Неприличное приключение

В середине девяностых занесла меня нелёгкая на учёбу в славный, широко известный и местами даже всеми любимый город у моря — Тель-Авив.

Организаторы, видимо, хотели произвести впечатление, поэтому выбрали для двухдневного курса такую фешенебельную гостиницу, что там даже лифты были отделаны позолотой и зеркалами.
Позолота, правда, была фальшивой.

И главное — в первой линии от моря. То есть достаточно сделать шаг из лобби на балкон — и ты уже смотришь на волны, пляжные зонтики и молодые, загорелые тела в бикини, немедленно отвлекающие тебя от науки...

Но, как это обычно у нас бывает, один нюанс всё несколько... портил.
Нюанс, конечно, громко сказано — такая себе мелкая подлянка: занятия начинались рано утром, а заканчивались поздно вечером.
И — внимание, барабанная дробь — без проживания.

— Фигня какая! — прокомментировал этот безрадостный факт мой товарищ, доктор Лосев. — Зачем ехать ночевать домой, на Север, если всё равно вставать придётся через два часа? Опять тащиться через все пробки? Да ещё не факт, что приедем вовремя! Правильно, незачем! Лучше поспим в машине.

Он говорил это с таким вдохновением, словно предлагал не ночлег в своей "Субару", а уикенд в пятизвездочном спа.

А потом он многозначительно прищурился и добавил:
— Но перед этим…

Тон был такой, будто он собирался не спать в машине на парковке гостиницы, а провернуть крупную международную спецоперацию.

Доктор Лосев вообще выглядел значительно солиднее и старше меня. На его фоне я был минимум "молодой специалист", а максимум — пацан, который случайно забрёл на серьёзное мероприятие и всё ещё надеется, что его не спросят "мальчик, а ты тут с кем?".

Приехал Лосев в страну всего пару лет назад, с ивритом у него отношения были сложные — его организм сопротивлялся.

Поэтому он предложил честный, почти библейский бартер: он нас возит, а я перевожу лекции.

Так мы и договорились.

Но я не учёл один маленький, но крайне существенный факт…

Доктор находился в том возрасте, когда седина уверенно марширует по бороде, а черти активно начинают шевелиться в рёбрах.

Лосев, оказалось, хотел получить от этой поездки максимум удовольствий — причём не академических.

— Мне рассказывали, — начал он доверительно, когда мы ехали вдоль побережья, — что в Тель-Авиве первоклассные… бордели! Ты как… по этому поводу? — спросил он с заискивающей надеждой в глазах.

— Никак! — честно ответил я.
Во-первых, я был женат, во-вторых, платить за любовь мне казалось чем-то... предосудительным и порочным.

Да и не приходилось мне никогда покупать себе плотские удовольствия.
Они как-то находили меня сами и... бесплатно.

Лосев лишь саркастически хмыкнул. И, необоснованно заподозрив у меня экономические мотивы (типа, я отказываюсь не из морали, а потому что жадный), величественно изрёк — точно барин недалёкому денщику:
— Я угощаю!..

Я фыркнул в ответ.
Тоже мне, нашёлся престарелый спонсор-развратник…

Но расплачиваться ему пришлось по-другому — на учёбе.

Лекции шли одна за другой, подобно волнам цунами, которые не остановить даже силой убеждения.
 Я переводил с иврита на русский так быстро, что мне казалось: если ещё немного ускорюсь — начну выдавать дымящиеся искры. Коллеги косились недовольно, будто я не переводом занимался, а лично мешал им понимать материал.

На одном из особенно тяжёлых этапов доктора Лосева просто… вырубило.

Он откинулся на стул, голова повисла под углом, который даже знатоки йоги бы осудили, и…
Мощно, широко, уверенно захрапел.
Так, что окна гостиницы слегка завибрировали.
Коллектив радостно заржал.
Даже очередной лектор, человек строгий и дотошный, забулькал в микрофон, потеряв нить собственных мыслей…

Короче говоря, к концу первого лекционного дня на Лосева было жалко смотреть даже с расстояния вытянутой руки.

Он выглядел усталым, измученным и оглушённым —иврит вкупе с обильной информацией победили безоговорочно.

Внутри я злорадствовал.
У этого любителя платного секса уже явно не хватало сил на всяческие половые излишества.
Я тихо потирал руки, предвкушая спокойную ночь и, может быть, немного юмора на его счёт.

На большом перерыве я успел связаться со своим двоюродным братом, который проживал где-то в пределах Большого Тель-Авива, и уговорил его приютить двух страдальцев от науки.

Теперь мне оставалось только утешить доктора Лосева — морально, не физически:
— Ничего, не страшно, — сказал я, стараясь выглядеть одновременно мудро и весело. — Следующим разом пройдемся по… жрицам удовольствий. А пока нас ждут ужин, душ и нормальные постели с чистыми простынями!

Лосев слегка улыбнулся, точно я подарил ему путеводитель по раю для усталых академиков.
В общем, ночь обещала быть спокойной… и без всяких необузданных излишеств.

Но не тут-то было...
Стоило нам выйти на улицу, и у мерзавца внезапно открылось... второе дыхание.
Или третье, кто ж разберет...

Доктор приосанился, гордо задрал подбородок к небесам, будто собирался принять сигнал из космоса, откашлялся и торжественно объявил:
— Секундочку, мой юный друг! Я, кажется, воскрес для разврата!

Казалось, что его только что дефибриллятором ударили, но не по сердцу, а по либидо.

Я не сдержался и выдохнул:
— Твою мать…
Последнюю пару часов я мечтал исключительно о постели, душевой и, возможно, парочке лет тишины.

Сил на похождения по ночному мегаполису у меня не оставалось...

Но надо отдать доктору Лосеву должное.
Этот человек мог уговорить бедуинов купить у него песок из пустыни Негев.
С переплатой.
И с сертификатом подлинности.

А в моём случае он применил тактику сострадания — самую опасную из всех.

— Пойми, дорогой, — начал он проникновенно, словно исповедался. — Мы с женой неразлучны уже лет тридцать. Поженились ещё студентами! Я другой женщины даже ни разу пальцем не… трогал!

Он сделал паузу, наполненную трагизмом, будто рассказывал не о браке, а о тридцатилетнем заключении на Колыме.

— А тут такая возможность! — продолжал он, прижимая руку к груди. — Иди знай, будет ли у меня когда-нибудь такая…

Он очень натурально взрыднул, и даже выдавил из себя пару слезинок.
Ну что тут скажешь?

Сердце у меня было не каменное, и я не смог встать между доктором и его... несколько влажными мечтами о распутной свободе.

Правда, у меня хватило ума лимитировать его по времени.
— Хорошо,  — сказал я предельно строго, — но на всё про всё — ЧАС, не больше. Я дико устал и хочу есть! Если за один час наша экспедиция не увенчается успехом...

— Увенчается, еще как увенчается! — вскричал воспрянувший Лосев и аж подпрыгнул от жеребячего энтузиазма. — Побольше оптимизма, мой молодой друг!

 И наш эротический квест начался...

Стоял поздний вечер.
 Большинство магазинчиков на близлежащих улицах закрылись. Да и вообще народу было подозрительно мало — все синхронно куда-то делись — то ли на вечернюю молитву, то ли на массовый просмотр новостей.
Тель-Авив внезапно показался пустым… Что само по себе было удивительно и тревожно.
 
Доктор Лосев безостановочно вертел головой в поисках вожделенных райских кущей.
Но, как и ожидалось, вывесок с надписью "Совокупление со скидкой" не наблюдалось нигде.
Ни баннера "Акция 1+1", ни светящейся стрелки "Вход в плотские удовольствия — направо".
Абсолютно ничего.

Лосев медленно терял оптимизм.
А я — последние силы.

— Послушай, так дело не пойдет! — визгливо возопил он, глянув на часы. — У тебя есть иврит, а у меня нет! Спроси кого-нибудь!

От возмущения я автоматически перешёл на "ты", хотя раньше себе этого не позволял:
— И что именно я должен спрашивать?! — гаркнул я так, что спящие голуби взлетели. — Ты хочешь, чтобы я спрашивал у прохожих: "А где тут у вас трахаются за деньги?"?!

Лосев явно не понял моего сарказма.
— Да! Вот так и спрашивай! — радостно кивнул он, будто я предложил нечто гениальное. — У мужчин спрашивай — они поймут!

— А вот хрен тебе! — рявкнул я и сунул ему под нос классическую "фигу".

Доктор заныл так душераздирающе, что я чертыхнулся, плюнул на асфальт и подошел к какому-то мужику, пытавшемуся читать газету в свете уличного фонаря.
— Извини, друг... — начал я мямлить свой непродуманный текст. — Ты, случайно, не знаешь...  где мой товарищ... может познакомится...

Мой позор тянулся бесконечно.
Фразы не складывались, язык путался, а я внутренне молился, чтобы меня послали на хер — быстро, чётко, профессионально.

Но мужик оказался не промах.
Он посмотрел на Лосева — на его блуждающий взгляд, возбуждённую улыбку и кончик языка, с которого грозила упасть слюна — и всё понял лучше психиатра.

— А, так вы проституток ищете? — радостно уточнил он, словно речь шла о скидках в супермаркете.

Я почувствовал, как моя душа тихо подала заявление на развод с телом.

— Понимаешь, брат, — продолжил этот добрый самаритянин, — раньше тут их было полно. Но полиция устроила облавы, и теперь…
Он драматически поднял палец.
— Но вам повезло! — торжественно объявил он. — ЧИСТО СЛУЧАЙНО я знаю одно местечко неподалёку…

И наш неравнодушный праздношатающийся начал долго, нудно и с чувством собственного величия объяснять мне, где именно находится блад-хата.
Он говорил так подробно и увлечённо — прям не адрес объяснял, а пересказывал маршрут Моисея по пустыне.

Лосев тем временем переминался с ноги на ногу с такой скоростью, что, казалось, сейчас сам выкопает под собой яму. Глаза у него блестели, точно у ребёнка, который впервые увидел магазин с мороженым.

— Что он говорит?! Ну что он говорит?! — визжал Лосев, тряся меня за рукав. — Ну скажи же!

Мы с мужиком синхронно отмахивались от него, как от особо навязчивой мухи.

Мужик цокнул языком и философски заметил:
— Э-э, однако, вшпилило твоего старшего товарища.… Видать, сильно приспичило!
— Маньяк просто, — буркнул я, смирясь со своей судьбой проводника разврата.

Идти было недалеко — практически в соседнюю подворотню.
Я быстро нашёл нужный дом — угрюмый, серый, с подъездом, из которого веяло знакомой смесью старого хлама,  кошачьей мочи и безысходности.
Всё это трущобное великолепие освещал единственный тусклый фонарь.

Доктор за моей спиной уже почти подпрыгивал, как племенной жеребец на адреналине.

Нужно было подняться на последний, четвёртый этаж.
По мере нашего восхождения подъезд наполнялся ароматом жарящейся рыбы — резким, настойчивым и раздражающим.

Фоном к этой гастрономической атаке шли звуки грубого смеха, мужское бормотание и звон посуды. Я начал подозревать, что мы идём не к "жрицам любви", а на собрание профсоюза моряков.

На площадке второго этажа я заметил наклейку "Роллинг Стоунз" — знаменитые губы с высунутым языком.
— Верной дорогой идём, товарищи! — торжественно объявил Лосев.
Он нёсся впереди, уверенный, что сейчас откроет Врата Рая.
Но нет.
Дудки.

Дверь нужной квартиры была распахнута настежь, точь-в-точь кричала:
"Входи, но потом не жалуйся".

И зрелище, которое предстало перед нами… не обрадовало никого, кроме моей внутренней гадёнышской сущности, которая в этот момент потирала руки.

Внутри ходили какие-то обнажённые мужчины.
Ну, относительно обнажённые — из одежды на них были только шлёпанцы и семейные трусы с неожиданными узорами.
Они оживленно что-то обсуждали на румынском.

— Гастарбайтеры, — определил я сходу, как эксперт по дешёвому сюрреализму.

И тут перед нами продефилировала женщина предпенсионного возраста.
Она была наряжена… в кальсоны с начёсом.
И в мощнейший бюстгальтер — такой, что если ударить по нему ложкой, он наверняка звенел бы церковным колоколом.

Лосев сдувался на глазах, точно воздушный шарик, в который воткнули вилку.

— Ну что, коллега? — прошептал я ему злорадно. — Вы хотели приключений? Их есть у меня!
Оргазм не гарантирую, но по башке настучат знатно.

Лосев сглотнул.
Причём громко — человек, который понял, что секс с женой — это вовсе не рутина, а подарок судьбы.

...Уже оказавшись на улице, я взглянул на часы и, собрав всё своё сострадание в кулак, предложил капитуляцию:
— Сочувствую крушению Ваших мечтаний, дорогой друг, но может пора угомониться? Вам еще повезет... Но, видимо, не сегодня!

Доктор Лосев сокрушенно вздохнул и кивнул в знак согласия.

Однако по мере нашего возвращения он все равно зорко рассматривал окрестности и даже приставал с расспросами к редким прохожим.

Я, затая дыхание, замирал, ожидая воплей и избиений, но не тут-то было.

Все относились к бедолаге с пониманием, хлопали по плечу и давали советы.
Удивительно...

Ведь он обращался  к людям на своём фирменном, ломаном, изнасилованном иврите: "А эйфо леиздаен ани?" (А где потрахаться я?).
Это всё, что он осилил.

Выглядел при этом он настолько несчастным, что люди воспринимали его как гуманитарную катастрофу с глазами мокрого хомячка, нуждающуюся в поддержке.

Я, невзирая на его жалобный скулеж, неумолимо тащил Лосева к нашей парковке. Тот цеплялся за воздух, за стены, за надежду… но я был суров и непреклонен.

И вот, стоя на светофоре, практически рядом с нашей гостиницей, и случайно оглянувшись назад... я увидел неоновую вывеску на крыше здания.
В ночном небе над Тель-Авивом серебром светился обнаженный девичий силуэт и непонятная надпись "2000"...

— А что, доктор...  Аморалов, готовы ли вы выложить кровные две тысячи за акт? - спросил я страдальца.

Лосев замер.
Глаза его загорелись.
Внутри него, кажется, ожил маленький хор с бубнами.
Или… бубенцами.

Чертыхаясь, я поплелся за ним к входу.
Лосев, напротив, шагал вприпрыжку — подобно человеку, который уверен, что судьба, наконец, решила извиниться перед ним лично.

Внутри здания обнаружилась широкая лестница, ведущая на второй, он же последний, этаж. Вся она, по суровой моде 90-х, была покрыта пыльным, местами протертым, ковролином.
Лестничная площадка встречала нас единственной дверью — одинокой, как последняя надежда.
Рядом висела коробочка интеркома — видавшая виды и, возможно, немалое количество грешников.

В ответ на нажатие кнопки вызова из динамика раздался голос с характерным русским акцентом:
— Кен! Ма роцим?! ("Да! Чего хотите?!")

Я не дал Лосеву прямым текстом, в его стиле, объяснить чего он хочет.
— Клиенты! — сухо и веско сказал я.

Раздался зуммер, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель немедленно ринулся сгорающий от нетерпения Лосев.

Помещение внутри оказалось... гигантским и очень напоминало собой совковые кабаки середины 80-х.
Все стены были отделаны зеркалами — сразу создавалась иллюзия присутствия праздничной толпы.
Приглушенно светили лампы и плафоны, развешанные повсюду в количестве, которого бы хватило на три небольших сельских клуба.
А на полу присутствовал всё тот же вездесущий и непобедимый ковролин, правда, уже красновато-бордового оттенка, создающий некую атмосферу праздника. Словно "красная дорожка" на Каннском фестивале... для взрослых.

Почти сразу за входом, справа, стояла массивная трибуна из тёмного дерева, напомнившая мне, почему-то, кафедру истории КПСС. За ней, на высоком барном стуле, восседал... Разводящий.
Или, правильней сказать, Раздающий?

Это был щуплый, веснушчатый молодой человек в майке, джинсах, и с красной бейсболкой на голове, из-под которой волосяным взрывом торчали в стороны непокорные рыжие вихры.
Его обнаженные руки были сплошь покрыты цветными татуировками, такими же, как у японской якудзы.

— Русит? — спросил он с надеждой.

Лосев радостно осклабился. Он попал на своё поле.
— Ну так ёбтед! — эта ухмылка, по его задумке, должна была выдать его за своего.

Судя по всему, ему это удалось.
— Чем могу помочь, брат? — осведомился парень радушно улыбаясь.

— Я... это... мне бы...  девку... — залепетал Лосев внезапно пересохшими губами.

— Нет проблем, выбирай! — парень кивнул куда-то вглубь зала острым подбородком.

Только теперь я заметил там сидящих на плюшевом диване, за журнальным столиком, трех-четырех девушек.
Они оживленно переговаривались между собой, смеялись и явно косились в нашу сторону.

Лосев дал такой резкий старт, пробуксовав при разгоне, что, кажется, у него даже подошвы слегка задымились.

Разводящий удивленно привстал и даже уважительно присвистнул:
— Ого, как мужика приперло!

Я в ответ скривился.
Меня этот секс-марш-бросок изрядно вымотал.

— Иди, посмотри, может и тебе кто подойдёт… — предложил парень, моментально считав по моей кислой роже всю драму сегодняшних приключений.

И я пошёл.
Только из чистого научного интереса.
С сугубо исследовательским любопытством.
Раз уж занесла меня нелегкая... в этот притон шекелевого разврата.

При ближайшем рассмотрении девушки оказались... самыми обычными. Ничего такого вульгарного или вызывающего.

Я ожидал блеск порока… а увидел будничность, и даже слегка разочаровался.
Но вот взгляды…
Вот они были профессиональными.
Как бы объяснить?
Это были взгляды женщин, которые не раз видели мужчин моего типажа и прекрасно знали всю математику происходящего.
Оценивающе — равнодушные.
Прицельно — конвертирующие...

Лосев, между тем, свой выбор сделал.
Он, потирая ручонки и пуская слюни, время от времени теребил за коленку одну из девиц.
Та, в ответ, похохатывала басом и смотрела на него с материнской лаской.

— Кусичка моя! — интимно пришепетывал Лосев, — птичичка, незабудочка моя!

"Прям целый словесный набор профессионального любителя флоры и фауны" — подумал я про себя.

Доктор на секунду отвлекся на меня:
— Ты не останешься? — спросил он с надеждой.

Я отрицательно помахал головой.

— Смотри, долго ждать придется! — хвастливо заявил Лосев. — Может час, а может и больше...

— Думаю, минут за десять управитесь! — саркастически рассмеялся я в ответ. — Буду ждать на набережной. Спустишься по прямой — не промахнешься.
Лосев в ответ лишь фыркнул.

Я направился к выходу, но по дороге меня перехватил Распорядитель.
Он вздохнул так тяжело, словно я отказался не от девушки, а от последнего пирожка с картошкой в буфете.
— Чего так? — сокрушенно осведомился он голосом царского лакея. — Ни одна не приглянулась?

— Так ассортимент небогатый, — протянул я с видом искусствоведа, пришедшего в музей прикладного искусства по ошибке.

Он понимающе кивнул.
— Что поделаешь, вы попали на пересменку! Вечерняя смена еще не ушла, ночная — еще не пришла.

— Ого, — присвистнул я, — у вас тут как на стратегическом заводе: непрерывный цикл производства. Станок никогда не остывает!

— Да, своя специфика! — горделиво подтвердил он, будто речь шла о ракетостроении.
Потом прищурился и деловито уточнил: — Ну а вообще, какую бы вы девушку хотели?

И тут я понял: настал звёздный час.
Настало время… помечтать.
"Ну держись, сводня", — подумал я и выдал:
— Я бы хотел русскоговорящую эфиопку с высшим образованием.
Но такую, чтобы прям… УХ!… АХ!… ОГОНЬ! — одним словом.

Я ожидал, что он фыркнет, закатит глаза, перекрестится на всякий случай или вызовет санитаров.
Но нет.
Парень вдруг просиял.

 Видимо, я попросил то, что он сам всю жизнь мечтал продать.

— Есть одна такая! — воскликнул он. — Студентка Тель-Авивского университета! Сейчас проверю, если свободна.
А затем, с видом человека, которому вот-вот вручат премию "Работник года", торжественно произнёс:
— У нас отсюда не уходят неудовлетворенными!
Я аж оглянулся — не снимают ли рекламу?

Жестом ученика выпускного класса школы чародейства и волшебства, он вытащил мобильник "Нокиа", украдкой проверяя, произвело ли это на меня впечатление.
Не произвело.
У меня была такая же "гантеля" с выдвижной антенной — ею можно было отбиваться от уличных собак, а заодно ловить сигнал с орбитальных спутников.

Парень тяжело вздохнул и принялся вызванивать студентку.
А я призадумался.
Если такое "чудо природы" действительно существует... я, пожалуй, не выдержу и... грехопаду.
Ото всей души причем.

Но Фортуна, видимо, решила, что мой сегодняшний целибат — часть её плана по мировой гармонии.
Студентка болела.
Сильно.

— Эх, брат, и впрямь не судьба! — огорчился разводящий.

— Не страшно, другим разом! — утешил я его и с чувством внезапной легкой досады направился на выход.

Но спокойно уйти у меня, разумеется, не получилось.

Входная дверь распахнулась и на пороге возникла... Дива.

Это была высоченная, крупная деваха, больше смахивающая на кирасира Его Императорского Величества, чем на жрицу любви.
Ну, на жрицу она, может быть и тянула, особенно рядом с холодильником, но точно не любви...
Удлинённые красные ботфорты, короткая белая кожаная юбка, жилет из той же кожаной вселенной, красная майка, обтянутая так, что я узнал о строении её... организма больше, чем хотел.
Пшеничный шиньон, явно доставленный прямиком с Привоза контрабандой.
Очки "стрекоза".
Помада оттенка "пожарный гидрант в гламуре".
Короче, классика жанра!

И вот эта понурая Башня Вожделения, устало ссутулившись, двигалась ко мне навстречу...
Девочка пришла на смену.

Но стоило мне попасть в ее фокус — и с ней моментально произошли разительные перемены:
— походка изменилась до формата "легкое игривое дефиле";

— спина распрямилась, грудь поднялась до уровня "Гардемарины, вперед!";

— яркие губы раздвинулись в блистательной улыбке, а язык принялся призывно их облизывать, да так, что я густо покраснел...

— ХА-А-А-Й... — томно прошептала она.

— БА-А-А-Й! — я был неумолим и двинул на выход с решительностью "Титаника" при встрече с айсбергом.

Уже закрывая за собой дверь, я увидел всю оставляемую мной панораму целиком:
девицу-Башню, печально глядящую мне вслед;
разводящего, недоуменно пожимающего плечами;
Лосева, увлекаемого своей пассией в номера...

…На улице я глубоко вдохнул условно чистый воздух.
Прямо всей грудью — чтобы наверняка.
Ощущение было странное: лёгкость… свобода… и что я избежал какой-то кармической авантюры.
Прикупив в еще открытом ларьке бутылочку "Колы", я зашагал на набережную.
Там, усевшись на парапет пляжа, я с удовольствием закурил и отпил холодную газировку.
Над моей головой тихо светились звезды и луна, за спиной спокойно накатывало волны на берег Средиземное море, а передо мной по променаду гуляли праздношатающиеся...
Идиллия.
Покой.
Красота.
А не вся эта... половая суета!

Но у судьбы свое странное чувство юмора.
Извращенное, справедливости ради.

Мои испытания в этот вечер еще не были окончены...

Ко мне на роликовых коньках плавно подкатили  двое молодых парней.
Были они какие-то... странные.
Короткие шортики с бахромой, пестрые маечки...  Похожие на ученичков по аэробике у Джейн Фонды в 80-е.
Да и вообще — в них присутствовала избыточная слащавость.
Они уселись по краям от меня, и один из них, как бы невзначай, положил мне руку на коленку.
Аккуратно так. Нежно. Точно проверял, спелый ли персик.

— Ма нишма, хамуд? — спросил он томно, с таким интимным придыханием, будто собирался предложить мне руку, сердце и ипотеку.

И тут до меня дошло.

Мироздание решило меня наказать за мою выпендрежность.
Проще говоря:
раз я сегодня никого не трахнул…
трахнуть решили меня.

И тут на меня внезапно накатила такая… лютая, кипящая злость.
Ну какого, извините, хрена?!
Я устал, голоден, измотан...
Я хочу покоя!
А вместо этого у меня бесконечный секс-трип на чужом празднике жизни.
И тут ещё вот эти… роликовые ангелочки с намёками.
Не для них моя ягодка росла!
Меня прорвало.

Со знаменитым хрущевским воплем "Пидарасы!", я вскочил на ноги и со всей накопленной злостью заехал кулаком в сладенькую мордашку  любителя мужских коленок.
Того унесло назад, прямо в песок пляжа — красиво, мягко, точно в рекламе прыжков с шестом.
Второй предусмотрительно стартовал с места — и через секунду исчез в темноте.

Ко мне подскочил удивлённый невесть откуда взявшийся Лосев.
Как я и предсказывал — не прошло и десяти минут! И это еще с дорогой...
— Что случилось?! — взволнованно вопросил он.

— Ничего... — буркнул я, потирая кулак. — Ты тоже... пидарас!

Лосев ещё что-то лепетал, таращась то на меня, то на распластанного в песке роллера, но я махнул рукой:
— Пошли, ветеран любовного фронта… пока нас тут обоих не записали в основатели местного прайда.

Мы молча двинулись в сторону парковки гостиницы.

Лосев шагал маленькими шажками, виновато косясь на меня, прямо щенок, который только что стащил колбасу и не уверен, простят ли.

На набережной было тихо.
Море лениво шлёпало волной по кромке берега, фонари светили так мирно… будто весь этот вечер произошёл не со мной, а с кем-то в соседнем временном контуре.

И вот, когда мы уже почти дошли, Лосев кашлянул, поёжился и вдруг выдал:
— Слушай… а что это с тобой такое было? Прям … переклинило тебя.

— Это не меня переклинило, — вздохнул я. — Это жизнь решила напомнить, что слишком много прыгаю по чужим приключениям. И что если весь вечер ходишь вокруг секса… очень велика вероятность, что рано или поздно секс начнёт ходить вокруг тебя.

Лосев виновато кивнул.
Потом ещё раз.

А я остановился, посмотрел на него с философской печалью и сказал:
— И вообще, всё очень просто: если не хочешь неприятностей — не ищи приключений на свою пятую точку. Жизнь сама тебе их подгонит. С доставкой. Прямо в руки. И без сдачи.

Мы оба понимающе хмыкнули, и, с чувством полного морального выгорания и ночной мудрости, вошли в холл гостиницы.

Этот круг абсурда был завершён.

Ненадолго.

Vadim Kapelyan, 2025