, пульсирующий, повторяющийся вновь и вновь. Он постепенно нарастал в окружении грубых и каких-то многотонных фонов, раскрывался, раздуваясь до каких-то невообразимо огромных размеров, заполняя все мое естество. Он пробуждал целый хаос низких, средних, высоких частот, захламленных еще более грязными тонами, от которых все внутри меня неприятно напрягалось и дрожало. Скрежет, шипение, визг, гудение – это могло бы свести с ума любого, кто услышал бы эту страсть.
И постепенно вся какофония смешавшихся вокруг надрывного тяжелого зова частот и тонов сжималась и просто схлопывалась, преобразовываясь в этот чудесный треск, разливающийся в моем сознании ядовитыми зелеными цветами, от которых меня всего просто обжигало, приятными тяжелыми покалываниями.
Казались они в этот миг единственными положительными эмоциями, которые вообще доступны для понимания и ощущения.
Именно этот колющий меня всего с ног до головы треск заводил меня. Нет, не возбуждал, не настраивал, не заставлял меня вспыхивать изнутри яркой огненной вспышкой, от которой сердце срывается в какой-то неудержимый галоп. Нет. Это было иначе. Я чувствовал, как все во мне постепенно начинало шевелиться, приходило в некое движение, стремилось в самые разные стороны, стремилось распасться, расщепиться на самые микроскопически ничтожные единицы, какие только возможны для наблюдения и изучения.
Я чувствовал себя внутри своего собственного сознания. Как будто я был кем-то другим, не имеющим к самому себе никакого отношения, но желавшего обрести собственную волю.
И я обретал волю, поддерживаемый этим ласкающим меня изнутри треском, будто сам становился им, пронзая свое собственное и какое-то чужое, в то же время, тело множеством трещащих искр. Но то были не искры огня или электричества.
Радиоактивное кипение, заряженные альфа и бета частицы, будто взрывающиеся и издающие эти щекочущие трещащие вспышки, от которых рождается самая настоящая зависимость. Вот что это было.
Я чувствовал, что только множился, попавший под влияние своей зависимости, перед которой невозможно было устоять. Я чувствовал, что проваливаюсь все глубже и глубже в некую бездну с каждым новым своим превосходством над каждым предыдущим своим телом, которым овладевал. Черт, я пытаюсь объяснить сейчас это состояние, понимая, что уже никогда не вернусь в него, не испытаю его со всей его глубиной и во всех деталях. Я не должен этого делать, но просто не могу отказаться, будто вновь оказавшись во власти этих чувств.
Ладно.
Я чувствовал свою слабость, размноженную на бессчетное количество ее частей благодаря этому восхитительному треску, будто отрезвлявшему меня после какого-то тяжелого наркотика. Это был мой вой от осознания реальности вещей, в которой я находился долгое время.
Этот радиоактивный треск, слишком насыщенный образами обжигающего облучения, давал мне возможность вновь и вновь сбрасывать свое собственное тело, как какой-то ящерице, утраченный хвост которой всегда отрастает заново. Я вырывался и вырывался из все новых своих тел, пока не оставался подлинной сутью, скрываемой бесконечностью их, неким ядром, вокруг которого твердая оболочка расщепилась дочиста.
И тогда я обнаруживал свое собственное бессилие, свою собственную невозможность что-либо предпринимать, что этот чарующий треск наконец-то смолк.
Я обнаруживал вдруг, что по воле этой силы, разбросал всего себя, оставив на своем месте совсем ничтожную точку, доступную для затухания в Небытие по воле всех и вся. И у меня не оставалось возможностей просто существовать после моего окончательного высвобождения из разбросанных по мирозданию фрагментов собственного существа.
А ведь все они были ничем иным как моим состраданием, частью физической сущности в определенной точке времени и пространства, моим милосердием, моей человечностью, разбросанные в самую настоящую пустоту.
Но я наслаждался этим мигом / И я наслаждался эти мигом. И я даже не знаю, как было бы лучше сейчас отметить эту истину.
Не раздаривая/разбазаривая свою человечность, свое милосердие, свое сострадание для черной бездны, вряд ли я смог бы призвать этот захватывающий смертельный треск кипящих и обжигающих альфа и бета частиц. И тогда я бы не увидел того, что скрыто под бессчетным количеством меня, что доставляло мне сейчас подлинность удовольствия. Ведь альфа и бета частицы по факту губительны для всего живого, это невероятно страшная сила, обладать которой значит обладать каким-нибудь эликсиром смерти, жестокости, зла, неуемной животной агрессии. Обладать такой силой – быть жутким беспощадным хищником.
Я вырвался за пределы всех копий самого себя, разбросав их по черной пустоте, не имеющей ни формы, ни пространства, ни границ, чтобы увидеть эту жестокость, эту животную беспощадность голодного хищника, питаемую радиоактивным треском.
Где-то я слышал что-то вроде «кто людям помогает, тот тратит время зря: хорошими делами прославиться нельзя».
Пропитанный треском альфа и бета частиц, лишенный всех своих прежних физических тел, я чувствовал свое подлинное существо, со временем становившееся только сильнее и грубее.
Самопожертвование, альтруизм, сострадание, милосердие, человечность – часть за частью по кусочкам распадалась моя настоящая плоть.
Сколько по факту мразей я наблюдал вокруг, сколько ничтожеств.
Вся моя добродетель, вся моя человечность, все мое сострадание и милосердие – только средство, которым пользовались они ради извлечения собственной выгоды. А что дали взамен? Чем отплатили?
Предавшись треску альфа и бета частиц, я отлично знал ответ.
Твоя добродетель нахер никому не нужна.
Твоя добродетель свидетельствует лишь о том, что внутри тебя прячется что-то иное, чего ты не можешь вынести, и что однажды просто убьет тебя, и никто даже не заметит твоего исчезновения.
Твоя добродетель показывает только твою слабохарактерность, которой не место среди стаи, где каждую секунду борьба за место под солнцем. Твоя добродетель как мишень у тебя на лбу, и каждый, кому не лень готов воспользоваться ей, чтобы поставить тебя в позу страуса и отыметь в задницу.
Еще раз: твоя человечность – средство твоего собственного уничтожения.
И я раскидывался ею и убеждал себя в том, что не стоит уподобляться хищникам, грызущим друг друга горла в их стремлении просто быть, что я просто не смогу быть такими как они, что это, в конце концов, нормально, когда есть хищники и добыча. И так устроен мир: либо ты – либо тебя. И даже добыча имеет шанс. И все, что мне оставалось – просто существовать и делать свое дело, лавируя среди всего этого зверинца.
Друзья? Товарищи? Партнеры?
Всем им нужны лишь твои соки, то, что у тебя есть – твое сочувствие, твое стремление помочь или оказать элементарную поддержку просто оставаясь рядом. Всем им нужно лишь твое внимание, при котором твое собственное место под солнцем остается на втором плане в угоду их интересам, и ты готов жертвовать собой вновь и вновь.
И ты не можешь иначе.
Это мерзкое чувство сострадания, эти мерзкие переживания, мысли о том, а что, если я неправ, когда ты впритык к ущербу своему собственному существованию. Может быть, ты чем-нибудь обидел своим отказом, и против воли ты ищешь оправданию своему «нет», а потом начинаются переживания, связанные с угрозой оказаться в полной заднице в результате твоего выбора в пользу себя.
При этом тебя как слепого котенка макают носом в этот самый выбор, объясняя, в чем ты неправ. И тогда ты должен выслушивать эти нравоучения, чтобы позже, следуя их выводам, вновь оказаться каким-то виновником и искать новые оправдания своим осечкам.
И тогда возникает чувство «послать куда подальше, а некого».
Хуже того, ты понимаешь, что у тебя нет возможности стать таким же хищником, которых ты по факту ненавидишь вместе с их личными интересами, завязанными урвать побольше. Просто потому, что тебя наполняет ****ская человечность и сочувствие, умение сопереживать чужому горю и слезам.
Ты ненавидишь тот порядок вещей, в котором оказался будто против своей воли на месте жертвы.
Твоя прирожденная вера в невозможность того или иного человека быть очередным хищником, поиметь тебя, прокатиться на твоем херу, развести тебя как ребенка, обвести тебя вокруг пальца, чтобы самому не прилетело, неумолимо делает свое дело против тебя. И ты можешь сколько угодно сопереживать, сочувствовать, думать о том, что не в твоей власти изменить или исправить, чтобы ближний не страдал, можешь сколько угодно отрывать от себя в угоду кому-то со стороны – ничего не изменится.
Ты можешь сколько угодно раз задумываться о смысле этого самого сострадания, которое, оказывается, нахер не нужно разумным существам – хитрым, жестоким, наглым. Ты все равно не найдешь нужных тебе ответов, каждый из которых устраивал бы тебя по смыслу. Ты можешь сколько угодно раз рассуждать о неких испытаниях для тебя свыше, которые нахер тебе не нужны. Ни тебе, ни кому другому.
Либо же ты можешь вновь и вновь обращаться к своему прошлому, где тебя учили не уподобляться диким зверям, грызущим друг друга за кусок пожирнее.
Все равно ничего не изменится.
Все дело в тебе.
Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть…
И на самом деле это невероятно сложно не опустить руку, сжатую в кулак или сжимающую оружие, когда ты знаешь, что перед тобой хищник. Не просто хищник, но самая настоящая тварь.
Не раз я слышал такую мысль от самых разных людей: мол, те, которые благородные и терпеливые, которые сострадают, бьют в ответ намного больнее в сравнении со всеми остальными в силу собственного терпения.
И на самом деле в какой-то момент до меня начало доходить то, чего от меня хотел этот мир, полный хищников, для которых я представлял собой безотказное средство.
Мысли о собственном терпении давили и давили на меня. Они приходили ко мне каждую ночь перед сном, когда ложась в кровать и переводя дух после очередного трудного дня, я воспроизводил его по памяти едва ли не по минутам.
Как бы сложились события, если бы я поступил иначе? С твердостью принимаемых решений, с осознанием всех последствий их? Как было бы, если бы я делал так, как от меня никто не ожидал бы? Да, я знаю: если бы у бабки были яйца – был бы дедкой. Ну, а без улыбки?
И эта строчка из песни, которую я запомнил целиком и переслушивал каждый день про то, чтобы руки прочь от меня, вновь и вновь рождалась в моей голове.
Но уже тогда стоя перед зеркалом по утрам и приводя свое лицо в порядок, я слышал нараставший пульсирующий вой в своем мозгу. Тяжелый и надрывный, он не имел никакого продолжения, оставаясь просто зацикленным повторявшимся посторонним звуком, порожденным какой-то сторонней силой. Мной самим, если говорить честно. Как будто фрагмент за фрагментом моей добродетели и человечности, в очередной раз сброшенными в пустоту в ущерб моему существованию в этом гадюшнике, который становился мне все противнее раз за разом, я сбрасывал лишний груз, мешавший мне просто быть, постепенно обнажая неизбежность моего выхода за пределы меня самого. Оттого этот вой неумолимо, но верно сам собой прописывал для себя развитие, двигаясь к своему логическому завершению, где становился этим чарующим чудесным треском.
Теперь никаких зеркал. Теперь я знал свое собственное лицо, наблюдая его в глазах других, устрашившихся моего появления.
Они ждали его.
Они хотели, чтобы оно свершилось.
Они делали все для того, чтобы мое появление было.
Так хотело это мерзкое поганое мироздание, наполненное хищниками и их жертвами, просто призывая меня сдерживаться, терпеть, раздаривая мое сочувствие и сопереживание на всех тех, кому они были нужны как средство манипуляции мною же в угоду своим благам в ущерб благам для меня. Оно хотело, чтобы меня растаскивали по кусочкам, оставляя меня нагишом, внутри беспомощного тела, последнего, которое уже не смогло бы остановить мое превосходство.
И вот оставшись ничтожной голой точкой, я был подобен ядру, откуда лилась и лилась эта энергия. Кипящие альфа и бета частицы устремлялись во все стороны, не зная пределов расстояниям, не зная преград, которые могли бы остановить их, ну или хотя бы задержать, замедлить, заставить вообще повернуть вспять.
Я не хотел брать эту силу под контроль, пусть и чувствовал, что она подконтрольна мне.
Я чувствовал ее неуемность.
Я чувствовал себя прорвавшимся источником ее, целой бездной, изрыгнувшей самый настоящий фонтан разрушительной энергии радиоактивных частиц, от которых нет и не может быть никакого спасения в принципе, не знающий, что значит быть иссякнутым.
Я чувствовал, что знал о пагубном воздействии этой силы на меня самого. Я знал, что и у меня не было возможностей защититься от ее разрушительного эффекта.
Я знал, что мое существование, таким образом, подходило к концу.
Я знал, что мое время было вообще на исходе.
Но, веришь ли, мне было так классно в этот миг. Я чувствовал, как эта сила питала меня, и не было во мне тогда ничего, что могло бы заменить ее с точно таким же эффектом полноты жизни. Я испытывал самый настоящий драйв.
Знаешь, мне предлагали попробовать всякую химию вроде героина, кокаина, вроде обычной конопли или марихуаны. Мне предлагали самые крутые наркотики, чтобы подавить мою боль от собственных сопереживаний, от моего собственного сострадания, сочувствия, властвовавшими надо мной. Мне предлагали алкогольное забытье, когда на все так похуй, и все происходит на каком-то автомате. И у меня была возможность вкусить все это и превратить свою жизнь в сон с перерывами пробуждения в ужасных муках ломки и похмелья.
И я держался вдали от этих фальшивок, предчувствуя нечто абсолютное, превосходящее любую химию в миллиарды, триллионы раз, что уже развивалось у меня в мозгу, что росло и требовало от меня лишь терпения, заверяя меня в безотказности благотворного воздействия на меня и какой-то свободы, возможности полноценно дышать.
Испытывал ли я должную ненависть ко всем тем, на кого была направлена эта сила, и кто должен был пострадать и страдал?
Знаешь, в тот момент, когда она так и рвалась из меня, и я не смог бы остановить ее даже при всем своем желании, мне было все равно. Я будто делал некую работу, которую должен был сделать. Я должен был сделать ее на отлично, а значит, должен был предаться ей всецело, как тому единственному, что у меня вообще было, тому, что было моим подлинным достижением, которое должно было быть оценено по достоинству всеми и каждым. Да, это был драйв, которого я прежде не испытывал, и испытав, наконец, я отринул все, что было знакомо мне прежде, все известные мне удовольствия, чувства и эмоции, как фальшивку, как лишний груз, которого вообще не должно было быть в моей жизни. Я кайфовал, я получил то, чего так хотел.
Да, я ненавидел тех, на кого обрушивалась эта могучая сила.
Не зря же я слышал этот вой в своей голове, глядя в зеркало, не зря же он развивался, стремясь обернуться этим охрененным на мой слух треском.
Я видел и даже чувствовал, как корчились они в муках, испытавшие мою силу, пронзенные насквозь альфа и бета частицами, как просто растворялись заживо, как сгорали в облучении без остатка.
Они были теми, кто пользовался мной.
Они оставались хищниками по природе своей даже в эти ужасные для них мгновенья.
Это они разрывали меня по частям, по их воле осталась эта крошечная оголенная точка, прежние части которой оказались, в конечном итоге, разбросанными во все стороны и безвозвратно растаяли в черной пустоте, где ничто не имеет значения.
Это они были виновниками своих собственных мук.
И я наблюдал за их муками.
Я наблюдал за их муками, закрыв глаза.
Реальность, казалось, вошла в меня, в мое сознание, прошитая радиацией, сотрясаемая ее треском.
Я оставался на одном месте, недвижимый как каменное изваяние где-то посреди огромного пространства, лишенный возможности сделать хоть малейший жест рукой, указав на кого-то конкретного, кто должен был на самом деле быть жертвой моей могущественной силы. Нет, они все. И правые, и виноватые – все до единого.
Все они оставались хищниками. Все они хотели или хотели бы воспользоваться моими природными слабостями при первом же подвернувшемся случае, я знал это наверняка, и все внутри меня, подчиненное этому величественному треску, убеждало меня в моих ожиданиях: не бывает ни друзей, ни товарищей, не бывает союзников.
В этом правда, именно об этом рассказывал вой, переросший в треск, захвативший мой рассудок. Так был устроен тот мир, частью которого я был тогда.
И вой, окончившийся треском альфа и бета частиц, так же принадлежал ему. Он был предусмотрен творцом того мира, допущенный в моей голове, а значит был вполне естественен.   
Pogrom
Это встреча с судьбой лицом к лицу, глядя в глаза.
Я был в нужном месте в нужное время.
Я повиновался чьей-то могущественной воле, оказавшись там, где, наверное, и должен был оказаться в конкретный период времени.
Однако я не чувствовал тогда себя неким посланцем откуда-то свыше, из самых глубин самой Сферы, прошедшим множество миров, времен и пространств специально для кого-то, кто нуждался в таком как я, кто нуждался в ком-то или в чем-то особенном, необычном, символическом, специально кем-то или чем-то устроенном для кардинальных перемен в дальнейшей жизни.
Я просто делал то, что должен был.
Я оказался где-то в самой гуще хаоса, в царстве погрома и разрушений.
Я слышал его подлинный голос, его подлинное дыхание, его сердцебиение, жуткое и совершенно безжалостное, заставляющее любого другого на моем месте дрожать в страхе и трепетать в диком волнении от крайне неприятных образов.
Я слышал глухое смятение, ускоренный бег, от которого все внутри неприятно сжимается в ожидании обреченности, прерывающийся все тем же глухим биением, кажется, еще более мрачным и свидетельствующем о неизбежности злого рока где-нибудь в конце этой холодной гонки. Я был там, прямо на пути этого символического фантомного бегуна, проложенном через руины жилых домов и прочих сооружений. Запах гари и пылающий огонь сопровождал его повсюду, будто взяв несчастного в плен. И этот путь оставался для него закольцован до момента полного уничтожения всего вокруг и превращения в горсть праха.
Я был в разрушенном городе, разбитом, разбомбленном снарядами и ракетами. Я был в городе, остающемся под бомбежками, и глухое смятение, ускоренный бег, прерывающийся глухим биением, раздавался отовсюду, рождаясь, казалось, прямо из пропитанного запахами пороха и дыма черного воздуха.
Страх и боль, панический ужас владел этим местом. И не было, наверное, ни одного укромного и надежного угла, где можно было бы укрыться и спастись от то и дело падающих сверху бомб и снарядов.    
Я видел людей, которые пытались бежать и укрыться от всех этих разрушений, от ракетных ударов, поднимающих в воздух огромные куски бетона и арматуры многоэтажных домов и других зданий при каждом попадании в жилые кварталы. Кто-то успевал увернуться от падающих обломков, кого-то накрывало ими или раскурочивало на части как взрывной волной, так и фрагментами снарядов и разрушенных построек.
Они совершенно меня не интересовали.
Не ради них я явился в этот город.
И я сразу явился туда, где должен был оказаться. Я видел, как рванула упавшая бомба, как обломки стены рухнули на разбитую землю. Я видел, как женщина, прижимавшая к своей груди младенца, споткнулась и упала как раз в том месте, где через долю секунды фрагменты фасада многоэтажного дома должны были похоронить их обоих навсегда.
Но я не паниковал.
Я был хладнокровен.
И мое хладнокровие управляло четкостью и выверенностью каждого моего движения, моей быстротой реакции.
Я был практически на том самом месте, где должны были погибнуть мать и ее ребенок.
Я накрыл их собой прямо в тот миг, когда обломки достигли земли, и не позволил матери поднять головы, чтобы ничто не смогло коснуться и пронзить ее насквозь. Я прижимал ее голову к самой земле, пока мелкие кусочки разрушенной стены продолжали сыпаться сверху.
Но после (и я знал, что так и должно было быть) на то же место рухнул отвалившийся огромный кусок, довершивший момент разрушения.
И я принял этот удар на себя, просто затвердев прочнее скалы, от удара о которую этот фрагмент переломился напополам, нисколько не причинив вреда ни мне, ни тем, кого я укрывал под собой, расправив широк в стороны огромные крылья.
Черно-белая реальность вокруг дрожала и тряслась подобно старой кинопленке под сопровождение глухого ритма, то и дело прерывающегося все тем же глухим биением.
Я не был каким-то ангелом, я не воспринимал себя в качестве какого-то существа, спустившегося откуда-то с небес ради спасения одного-единственного человека, попавшего в беду, в смертельную ловушку, откуда его необходимо было в кратчайшие сроки вызволить без вреда для него же. Не мать, но ее ребенок был важен сейчас для меня. Ребенок должен был оказаться в одной из просчитанных Сферой вероятностей развития событий. Ребенок должен был сам стать одним из родителей того, на кого Сфера рассчитывала, кого придумала для предстоящего хода истории этого мироздания.
Ради него Сфера придумала меня.
Ради него Сфера придумала все эти разрушения, все эти бомбежки, этот хаос войны и истребления людьми друг друга.
Но меня не должно было все это волновать, пусть мне были известны все подробности, переданные мне Сферой перед тем, как я оказался в нужном месте в нужное время. В самый последний момент, можно сказать, на самой грани.
Это было разовое вмешательство меня в ход событий, которое разворачивались сейчас, и которые должны были начаться и произойти в будущем.
Тот, ради кого я оказался здесь и сейчас, должен был стать самым настоящим кровожадным маньяком, Дьяволом из плоти и крови, умным и харизматичным вожаком с невероятным даром убеждения, за которым обязательно пойдут миллионы, желающие отдать свои собственные жизни во имя справедливости, готовые устроить и устраивающие одну бойню за другой, намереваясь утопить в крови целый свет.
То, что происходило вокруг меня и женщины с младенцем на руках в этот миг дрожания и трепета черно-белой, можно сказать, кинопленочной  реальности, было предупреждением целому мирозданию, которого никто не слышал и не должен был услышать сейчас. Даже родная мать, инстинктивно желавшая уберечь свое дитя от угрозы, даже прямая мать этого демона в плоти, которая будет убита собственным ребенком спустя годы.
Я чувствовал этот запах крови.
Я вдыхал его всем своим нутром, я впитывал его в собственное сознание, я пропитывался этим запахом насквозь. Я чувствовал, как тяжелели мои крылья, наполнявшиеся кровью, я чувствовал, как цвет их становился кроваво бордовым. Да, все вокруг было черно-белым, однако кровь здесь и сейчас имела свой, излишне черный оттенок, явно выделявшийся на этом монохромном фоне. Как будто это была особая субстанция, имевшая свою неповторимую природную особенность, нечто такое, что казалось неким чужеродным, откуда-нибудь из глубокого космоса, что было передано сторонними цивилизациями, и никому и никогда в этом мире так и не удалось воспроизвести ее искусственным образом, даже имея перед собой ее структуру.
Именно кровь и являлась источником глухого ритма, прерываемого глухим биением. Она была началом событий, возглавляемых тем вожаком с непомерными амбициями и жаждой свершения глобальной бойни в угоду своим собственным прихотям. Она была источником, питающим уже происходящие ужасы бомбежек и все растущее количество жертв, как среди солдат, так и среди гражданского населения.
Я даже как-то хотел этой крови.
Я насыщался этой кровью, я чувствовал, как тело мое тяжелело, насыщаясь ею.
Я чувствовал прилив ее в собственном теле.
Я чувствовал свое собственное появление на свет, будущее, через много лет вот прямо сейчас. Как будто это я рождался по воле пока что младенца, но в будущем крепкого мужчины в самом расцвете сил, жесткого, прямолинейного, хладнокровного, но допустившего появление на свет ужасного монстра в человеческом обличье. Как будто я и был этим ужасным чудовищем, переполненным кровью настолько, что она стекала из каждого отверстия в его теле, сочилась из каждой поры на коже неостановимым потоком.
Я не то, что не стеснялся самоличной расправы над врагами, и делал это без каких-либо угрызений совести, но даже получал удовольствие от наиболее жестоких расправ, разрабатывая самые разные возможности глумления над живой плотью. Я просто купался в человеческой крови, как некое божество, требующее все больше жертв и максимально кровавых ритуалов на жертвеннике в мою честь.
У меня был огромный опыт в изучении способов умерщвления людей, основанный на соответствующей литературе и прочих доступных материалах с подробными описаниями ужасающих сознание процедур.
Я люто ненавидел это удовольствие и стремление к всеобщему истреблению рода людского во имя чего-то там. И в той же степени я жаждал скорейшей бойни между народами не на жизнь, а на смерть, желавшими разобраться друг с другом, но сдерживаемыми их собственными оправданиями вроде «жизнь священна».
Я был рожден для того, чтобы ничего подобного не происходило. Чтобы каждый человек относился к своему ближнему как к смертельному врагу, чтобы желание вцепиться в горло одерживало верх над любым разумным  сознанием.
Потому что нет никакого разумного сознания. Нет и не было никогда с самого начала существования данного мироздания, задуманного ради вечной охоты и победы сильных над слабыми. Я обладал возможностями преобладать над существующим порядком вещей. Я был сильным, напитанным запахом и привкусом крови, я мог повелевать ей, награжденный этим даром когда-то, передавшимся мне с генами бабки, однажды каким-то чудом, с помощью мистических фантастических сил, пережившей неизбежную смерть под обломками разрушенного здания, которые в полном объеме передались моей матери, а затем и мне.
Я видел это существо с широкими крыльями, накрывшее молодую женщину, мою бабку с моим отцом на руках, оградив их от падающих на них обломков после удара тяжелого снаряда в стену дома.
Я смотрел прямо в его глаза, полные черной, но темной красной крови, которую мог видеть лишь я.
И еще моя бабка.
Я смотрел ей прямо в глаза, напуганной и просто растерянной от того, что происходило сейчас с ней.
Такого просто не могло быть. Она не могла поверить в то, что видела, в свое (и ее ребенка) внезапное спасение. Но вряд ли бы она поняла, что с ней наверняка случилось бы мгновенье назад, вряд ли бы она поняла, что погибла под грудой камней и бетона, споткнувшаяся и потерявшая равновесие, лишенная возможности просто сориентироваться и попытаться отползти в сторону от неминуемой смерти. Лишь я, лишь Сфера, придумавшая меня, смогла сохранить ей и ее ребенку жизнь.
Кажется, моя бабка понимала что-то, невзирая на ее растерянность и ошеломление.
Я чувствовал, как эта женщина не могла отнять своего взгляда от меня.
Я чувствовал, что именно она видела кроме черной, но темной красной крови, прячущееся в самой глубине меня, но полностью обнаженное в моей холодности и четкости действий, сберегших ее от смерти.
Я чувствовал, что Сфера стала доступна ей для обозрения.
Я чувствовал, как многое открылось этой женщине в столь важный и невероятный в ее жизни миг.
Я чувствовал, как в какой-то момент она все поняла, в том числе, кто или что именно и почему не позволило умереть ей и ее ребенку.
Она была всего лишь звеном в длинной цепи, существовавшей до нее и продолжавшейся уже после нее, но имевшей отношение к ее сыну. Ее сын так же являлся звеном, и сын ее сына, тот, ради которого я явился в этот мир по воле Сферы, Дьявол собственной персоной, был таким же фрагментом, промелькнувшем в истории, который непременно останется в памяти последующих поколений. Она должна была увидеть и совершенно ясно увидела всю цепь этих событий, приведших, в том числе, к этому моменту ее встречи со мной. Она должна была увидеть и увидела всю непреклонность и хладнокровие Сферы, кажущейся любому здравому рассудку беспощадной жестокостью и несправедливостью, но в то же время – невообразимым гением всего сущего.
И эта война, очевидцем которой она стала, почувствовала на себе все «прелести» бомбежек и обстрелов, казалось, была организована лишь с одной целью – взгляда этой женщины мне в глаза и обнаружения в них ответов, предложенных Сферой.
Эта женщина смогла увидеть всю хронологию событий в том мироздании, частью которого она стала, от стартовой точки до самого финала его, столь же холодного и безжалостного, но исполнившего свою функцию в общей схеме вариантов, продумываемых Сферой каждое мгновенье ее существования.
На самом деле это было ужасное зрелище.
Оно слишком напоминало этот глухой бег, прерываемый глухим биением, внутри дрожавшей и трясущейся черно-белой пленкой реальности, переполненной страхом и каким-то отвращением, но не знавшей более ничего другого.
Но между тем эта женщина, глядя мне в глаза, наблюдая проносившееся со скоростью, большей чем скорость света историей возникновения и исчезновения окружающего ее мироздания, однозначно слышала что-то еще. То, о чем я сам мог бы догадываться, если бы хотел услышать то же самое со всей ясностью звучания этого. То, что надежно скрывалось в самой сердцевине дерганого монохрома, лишенного, казалось, спокойствия и надежды.
Женщина будто вошла в резонанс со Сферой в моих глазах, определенно и всецело захваченная ею в какую-то ловушку, из которой нельзя было выбраться.
Я видел, как задрожала и затряслась она в унисон с трясущейся вокруг нее черно-белой реальностью.
В тот миг я будто поглотил ее сознание, то, что делало ее человеком разумным, то, кем она была по природе своей, стремящаяся к любви и милосердию. В тот миг от нее осталась лишь физическая оболочка, утратившая прежнее восприятие окружающего мира, его пространства и времени.
И я знал, что я должен был соединить сознание этой женщины с тем, что наблюдала она во мне, с самой Сферой.
Близились новые времена.
Близились времена цветущих садов, чистого неба над головой, теплого лучистого солнца.
Близился воистину золотой век.
Отголоски его можно было почувствовать где-то под глухим бегом, прерываемым глухим биением, где-то по ту сторону дрожащей и трясущейся черно-белой кинопленки, стоило лишь порваться ей. Отголоски его можно было различить среди беззвучно рвущихся снарядов вокруг, среди грохота разваливающихся зданий, среди криков в ужасе и в мучениях людей, способных мыслить. Пусть прирожденных зверей, хищников по своей природе, способных пустить кровь друг другу за кусок пожирнее, когда голод владеет всем существом, но все же способных принимать какие-то решения и делать выводы.
И оставаясь этим кровожадным демоном в человеческом обличье, кровь для которого на завтрак, обед, и ужин, и мысли о которой занимают все свое внимание, а доклады о потерях и об успехах при выполнении боевых задач ласкают слух, при своей лютой ненависти к животной человеческой природе, я чувствовал что-то такое, что принуждало меня к некоей слабости. Я был кровожаден, я был фанатиком, помешанным на повелевании целыми расами, кровь которых застилала мне глаза и приводила в какой-то неестественный восторг. Я ненавидел их, я ненавидел, казалось, весь людской род, даже тех, кого гнал отбирать у слабых, кого превозносил как этнос, чья уникальность была обозначена при сотворении этого мира высшими силами. Мне было все равно, лишь бы всеобщая бойня продолжалась и продолжалась, чтобы сон мой по ночам был крепок и сладок. Это были мои верные рабы, слишком простые и доступные для манипуляций в угоду мне.
Низшие формы.
Но даже всей своей лютой ненависти к этому никчемному мирозданию, где человек человеку волк я оставался таким же его рабом, как и все остальные. И даже во мне оказывалось нечто, что я мог бы назвать этими отголосками, пробившимися сквозь всю эту толщу моей злобы и ярости.
И я мог с уверенностью сказать, что в самых недрах меня еще дышала надежда.
Никто из верных мне людей, остающихся со мной только лишь из чистого страха, не мог разглядеть ее в моих глазах.
Надежду в моих глазах не смогла разглядеть даже родная мать, когда я расправлялся с ней в ее собственной спальне. Она лишь проклинала меня, истекавшая кровью от нескольких пулевых ранений, она называла меня монстром, Зверем из Преисподней, самим Антихристом, утратившим все людское, что могло быть во мне.
Никто не знал, что я разделался с ней своими руками. Никто не знал, что она вообще была убита, никто не знал о том месте, где я зарыл ее в землю. Никто не знал о том, что я чувствовал в тот момент, и даже я сам не мог ничего об этом сказать. Как будто не было меня во мне самом тогда.
Лишь одной из целого множества удалось увидеть надежду в моих глазах. Увидеть ясный и яркий блеск ее так, как если бы это было пламя от свечи в абсолютной тьме, подобное яркому солнцу.
Она была со мной практически до самого моего конца, она видела мою собственную смерть во имя произошедшего апофеоза глобального всеобщего истребления. Иви знала обо всем, что я старался скрыть как можно глубже, что было во мне, в самых дальних уголках меня. Больше того, Иви знала ту правду, о которой я всего лишь догадывался про себя, ложась в кровать, возле которой на прикроватном столике всегда стоял бокал, наполненный человеческой кровью. Иви наблюдала за тем, как я пил из него, осушал его содержимое до дна одним продолжительным неспешным глотком, чувствуя внутреннее облегчение, но под ее внимательным взглядом понимая, что оно не принадлежало мне.
Иви никогда не препятствовала мне в моих деяниях, никогда не задавала ненужных мне вопросов. Она просто была рядом, поддерживая во мне слабые лучики надежды, которые я не мог утратить в силу своей природной человеческого естества.
Всего раз я позволил ей говорить со мной на тему их, оставаясь с Иви наедине. Я позволил ей говорить со мной на тему их потому, что оставался внутри из плоти и крови, а не явился из Преисподней, созданный какими-то магическими заклинаниями злых сил, и под кожей у меня не было никакой пустоты или черноты адской бездны.
И она говорила со мной.
И я понимал каждое ее слово.
Я понимал ее так, как будто мы оба были на одной волне, и мы оба знали одно и то же.
Я понимал ее так, как если бы Иви явилась точно оттуда же, что и я с теми же самыми познаниями.
Иви говорила со мной о неизбежности, которую я, казалось, начинал сам  осознавать, чувствуя ее и прежде. Иви говорила со мной, безмолвно требуя от меня смирения перед тем, что было не в моих силах. И я знал, что она имела ввиду.
После этого разговора с ней я начал воспринимать каждое ее прикосновение ко мне как-то по-особому. С каждым прикосновением Иви как будто проникала внутрь меня, достигая тех едва живых отголосков надежды, что были во мне, принуждая меня к умиротворению и упокоению, которого я будто никогда не знал с того дня как явился на свет. Она читала мои воспоминания, всякий раз касаясь меня или требуя же к себе внимания, прижимаясь ко мне всем своим телом, окутывая меня теплом и лаской, которых я так хотел в эти мгновенья.
Так и должно было быть по отношению ко мне с ее стороны.
Так и должно было быть если не с ее стороны, то со стороны той, которая оказалась бы на ее месте.
Все потому, что я был последним. Я был вершиной, тем самым апофеозом, ожидаемым и свершившимся спустя бесконечно долгое время после начала всеобщей агрессии, задуманной, кажется, кем-то или чем-то свыше, до кого или до чего невозможно добраться при всем желании.
Все шло к тому, чтобы я явился на свет для последней волны этой животной жестокости, владевшей людской сущностью.
По нарастающей, день за днем, год за годом, век за веком, прерываясь лишь на совсем короткие паузы, во время которых истребляющие друг друга стороны только зализывали раны перед следующим рывком с намерением впиться друг другу прямо в горло. Подсчитать потери, восполнить свой генофонд, усовершенствовать свой боезапас, придумать новый повод для нападения. Рано или поздно, но даже в таком мерзком действе, как истребление разумными существами друг друга, должно было наступить какое-то окончание.
Так говорила мне Иви.
И я верил ей.
Когда она прикасалась ко мне, все будто исчезало, утрачивало всякий смысл, становилось таким ничтожным, таким отдаленным, что ей невозможно было не верить.
Потому что я понимал, что хотел, чтобы было именно так в эти мгновенья.
Иви убеждала меня в том, что после меня все в этом мире кардинально изменится, просто перевернется будто с ног на голову, но такой порядок вещей окажется единственно верным.
Иви убеждала меня в том, что этот мир находится в шаге от критического уровня боли и страданий, готовый просто взорваться, выбросив колоссальный уровень этой всеобщей усталости, пресытившись кровью и насилием. И только от меня зависело его будущее сейчас, практически неизбежное и необходимое. И ради этого однажды высшие силы позволили однажды моему отцу остаться в живых.
И чем больше она внушала мне мое предназначение, внутри которого сохранялась надежда, тем яснее я видел то будущее, которое ожидало этот мир после меня и пролитой мною крови.
И тем сильнее хотел я оказаться там, оставаясь внутри монохромного дрожания и трепетания существующей физической реальности.
И тогда воспоминания охватывали меня.
Я видел образ этого существа, присланного откуда-то из потустороннего мира в самый последний момент, чтобы не позволить моему отцу умереть. Я видел черную, просто чернейшую кровь, залившую его глаза, хорошо различимую и единственно понятную для восприятия среди всех прочих деталей этого удивительного гостя. Именно кровь была важна в тот миг.
Но было и нечто еще, что скрывалось будто бы за ней.
Было что-то такое, что было знакомо мне в Иви, когда я просто не мог оторвать взгляда от ее глаз и мы смотрели друг на друга, чувствуя невероятную по своей природе и могуществу силу, заставлявшую мое сердце биться сильнее, отчего все мое естество пребывало в состоянии окрыленности.
Когда я смотрел Иви в глаза и сжимал ее руки в своих руках, я чувствовал себя не рядом с ней.
И я понимал, что мое сознание возвращало меня в тот миг моей встречи с тем существом с крыльями, благодаря которому мой отец остался жив, чтобы дать мне шанс появиться на свет ради его спасения от беспрерывного людского взаимоуничтожения.
Я вдруг мог вспомнить, как мать моего отца, моя бабка, так же глядела в глаза своему мистическому спасителю. Я вдруг мог вспомнить, как нечто странное и непонятное происходило с ней в тот миг. Я вдруг мог вспомнить, как пульсировало мягкое сияние в глазах существа с крыльями, заставившее женщину застыть недвижимо, будто отдавшую свою душу, вследствие чего ее тело превратилось в статую из мяса и костей.
Я вдруг мог вспомнить то же самое сияние в ее собственных глазах.
Я вдруг мог вспомнить Сферу, мелькавшую в этом сиянии, отразившуюся в глазах моей бабки. И само это сияние больше походило на какое-то общение, послание, передаваемое  от одного к другому.
И я вдруг приходил к мысли, что, возможно, Иви была подобным тому мифическому созданию существом, которое явилось в этот мир по воле высших сил, недостижимых для убогого человечества. Даже не возможно, а наверняка.
Она была создана исключительно для меня, для этого ужасного зверя, утопавшего в чужой крови по уши.
Я вдруг приходил к мысли, что Иви знала обо мне все настолько, что мое собственноручное убийство родной матери не было для нее непостижимой тайной.
Но я вдруг приходил к мысли, что мне знакомы эти ее прикосновения, все до единого. Нет, они в корне отличались от прикосновений материнских рук, и тогда во мне все сильнее разгорались подозрения о том, что то были прикосновения моей бабки, державшей на руках своего сына: моего отца, и что эти прикосновения предназначались именно ему, от которых мен было так хорошо и приятно.
И Иви, кажется, делала все, чтобы я смотрел в ее глаза как можно чаще.
И в эти мгновенья она представала передо мной в подлинной своей красоте и женственности, которую невозможно было проигнорировать. Мне. Но никому другому на моем месте. Для меня в ней было прекрасно все.
Это была единственная моя ценность в этой жизни.
Ценнее даже того, что она хотела донести до меня, ценнее того, что ей удавалось до меня донести.
И все благодаря тому, что я видел в самой глубине ее глаз.
Подлинную Красоту и Совершенство. Самое начало и последние мгновенья самой Жизни, окружавшей меня, существующей рядом со мной, касавшейся меня, и заставлявшей мое сердце биться сильнее в упоении. Подлинные Высота и Дно бытия.
То, к чему я так стремился на самом деле, желая пролить как можно больше крови. Чтобы, в конечном счете, привести этот мир к этой невообразимой силе, эхо которой чувствовал все острее под влиянием моей любимой.
Да, я любил Иви, казалось, больше всего того, что имело для меня значение. Я боялся потерять ее, я не знаю, что было бы со мной, если бы Иви однажды не стало.
И она знала о моих опасениях.
И она оставалась со мной.
Она должна была оставаться рядом со мной, ради меня она и была рядом.
Только лишь ради меня. Ради одного меня.
Она пришла в мою жизнь ради того, чтобы проводить меня по этой дороге, залитой кровью целых народов, и потом забрать меня из целых гор развалин и разрушений, что были учинены по моей воле по всему свету.
Она принимала мою смерть, когда я вынужден был выпить яд, загнанный, наконец, в угол моими противниками, уставшими от этого ужасного режима, понимавшими, что скорейшая смерть такого чудовища как я принесет долгожданный мир во всем мире и освободит угнетаемые моей армией и армиями моих союзников народы от полного вымирания. У меня набралось большое количество врагов, желавших не только победы надо мной на поле боя, но и моей физической смерти. Сразу несколько союзов было образовано в противовес моей империи зла и боли. Не раз и не два мне удалось избежать покушения на мою жизнь, в том числе, не без помощи моей милой Иви. Мои враги не скрывали искреннего сожаления за свои повторявшиеся неудачи моего устранения и прекращения боевых действий, покуда продолжало биться мое сердце, желавшее еще крови, чтобы, наконец, был достигнут необходимый предел всеобщих страданий и видимой усталости залитых кровью земли, морей и океанов, неба. Все было наполнено и пропитано кровью и запахом смерти насквозь, а черный дым пепелищ и разрушений стал ежеминутной обыденностью.
Я ждал своего судного дня.
Я чувствовал, как черно-белая кинопленка окружающей меня реальности только наращивала свой трепет, практически истончившаяся от жуткого глухого ритма, периодически прерываемого глухим биением. Я все сильнее чувствовал грандиозную силу, которая сама собой стремилась пробиться сквозь нее все настойчивее и яростнее. Я чувствовал, как надежда внутри меня лишь росла, требуя своего места, своей собственной реальности.
Я знал, что это Иви приготовила яд для меня.
Я знал, что она должна была это сделать.   
Я знал, когда именно она должна была сделать это.
Я знал, что она знала о том, что я ожидал от нее этого шага, как и о том, что она того же ожидала от меня самого.
Нет, Иви не переметнулась на сторону моих врагов, не предала меня во благо всеобщей победы над страшным демоном, однажды обретшим власть. Хотя, конечно, моя смерть обросла мифами и легендами о предательстве и ударе мерзкого кровавого упыря в спину со стороны своего ближайшего окружения, или о том же самоубийстве, когда я покончил с собой в страхе оказаться быть подвергнутым суду за свои преступления, там много самых разных вариантов.
Она сделала это по моей собственной просьбе, которую я так и не сумел выразить в словах.
Она сделала это потому, что глаза мои вдруг защипали от навернувшихся слез, когда невероятная сила, отголоски которой Иви наблюдала в них, оказывалась все сильнее, предупреждая о приближающихся в мироздании переменах, сулящих теплый солнечный свеч, запахи цветов, щебетание птиц, отчего сердце порхает в упоении, просто не могущее им сопротивляться. Я чувствовал это щипание все чаще по мере приближения логичного, не единожды повторяющегося финала. Ибо так и должно было произойти, и черное всегда заканчивается белым, а белое – черным.
Иви убивала мой страх умереть.
Иви хотела, чтобы я желал как можно скорее закончить эти темные времена мелких междоусобиц и локальных конфликтов одним гигантским всеобщим кровопролитием в качестве некоей жирной точки, ради которой пришел в этот мир.
В ее руках, ласкающих мое лицо, гладящих мои волосы, под ее теплым ласкающим дыханием и добрым взглядом, в котором не было ни капли ненависти к жестокому диктатору и кровопийце, погубившем миллионы, даже миллиарды ни в чем неповинных жизней, на прикроватном столике которого всегда стоял наполненный людской кровью бокал, непременно осушаемый мною одним долгим неспешным глотком, я практически не чувствовал никакой боли.
Никакой мучительной предсмертной агонии, пока я оставался в ее руках.
Это было похоже на погружение в дремоту с последующим глубоким и беспробудным сном.
Это было похоже на безмолвную колыбельную для младенца в руках убаюкивающей его матери.
Тогда я видел ее настоящую.
Тогда я видел эту женщину с младенцем на руках, которая споткнулась во время своего бегства и угодила прямо под обломки рухнувшей на нее стены, не убившие ее по моей воле.
-Я расстрелял свою маму, - пытался сказать я сквозь нараставшую во всем моем отравленном теле слабость.
-Я знаю, - ласково сказала Иви в ответ, - Я тебя простила, мой мальчик.
Она улыбалась мне в ответ, даже поцеловала несколько раз на прощанье.
Только тогда я услышал ее колыбельную, ее Подлинный голос, которым Иви пела мне негромко, укачивая меня в своих руках.
И под влиянием ее голоса я все сильнее погружался в сияние этого теплого солнечного света, недостижимого для дрожащего и трясущегося киношного монохрома.
Голос Иви постепенно тонул в нем, растворялся, становился его частью, но все же оставался самим собой, неподчиненный общей атмосфере страха и какой-то паники.
Я слышал голос колыбельной, переданный этой женщине самой Сферой.
Я слышал ее собственную колыбельную, отличную от любой из подобных песен матери в этом мироздании, пропахшем запахами пороха. Никогда и нигде я не смог бы услышать ничего подобного, будто сам принадлежавший этому примитивному миру, просто не способный услышать ТАКОЕ звучание.   
И Сфера передавала матери ту песнь, которую эта женщина ДОЛЖНА БЫЛА запомнить и передать в генах ее сына для своего внука.
Это была особая колыбельная, которая никак не смогла принадлежать этому миру, но которая должна была начать в нем другой мир, и смертная женщина, остававшаяся частью вновь и вновь повторявшегося ужаса войны, просто не знала таких слов, которые я слышал из ее уст в свой смертный час.
Подняв женщину с ребенком на ноги и образовав незримый для нас щит, через который не мог пробиться ни один снаряд, ни одна пуля, ни один обломок, я сжимал ее в руках все то время, пока Сфера владела ей, наделяя женщину необходимыми знаниями о ее собственном мире, демонстрируя ей всю историю его существования.
Лишь в какой-то момент после этого глаза ее, наполненные сиянием Сферы, будто распахнулись.
Женщина дернулась, вырвавшись из цепких рук некоего Морфея или какого-то гипнотизера со всеми его фантазиями и иллюзиями.
Это я позволил ей броситься наутек, слегка лишь ослабив хватку собственных крыльев. Она получила то, что должна была получить через меня от самой Сферы, и ей не следовало медлить с бегством.
Тем не менее, защитный купол, образованный мной, сопровождал ее в ее побеге прочь, и не должен был иссякнуть раньше, чем того хотел я, чем того хотела Сфера.
Женщина побежала прочь и практически не оглядывалась.
В этот миг она слишком напоминала зверя, освобожденного человеком из ловушки, гонимого прочь от новой опасности. И это было вполне нормально для нее.   
Она была защищена лучше любой крепости, созданной людским сознанием.
И мне совершенно не нужна была ее благодарность.
Я просто сделал свою работу, и мне больше нечего было делать здесь.
Death
Это освобождение. Это ВСЕГДА освобождение – неизбежное для всех и каждого, обремененного строжайшими ограничениями, приближающееся с самого начала существования.
Освобождение от речи.
Освобождение от взгляда.
Освобождение от слуха.
Освобождение осязания и обоняния.
Оно слышно в мозгу, в самой глубине твоего естества, с самого первого твоего вдоха в том мире, откуда тебя достают из утробы матери. Оно невероятно мерзко и противно на слух, но вместе с тем откровенно с тобой как никто и ничто другое, даже материнское сердце. Оно слишком напоминает скрип колес каталки в больнице или инвалидного кресла, в котором немощное тело чувствует себя более-менее отдохнувшим. Оно откровенно с тобой настолько, что ты проникаешься той непостижимой для понимания его возможностью, осознав которую, ты чувствуешь прилив практически божественной силы.
Освобождение всегда ожидаемо. Всегда. Каждый миг существования тебя в этой жизни.
Ты можешь ненавидеть этот неизбежный миг, ты можешь бояться его и посвятить всю свою жизнь возможностям отсрочить его (и полностью покончить с ним тебе не удастся). Ты можешь пролить целое море слез, оплакивая тех, кто достиг, наконец, этого момента в невозможности вернуть их в их неволю, или наоборот, радоваться их полному освобождению, их преобразованию в пылающее солнце, сияющую луну, огонь, очищающий ветер и стороны света. Ты можешь гордиться ими в своем ожидании пройти те же самые метаморфозы.
Освобождение – единственное, что имеет ценность в твоей жизни.
Я был и солнцем, и луной, и огнем, и ветром, и сторонами света. Я просто был ими, наблюдая и чувствуя их силу всю свою жизнь, со временем просто напитываясь ими, предложенными Сферой в качестве напоминания о ней, о сохранении моей с ней связи.
Всю свою жизнь я наблюдал это людское бессилие перед ними, просто существуя, рожденный в естественных условиях окружающего меня бытия. Но хотя все было просто и не вызывало никаких вопросов, я всегда знал о том, что моя связь со Сферой оставалась некоторым превосходством над окружающей меня реальностью, которое сопровождало меня и должно было сопровождать до конца дней моего физического тела. Нет, неправильная формулировка. Правильнее было бы заменить словосочетание «до конца дней» освобождением. Освобождением МЕНЯ от физического тела.
Не раз я слышал разглагольствования о ценности человеческого существования. Да, и долгое время я действительно думал о ценности моего пребывания в этом мире. Пока я не задался вопросом – что же такого ценного в нем на самом деле, и что значит ценность по меркам людского сознания?
Что такого я делал или уже совершил, оставаясь внутри своего тела, что заставляло бы меня испытывать чувство гордости или полного морального удовлетворения? И для кого?
Я делал только то, что требовала от меня Сфера.
Я делал то, за что мне платили.
Я был проводником.
Я был свидетелем освобождения людей, несчастных и жалких стариков, брошенных родственниками и предоставленных сами себе, навещаемыми ими лишь изредка, чтобы узнать, не подохли ли они, наконец, освободив дорогу к наследству.
Все это были совсем разные люди, со своим прошлым. И в прошлом каждого из этих людей неизменным оставалось одно – стремление к материальному благополучию, ради которого требовалось ломать свой собственный горб, задыхаясь рваться наверх, удавливаться, ломаться и физически, и морально, подсаживаться на таблетки, на антидепрессанты, хорошо еще, что не наркоту. Впрочем, чем отличались все эти пилюли от какого-нибудь «кокса», требующие все большего употребления для достижения облегчения? И не надо рассказывать мне об отсутствии привыкания. Дело не в нем.
Все как один старики, с которыми я проводил последние дни их жизни, подтирая за ними зады, подавая стакан воды или меняя памперсы, говорили со мной на тему освобождения, рассказывая мне при этом о своем бурном прошлом. Я знал, кого они наблюдали на моем месте.
И даже больше, я знал, кого наблюдали на моем месте те, кто нанимал меня провести остаток дней в уходе за своими пожилыми и мало кому нужными родственниками. Все они чувствовали мое собственное освобождение.
У меня никогда не было ни стандартного набора обычной людской стабильности: собственный дом, постоянная работа, приносящая постоянный доход, любимая семья, ни стремления к ней, сулящей, скорее, зависимость или еще хуже, привязанность.
Уже в детском возрасте я был свидетелем дедовских похорон. Возможно, именно этот траур, атмосфера горя, слезы печали, ощущение утраты части единого целого, представляющего семью, повлиял на мое неокрепшее детское существо. В тот момент от меня требовали какой-то серьезности, старательной блокировки естественных и неприкрытых эмоций удовольствия, требовали настроя на такую же тоску, которая откровенно меня не касалась. И не должна была касаться в силу моего недопонимания чего-то такого, что оставалось мне непонятным еще очень долгое время. Я не должен был в столь юном возрасте подвергаться этот тягостной мрачной атмосфере, схожей с ожиданием совсем скорой неизбежности конца всего мироздания.
Я не участвовал в похоронной процессии до самой кладбищенской могилы, оставаясь дома с подготовленным для поминок столом, где должны были собраться все родственники. Я просто не чувствовал той привязанности, которая охватила каждого из них к покойному тогда. Для меня покойный дед оставался чужим человеком. А теперь, когда его зарывали глубоко в землю, я вообще будто оставался далеко в стороне от всех этих событий.
Постепенно я начал понимать свое отношение к одним только новостям о чьей-то смерти среди родных и близких тех, кого я знал и с кем общался.
Постепенно я начал понимать свое отречение от прежнего привычного мне мира, странным образом все больше проникаясь мыслями о своей собственной неизбежности.
Впрочем, не совсем так. Просто не раз я видел сны, где умирали самые близкие мне люди. Умирали по естественным причинам, и я не мог помочь им, лишь оплакивая и стремясь задержать их уход, или же пытаясь пойти вслед за ними сквозь умопомрачительные расстояния и целые бесконечности пространств.
В своих снах я совершал невероятные скачки внутри Сферы, двигаясь на огромных скоростях вслед за молниеносностью событий, которые хотел либо предотвратить, либо самолично привести в исполнение. Я долго не понимал этого, оставаясь сторонним наблюдателем, участвующим в каких-то действах в качестве безвольного статиста.
Лишь однажды я имел честь общения с человеком, в самый первый раз назвавшем меня освобожденным. Вернее сказать, он дал мне немного другую характеристику, но смысл ее я почувствовал совершенно точно, отрицать который мне не было смысла.
Именно по его просьбе в скором времени я впервые в своей жизни я взял на себя роль сиделки у его отца на девятом десятке жизни, который просто ожидал своей смерти, проводя почти каждый свой день в кровати. Он был в абсолютном сознании, он ясно понимал происходящее вокруг него, он вел себя в моем присутствии совершенно свободно. Совершенно легко, как будто ожидая моего появления. А мне эта работа хоть и показалась непривычной, пусть мне и обещали оплату за каждый день моего пребывания рядом со стариком, но все же эта непривычность, и неприятие такого предложения вследствие непривычности, довольно быстро принесла немалое удовлетворение.
Впервые переступив порог дома с одиноким стариком в ожидании скорого его конца, я будто переступил порог своего собственного дома.
И так происходило со мной все следующие разы, куда бы я ни приходил с целью заработать денег подобным образом. Потому что подлинная цена моей такой работы оказывалась куда важнее любых финансов, и я понимал это, И ХОТЕЛ именно этого больше, чем купюр и монет.
-Знаешь «Брихадараньяка-упанишада»? – спросил меня дед, впервые увидев своего гостя, вставшего возле его кровати, - Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем. Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает…
-Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем, - на автомате подхватил я, практически не удивившись самому себе, - Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают…
-Когда разум освободился от смерти, он стал луной, - в унисон проговорили мы оба, - Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.
-Так вот как ты выглядишь на самом деле, - заключил старик с видимым облегчением, - И нет никакой косы.
-Все куда проще, - кивнул я, прекрасно его поняв, и не испытывая никакого дискомфорта.
-Расслабься, я уже не у себя дома, - выдохнул дед, - Ладно, сколько же мне осталось?
-Понятия не имею, - честно сказал я, - Я здесь не для того, чтобы объявить о том, что пора.
-Да знаю я, зачем ты здесь. Мои мудаки только и ждут этого момента. Всю жизнь, ****и, ждали, вырастил на свою голову, жопу рвал как не свою, все хотел заработать, чтобы у них все было. Вот видишь, сколько теперь приходиться дряни всякой глотать?
У изголовья его кровати на столике были и пластинки и пузырьки с таблетками. И сердечные, и от давления, и для мозгов. Рядом стояла небольшая пластиковая бутылка, в которой воды было всего четверть. Наполнял ее дед самостоятельно.
-Принеси воды, - попросил он сейчас, когда рядом с ним был кто-то еще, и старику представилась возможность полениться.
Тем более что сейчас рядом с ним был тот, кто пришел с вполне определенной целью, о которой старик все время думал последний период своей жизни, а теперь мог полноценно расслабиться, дождавшись, наконец, момента близкого освобождения от всех тягот своего старческого существования. И хоть лицо старика не выглядело болезненным, я отчетливо видел его усталость и стремление к долгожданному отдыху и покою. Вдали от опостылевшей беспомощности, требовавшей постоянного внимания со стороны близких деду людей.
После того, как я пришел в его дом, старика хватило всего на два дня.
Я был свидетелем его освобождения.
-Кажется, все, - выдохнул старик, еле двигая языком, - Ничего не вижу, ничего не могу слышать.
В другое время, при других обстоятельствах, оставаясь внутри кого-то иного, я бы, если не бежал в страхе, то наверняка бы просто оцепенел, не в силах что-либо сделать, завороженно наблюдая за этой агонией. Потому что это не как в кино, это совсем иное восприятие, совсем иные переживания, без обработки визуальными спецэффектами, нарисованными техникой. Все происходит прямо у тебя перед носом, прямо вот перед тобой, и стоит вытянуть руку, чтобы коснуться освобождающегося от физической плоти сознания, к которому просто привыкаешь.
И в данный момент я наблюдал это действо впервые в своей жизни. Впервые в своей физической жизни.
Но в том все и дело, что я был готов и только и ждал, чтобы застать этот момент, ради которого явился в этот дом. Потому что в этот момент я должен был находиться не где-нибудь в другой комнате подальше от этой безжалостной процедуры, а непосредственно рядом с физическим телом, отпускающим разумное сознание прочь. Я будто наблюдал очищение жесткого диска компьютера перед переустановкой операционной системы.
Мало того, что я просто находился рядом испускавшим дух стариком.
Кажется, я помогал ему.
Нет, я не касался его руками с намерением нанести его телу какие-то увечья, которые наверняка бы ускорили прекращение его слабеющей прямо у меня на глазах жизнедеятельности.
Я только лишь протянул руку к лицу старика, растопырив свои пальцы.
Я видел, как изо рта его к моим пальцам потянулись тонкие сияющие и дрожащие подобно огню нити. Я чувствовал их прикосновение, приятно обжигающее мою кожу, словно играющее или танцующее на ней, не желая, однако оставить следов ожогов.
 -Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем. Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет, прокомментировал я, будто заклинание или мантру читал.
Я видел мутную полупрозрачную дымку, струящуюся из ноздрей старика, так же тянущуюся к моим пальцам, чтобы коснуться их, не причиняя им никакого вреда.
-Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает.
Я видел, как из-под опущенных старческих век пролился чистый мягкий свет, догоняющий своих предшественников у моих пальцев.
 -Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает.
Я зрительно наблюдал и мог ощущать некую вибрацию, выползавшую из больших ушей деда, погружавшую меня в какое-то нестабильное состояние, при котором реальность вокруг меня будто бесконечно расширялась.
-Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают, - отражался отовсюду мой собственный голос. 
Я перевернул с растопыренными пальцами ладонь, внимательно рассматривая серебристый холодный свет, казалось, недвижимо замерший на своем месте.
-Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.
Я вновь и вновь повторял свою мантру, неотрывно наблюдая холодный серебристый свет у меня на ладони, пока он, наконец, не померк, обозначая окончание этой процедуры освобождения, после которой на кровати осталось бездыханное старческое тело.
Потом ко мне по телефону обратилась женщина с предложением «приглядеть» за наполовину ходячей старухой, брошенной на произвол судьбы сыном, который хирел и процветал где-то вдали от матери, постепенно утрачивающей чувство реальности в своем одиночестве. Опущу за ненадобностью все тонкости вроде, каким образом женщина вышла со мной на связь, откуда узнала обо мне. Это не столь уж и важно.
Гораздо важнее был тот факт, что старуха проживала в своем доме одна. И дом этот представлял немалый материальный интерес уже хотя бы для той же заказчицы, обратившейся ко мне с уже понятным для моего слушателя предложением. Наверняка она сумела подготовиться к тому, чтобы стать единственным владельцем дома после смерти бабки, которая по факту ей на хрен не нужна была. Заказчица опекала несчастную старуху, навещала, чтобы приготовить ей чего-то пожевать беззубыми деснами, переодеть в чистое и постирать вонючее от пота и прочих неприятных запахов.
И вроде бы что-то делалось.
Однако кровать старухи представляла собой пару связанных веревками толстых матрацев, уложенных на лист фанеры, удерживаемый несколькими кирпичами.
-Что же вы, гнилье двуногое, не можете человеку в окончании его жизни предоставить элементарную постель? – так и рвалось из меня, но так и не было озвучено вслух, однако в какой-то степени я даже рад был исполнить свою работу.
-Я заказала специальную кровать, - поспешила объявить заказчица лет пятидесяти на вид, и без того смущенная той силой непривязанности, что окружала гостя этого дома, - Завтра привезут.
Она старалась не смотреть на меня.
В отличие от старухи, встречавшей меня в одной лишь сорочке, и чей взгляд больших глаз так и не смог отвлечься от меня. В молодости она, несомненно, была достаточно привлекательной женщиной, и огонек жизни еще сиял в ее глазах. Я чувствовал его столь же чисто, что и скрип колес кресла каталки при взгляде на старое продавленное кресло рядом с кроватью, в которое старуха попросила меня пересадить ее со своего лежбища невнятным голосом. И пока она была в хватке моих рук, поддерживающих ее слабое тело, при котором бабушка с трудом, но все же перебирала ногами, я совершенно ясно чувствовал ее облегчение и какую-то покорность. Ей было хорошо в моих руках.
-Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем, - продекламировал я свою мантру, глядя старухе в глаза, - Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает. Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают. Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.
-Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем, - вторила старуха невнятно каждому моему слову, - Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает. Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают. Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет.
Ее так же хватило всего на пару дней, во время которых старуха хотела сидеть в кресле. Ей действительно привезли специальную кровать, совершенно новую, которую доставщики собрали на месте. Я понимал, что новая кровать старухе была уже ни к чему, последняя понимала то же самое, не желая покидать своего кресла, в котором чувствовала себя по-хозяйски и держала сухие старческие руки на подлокотниках.
Ей было совершенно комфортно и легко принять свое освобождение в своем кресле.
Развалившись в нем, она не думала даже о собственном сыне, который просто бросил ее на произвол судьбы.
Я находился прямо перед этой несчастной, сильно пожилой женщиной, в последние мгновенья ее жизни будто обретшей прежнюю природную красоту и очарование.
Я чувствовал последние мгновенья ее жизни.
Я чувствовал, как дряхлое и немощное тело ее будто раскрывалось подобно некоей скорлупе, выпуская на волю неподвластное времени и возрасту сознание, проливающееся из всех отверстий на голове. Я вновь и вновь читал свою мантру, протянув к дряхлому старушечьему телу руку с растопыренными пальцами, помогая сознанию передо мной обрести свободу и бесследно раствориться, более не принадлежащему этой реальности.
Я и сам в эти мгновенья будто выходил за ее пределы, становясь недосягаемым ни для кого и ни для чего, попытавшегося остановить как меня, так и весь процесс освобождения.
Но не всегда мои «клиенты» встречали его вот так легко и непринужденно.
Так и не должно было быть по факту.
Я наблюдал внезапную предсмертную агонию, застигающую кого-то из несчастных (и я говорю сейчас только о физических телах) в самый неожиданный момент, например, по пути из комнаты в кухню. Когда изможденное старостью и лекарствами тело вдруг замирало на одном месте на долю секунды, и просто опускалось на пол уже полностью бездыханным.
Но это вовсе не означало, что я не мог увидеть исход сознания из него, стремящегося в мою сторону, а потом исчезающего в физическом пространстве.
Я всегда зачитывал свою мантру в эти моменты. Ни разу не было такого, чтобы я забыл о ней или намеренно проигнорировал.
Я знал и о том, что меня ненавидели уже только за то, что я был, доступный для связи со мной и предложений, о которых не принято рассказывать публично.
Я прекрасно знаю о самых грязных людских секретах.
Я прекрасно знаю о том, что при всей ненависти ко мне от моих услуг никто и никогда не откажется.
Я знал о том, что я был единственным в своем роде в этом физическом мире, наделенный невероятным даром самой Сферой, о существовании которой ни разу ни перед кем даже не заикнулся. Впрочем, у меня и не спрашивали.
Время от времени я вынужден был задумываться о своем собственном освобождении, которое после моей вполне конкретной связи со Сферой  воспринималось мною именно как освобождение. Не потому что мне было неприятно само слово «смерть», которым я пользовался во время своей работы (но тогда иначе мне просто никак нельзя было). Хотя на самом деле, восприятие смерти в качестве освобождения от привязи к физическому бытию многое меняет в его восприятии осознании воздействия его на собственное самопонимание. Так действительно легче принимать тот факт, что твоя собственная жизнь в физическом теле внутри физической реальности не более чем фрагмент.
Впрочем, не забывая своей связи со Сферой, я знал это. И оттого для меня не возникало особой проблемы от понимания недолговечности моего собственного тела.    
До конца моих дней у меня (как у моего физического тела, представляющего собой живой биологический механизм, поддерживающий сохранение сознания в определенном месте в определенное время) так и не появилось никого из тех, кого бы я смог совершенно точно называть другом, учителем, надежным партнером или спутником жизни. Я всегда оставался принадлежащим лишь Сфере, где бы и когда бы я ни обрел тело и сохраняемое им мое сознание. До конца моих дней у меня так и появилось своего дома, места, которое я мог бы назвать надежным логовом, где можно расслабиться и наверняка уединиться на тот период времени, который бы устраивал одного меня.
Даже своих родителей (по чьей воле мое тело в определенной точке времени и пространства появилось на свет) я воспринимал как точно таких же проводников меня, открывших мне дорого для очередного этапа моего существования во имя Сферы.
Мне не стоило бояться этих процессов умирания моего тела, к которому я относился как к временному жилищу. По крайней мере, та мантра, которой я пользовался во время своей работы, подавляла мои собственные природные инстинкты к самосохранению.
Мое последнее пристанище в той физической реальности подошло для нее как нельзя лучше.
Я нашел место, где звучание мантры не иссякало, благодаря чему я мог неустанно наблюдать свои собственные чувства и разум, готовившиеся к неизбежному и единственному имеющему смысл во всей моей (да и не только моей) физической жизни действию.
Я нашел место, где Сфера оказывалась ко мне ближе всего во всем физическом мироздании, полностью подчиненном ее воле.
Я нашел место, где я мог бы переживать момент освобождения еще до его начала, как бы проходя его в своем сознании, как будто репетировал грядущие события.
Я мог обращаться в этом месте к собственным чувствам, которые на самом деле оставались бы со мной уже после освобождения, собранные воедино, принадлежащие мне по природе моего естества.
Я был огнем освободившейся от смерти речи.
Я был ветром освободившегося от смерти обоняния.
Я был солнцем освободившегося от смерти взгляда.
Я был сторонами света освободившегося от смерти слуха.
Я был луной освободившегося от смерти разума.
Я пылал и сиял, находясь где-то в самом Центре и представляя собой Источник для всего живого, что окружало бы меня, и что заставляло меня чувствовать его присутствие повсюду.
Я очищал, разливаясь по сторонам света и вдыхая чистоту окружающего меня пространства.
И пространство вокруг меня только ширилось и продолжалось по моей милости.
В моем последнем пристанище я был Творцом.
В моем последнем пристанище я был творцом, который принадлежал Сфере как единственный ее посланец.
Я всегда оставался ее единственным посланцем.
Сфера сделала меня практически неповторимым. И в том заключалась моя вечная сила, благодаря которой я знал о самом освобождении.
Ибо это после смерти нет и не может быть никакой жизни. Ибо только жизнь гарантирует продолжение самой себя.
В моем последнем пристанище под неустанное звучание я убеждался в этом каждое следующее мгновенье существования моего тела.
Я знаю, ты наверняка спросишь меня о том, только лишь со стариками я имел дело, сопровождая их освобождение. Отвечу честно, всего лишь раз меня позвали сделать это с молодым человеком, который в тот момент пребывал в коматозном состоянии, откуда путь в прежний физический мир ему был однозначно заказан.
То был молодой священник, угодивший в реанимацию после нападения на него каких-то малолетних дегенератов с оружием в руках. Парню переломали все кости, отметелили так, будто сам Дьявол в их обличье хотел расправиться с последним существующим служителем Бога во всем физическом мироздании. И ведь по факту расправился. И теперь все, что оставалось родным и близким парня – желать конца его мучений.
И когда я пришел и встал рядом с этим несчастным, чувствуя совсем близкий момент его освобождения, он был в состоянии полного бодрствования в ожидании меня. Нет, не само его тело, похожее на тряпичную куклу, совершенно неподвижную и полностью зависимую от чужих рук, но его сознание, наполнявшее одиночную палату, в которой бедолага находился, все еще привязанный к физической оболочке. Я видел его повсюду, хотя священнослужитель требовал моего внимания лишь к покалеченному своему телу, замотанному в бинты.
-Наконец-то ты здесь, - не смог сдержать своего облегчения молодой человек, едва я оказался рядом с ним, - Я уже устал ждать твоего появления, а, впрочем, думал, что ты вообще откажешься.
-Так это ты послал позвать меня? – догадался я.
-Я слышал о твоем существовании. Не спрашивай, откуда, все равно не отвечу.
-Чего ты хочешь?
-Того, ради чего тебя зовут и за что тебе платят. Освобождения, - без паузы уточнил он, - Как ты видишь, мне уже не выбраться. Но если они намерены заплатить тебе деньгами, я могу дать тебе то, что тебе обязательно пригодится в будущем в этом мире, который никогда не был твоим домом.
-Ты не можешь знать, что мне может пригодиться в этом мире, - улыбнулся я, чувствуя про себя, однако, явное сомнение.
-Отнюдь. Я могу дать тебе место. Место нужно всегда и всем.
Его заявление однозначно меня заинтриговало.
-И что же это за место?
-Место, где не будет никого, кто помешает твоему собственному освобождению. Даже такому вольному как ты, у которого нет ни семейных обязательств, ни ответственности перед будущим поколением, ни постоянной крыши над головой нужно надежное место.
Я уже думал над этим, понимая, что до конца дней в этом мире не смогу мотаться из одного угла в другой, и собственный дом будет необходим мне как воздух. Родительский дом меня не прельщал, по мере своего взросления я понимал, что это не мой дом. Мой дом был где-то по ту сторону, если вообще был, мог быть по соображениям Сферы. Именно мой, меня  подлинного, независимого от временных физических тел.
И я даже не представлял себе, каким должен был быть такой дом. Каким должен был быть тот дом, значение которого сводилось к упокоению и недоступности помехи перед моим собственным освобождением, о котором упомянул этот молодой человек.
Откуда он мог знать, что именно мне было нужно?
-И ты знаешь, где находится такое место?
-Мое место, - только сказал он.
-Да ладно, - сразу сообразил я, - Ты серьезно?
-Идеальнее места для ТЕБЯ просто не существует, - непреклонно настаивал он, - Когда придет твое время, ты поймешь, ты почувствуешь, что находишься там, где тебе следует быть.
-Я никогда не имел отношения к религии и всегда держался от нее как можно дальше.
-Не имеет значения, кому ТЫ служишь, Богу или каким-то иным силам, что наделили тебя даром провожать людей из одной жизни в другую. Место, которое тебе необходимо, в любом случае обладает подходящей энергией для твоего собственного освобождения. Там никто не отвлечет тебя от подготовки к выходу из тела. Там просто нет такой возможности отвлечения. Взываю тебя принять мое предложение… А теперь можешь читать свою молитву.
И я долго обдумывал его предложение после того, как сделал то, что должен был сделать.
У меня были все необходимые координаты того прихода, в котором человек служил батюшкой. Больше того, спустя некоторое время после моего посещения больницы, где я выполнил свою работу, со мной встретился его друг и коллега, такой же священнослужитель с тем же самым предложением.
Меня хотели видеть в стенах священного места, чтобы предложить мне примерить рясу.
И вот теперь, чувствуя близящееся освобождение, огражденный от всех отвлекающих факторов по ту сторону прихода, я имел практически все для того, чтобы пройти процедуру своего освобождения. Пусть мантра звучит.
-Когда речь освободилась от смерти, она стала огнем. Выйдя за пределы смерти, этот огонь сияет. Когда обоняние освободилось от смерти, оно стало ветром. Выйдя за пределы смерти, этот ветер очищает. Когда взгляд освободился от смерти, он стал солнцем. Выйдя за пределы смерти, это солнце пылает. Когда слух освободился от смерти, он стал сторонами света. Выйдя за пределы смерти, стороны света очищают. Когда разум освободился от смерти, он стал луной. Выйдя за пределы смерти, эта луна сияет…

Продолжение следует...