Стакан для токайского

Глубокой ночью в двери плохой квартиры хорошего московского района провернулся ключ. Дверь отворилась. Худощавый человек, стоящий у истоков своего среднего возраста, переступил порог. На него тут же пахнул запах застарелого табака и холостой жизни. В ответ человек пахнул на квартиру своим запахом: свежего кубинского табака, сортовой высококачественной башки и токайского. Догоняя запах квартиры, до слуха человека донёсся звук забубённых, жильных, выгоревших под австралийским солнцем струн Кристофера Уильяма Стоункинга.
 
У человека алопеция и съёмный зубной протез. Его переносицу с северо-запада на юго-восток пересекает неровный шрам — верно, след турецкого ятагана. Он подающий кому-то надежды адвокат, но плохую квартиру в хорошем московском районе - нанимает. У него есть дочь, но он живет не с ней, а с тараканами.
 
Долго возится со шнурками. Моет руки. Переодевается в драное домашнее тряпьё и нетвердым шагом входит в кухню, альфа и омега своего быта и профессиональной деятельности. Здесь он не только зажаривает куриные зародыши, но и стряпает свои дела. Увидев в раковине снующего среди грязной посуды таракана, человек кидается к нему с заранее заготовленным на такой случай лоскутом туалетной бумаги и неожиданно ловко начинает втирать противника в поблекший цинк. По всему видно, что это не первая его жертва.
 
Покончив с тараканом, ищет сигарету. Вспоминает, что свой сигаретный заводик оставил в гостях, и вслух досадует. На столе, среди бурелома курительных трубок, находит единственную чистую. Закуривает.
 
Мелодия изменилась. Теперь Ступа хрипит про свой черный байк. Человек утомлен, но непреклонен: он подходит к компьютеру со следами завтрака на клавиатуре, создает отдельный текстовый файл и приступает к этим строкам.


Пятница непростой недели. Ближе к вечеру. Дом. За эту неделю я побывал в трех регионах страны и познакомился с девушкой на известном сайте знакомств. Она похожа на злую королеву из сказки про Белоснежку. Возможно, она станет чёрным ферзём на шахматной доске моей жизни, но мне это неведомо.

Я жил, я трудился, я устал. И лег на кровать, раздумывая о разнице между влажной уборкой и разливным в холодильнике. Чуть погодя я все же поднялся и подошел к холодильнику, а не к швабре. Выбирать посуду было из чего: пивная кружка от отца, бокал для разбавленного виски от друга, дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса. Без долгих колебаний выбор пал на Макдоналдс. Пара секунд, и надругательство над конституцией предприятия быстрого питания завершено — стакан шипит разливным, а не газировкой.

Пиво, чипсы, самокрутка. Это скромная, но достаточная награда за пот и кровь адвокатских будней. Снова в кровать.

«Надо просто подержать глаза закрытыми. Последний полноценный сон был неделю назад. Давно, слишком давно...»

Требовательный, повторяющийся звонок телефона. Требовательный, как трубы Судного Дня. И повторяющийся, повторяющийся, повторяющийся... Насилу открываю глаза и вижу: это Шинкарь, одноклассник.

- П-привет, удобно говорить?

Шинкарь пришепётывает и  слегка заикается, его речь змеится и скачет.

- Здорово! Давно не связывались, конечно!

- Что делаешьшь? Я тут неподалёку буду…

Пригласил. «Просто подержать глаза закрытыми».

Пара глотков разливного. Уже за кухонным столом. Затем новый звонок. Это кузен. Но правильнее - брат. Проезжал мимо и решил заглянуть. 

Обнялись. Предложил на выбор свои новые носки или резиновые сапоги - в квартире нечисто; зато есть разливное. Чтобы не возиться в моей грязи, решили дойти до ближайшего кабака на японский манер и закусить.

Думаю: «Только пиво налил, жалко оставлять - простынет. А залпом не хочется…» Говорю: «Подожди, только стаканчик с собой захвачу».

Я беру с собой из дома наполненный разливным дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса и сигаретный заводик.

Дорогой обмениваемся новостями, мы давно не виделись. Брат тоже познакомился с девушкой на известном сайте. Хвастаемся. Мой, теперь уже походный стакан, пустеет сообразно пройденному расстоянию за взятую единицу времени. Вот он пуст.

- Да разъеби ты его уже об асфальт! – говорит брат.

- Это неприлично и затаскано. Тем более любой стакан, даже бумажный, может представлять повышенную общественную опасность. Это я тебе как адвокат говорю.

Расположились на веранде. Летний ветерок приятно свежит. Брат — с безалкогольным компотом (он за рулем), я — с бокалом пива. Стали поджидать еду и Шинкаря, который был уже где-то рядом. Брат рассказывает о женщинах и машинах. Я слушаю и параллельно раскладываю на меню свой заводик. Немного погодя начинаю лепить сигареты: вот гильза пуста, а вот в ней табак — полезно для мелкой моторики. Хоть и не смотрю, а вижу, что брат весь истощился, выдрочился — сил нет. И не оттого что много и хорошо работал, а оттого что не то делал. Да он и сам знает.

Подходит Шинкарь. Знакомлю его с братом. Рассаживаемся. Общий разговор завязывается быстро и легко. Шинкарь мерцает очками и носит белые одежды, он ненавязчив и комфортен, словно гигиенический тампон из рекламы. Брат немногословен, но внимателен. Я - слегка захмелел.

Говорили о разном: Шинкарь рассказывал о своей верёвочной гимнастике — я проводил аллюзии к подвешиванию за соски в БДСМ-практиках; Шинкарь говорил о Казантипе в Крыму — я вспоминал сарпинских островитян, доныне живущих без ментов и культовых построек; Шинкарь отдавал должное вкушённому в низовьях Волги дыму — брат сказал, что у него случайно оказалось. Словом, шел незамысловатый и легкий пятничный разговор трех пожилых молодых людей (трагическое воровство, sic). Из каждого рта шёл несвежий запашок жизненной опытности.   

Поневоле выдающий себя за японца средний азиат принес кушанья и саке. Я с интересом рассмотрел нечто похожее на солитёра, покоящегося на обветренных и, вполне вероятно, не впервые подаваемых кубиках слипшегося риса, а затем вместе со своими визави приступил к трапезе — у меня непробиваемый желудок.

Кончив ужин, мы вышли покурить. Шинкарь извлёк из своих белых одежд новомодную электронную ****юлину, но после моего замечания, что «эта твоя штука — первый шаг к педерастии», взял продукцию сигаретного заводика. Хорошо покурив, мы рассудили, что у меня нечисто, а у брата случайно оказалось; стало быть, к нему и направимся дальше.

Я расположился на заднем сиденье машины, Шинкарь сел спереди, и мы покатили. Конвульсивные нажатия на акселератор, рокот рядного шестицилиндрового дизеля, резкое маневрирование. «Да, брат, ты, и правда, совершенно выдрочился, нервы ни к чёрту», — подумал я.

- Что у тебя там сзади стучит?

- Это мой дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса в двери.

Рулит, молчит, рулит:

- Да убери ты его уже, нахуй, куда-нибудь! Не люблю, когда у меня что-то стучит и шоркается, ****ь!

- Ладно, нахуй так нахуй, - примирительно говорю я, и зажимаю стакан между ног, чувствуя, будто выполняю популярную дисциплину с карандашом по Арнольду Кегелю.

Очередной резкий манёвр, и моё тулово оказывается на соседнем сиденье, а дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса теряет последние капли влаги на моих штанах.

- Ты водишь как мудак! – кричу я брату.

- Ты не пристегнулся! Пристегнись, ****ь, уже ремнём! Пролил, пролил на сиденье?!

Едем дальше. Брат включает музыку. Какую-то несвойственную ему электронную дребедень. Шинкарь, словно негр в методистской церкви, воздевает руки к потолку, двигает плечами и начинает подвывать. У меня же эта дрянь мутирует в яркий визуальный образ: я вижу огромный, вращающийся и светящийся разноцветными огоньками страпон в потолке, под которым водят свои хороводы стайки гибких содомитов.   

Еще полчаса мук, и мы оказываемся в одном из покойных дворов на Старой Басманной. Бросаем машину и идём за припасами. В продуктовом берём немного фруктов, воды и кубинские сигары. В виннике завязывается дискуссия. Шинкарь за красное полупролетарское, брат настаивает на белом сухогвардейском. Спорят. Мой путь проходит стороной от их пререканий к доселе неизведанному: я предвкушаю десертную сладость золотого токайского. В итоге из модного eco-friendly винника мы выходим с тремя разномастными бутылками и кое-какой сопутствующей снедью.

Разгорячённый саке, я хочу взять своё токайское прямо сейчас, прямо под этим вот фонарным столбом. «Дозо, дозо!» - кричит на изуродованном японском мой похотливый мозг, а рука выхватывает из биоразлагаемого, как и я, пакета нужную бутылку.

«Да как ты её откупоривать-то будешь, дурак?» - говорит брат.

Голос брата — голос здравого смысла. Я унимаюсь, и мы идем дальше.

Преодолеваем последние складки городской местности и оказываемся у  брата в гостях. Тихо, просторно, уютно и, главное, чисто. Прозрачный воздух и мягкий свет. Решаем усесться на балконе, чтобы вполне насладиться вечерней свежестью и видом на покойный двор. Пока мои друзья хлопочут с припасами, я, пользуясь привилегиями первого захмелевшего, пристраиваюсь в одном из кресел. Закуриваю. Между тем на широком подоконнике появляются бокалы с белым сухогвардейским, оливки и, кажется, ещё что-то невзрачное. Как только все сели, брат первым делом берёт то самое невзрачное, начинает возиться с ним и что-то потрошить. Проделав эту работу, он демонстрирует махонький темно-зелёный и шероховатый на вид катышек.

«Ха, что за жалкого карлика ты достал!» - я смеюсь брату в лицо.

Он еще и глотка не выпил, он по-прежнему взвинчен. Сдерживая раздражение, он говорит, что это хорошая, крепкая штука. И так далее.

Шинкарь берёт катышек своей опытной рукой, наводит на него очки и вглядывается в его существо. Мгновение, и Шинкарь выносит оправдательный приговор: «Это с-сортовая высококачественная башьшька. И она в полной силе».

Брат делает глоток белого сухогвардейского и немного расслабляется, начинает смотреть на мой скепсис снисходительней. Я тому способствую, вставляя беспроигрышную адвокатскую штучку: «Я ничего не утверждаю, но и не опровергаю».

Шинкарь живо преобразил под нужды вечера подвернувшуюся под руку пластиковую бутылку. Разумеется, бутылка оказалась из-под «Эвиана» - мы же на Старой Басманной, а не абы где. Первый пошёл, второй пошёл, третий пошёл! Более шести полных лун я не вкушал его, и вот вновь знакомый дым ползёт по моему бронхиальному древу, проникая через его корни в лёгкие и далее - в кровь. Выдох. Сизое облачко улетает в окно, а на ум приходят строки из «Иллиады»: «Жизнь отлетела, и страшная тьма Эвхенора объяла».

Чувствую, как начинается восхождение: плавно, как ход ладьи по водной глади, и неотвратимо, как Страшный суд. Губы пересохли, но на помощь уже летит эскадрон белых сухогвардейцев.

- Да, вино недурное, - говорю я, - но не токайское. А я бы желал… токайского.

Мои капризы пропускают мимо ушей, ведь на повестке гастрономические достоинства темно-зелёного катышка. Шинкарь уходит в глубокую теорию, брат опирается на эмпирический опыт. Тьма вокруг нас плотнеет. И тут, в этой тьме, я вижу, что Шинкарь буквально светится. Мы с братом - словно серые мыши, а Шинкарь светел. Я делюсь этим наблюдением, и на этот раз услышан. Шинкарь не удивлён моим словам. Со времен юности своей он увлечён эзотерикой, развивает духовные практики и подвешивается на верёвках. Он человек духовно ищущий. Брат тоже заметил преображение Шинкаря, но поначалу ничего не сказал, ибо он молчалив.

Силы белых сухогвардейцев иссякли, их ряды поредели. А значит, нам требуется подкрепление. Мы переходим на кухню к остаткам белого движения, обновляем бокалы. Среди прочего, я нахожу на столе ванночки с фруктами. Тыкаю щепкой в нечто жёлтое и сочащееся, кладу его в рот. Взрыв, мощнейший органолептический взрыв! Мой центр удовольствия поёт «Осанна, Осанна!» Достигнув чуть ли не экстатического наслаждения, я начинаю ожесточённо жестикулировать и обрушиваю свой бокал со стола, но закалённая в борьбе с тараканами рука по-прежнему тверда, а боковое зрение может соперничать с первыми из хамелеонов — успеваю схватить стакан на лету. Правда, не обходится без потерь: часть вина остаётся на одежде брата. Он не любит, когда нечисто, но на сей раз не раздражился; он смеётся и даже хвалит мою неловкую ловкость. Чуть подумав, он решает не менять платья, на что я саркастически замечаю: «Смотри, брат! Сегодня ты миришься с этим, а завтра уже засыпаешь в рубахе с пятном чужой блевотины на груди».

Чуть отдышавшись от приступа смеха, я начинаю объяснять свою неловкость неприятием белого сухогвардейского, ведь я желаю отнюдь не его, а нечто другое, нечто более… более токайское. Брат заводит занудный монолог про красное полупролетарское, но искушённый сердцеведец Шинкарь мягко останавливает его: «Дай, дай ему т-токайского, пусть выпьет своё токайское». Покоряясь, брат откупоривает заветную бутылку и берёт мой бокал… Но здесь происходит кульминационный момент вечера: из космических высот ноосферы меня поражает молния прозрения, я начинаю понимать суть всех вещей, мозаика мира складывается воедино, и я могу рассматривать её как с необозримой высоты, так и приближаясь к субатомному уровню. Озарение складывается в восторженное восклицание: «Налей мне токайского в мой стакан для токайского! Ты думаешь, что это? Ты думаешь, что это дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса? Нет! Я нарицаю его своим стаканом для токайского. Вглядись в его поверхность, и ты увидишь литеру. Тебе может показаться, что это разжиревшая от быстрых углеводов прописная латинская «M». Но ты заблуждаешься, это строчная рукописная кириллическая «т» - токайское!»

Взяв наполненный токайским стакан, я встал во главе высокого стола, как за церковную кафедру, и начал вещать своё откровение:

«Всё и вся связано между собой в этом мире, но мы не видим этих нитей, ибо слепы. Есть один ключ, одна-единственная мысль, объясняющая всё наше мироздание. Это тот самый философский камень, вечно ускользающий единорог, хлопок ладонью одной руки. Постигнув эту мысль, постигнешь всё вокруг: движение небесных тел, природу всего живого и сущего, саму бесконечность. Вам нужно обнажить эти нити? Извольте. А знаете ли вы, что такое гугол? Поисковая система, правда? Я тоже так думал до недавнего времени. А гугол есть высшее число, единица со ста нолями; это больше, чем количество атомов в нашей солнечной системе. Это число неприложимо, им нечего измерить. А когда множество становится неисчислимым, оно обращается в единицу. В это число вложили смысл бесконечно огромного, но состоящего лишь из единицы и ноля — из тех самых цифр, которые были положены в основу программирования, матери новой цифровой эпохи. И мы, сами того не замечая, постепенно все больше и больше оцифровываемся, а там, как знать, перейдём в пятое агрегатное состояние, растворимся в единицах и нолях. И не важно, единица ли ты или ноль. Единицы, ноли – суть палки и дырки; тычинки и пестики, инь и ян, вечное единство и борьба противоположностей, из которых и состоит жизнь. Может быть, еще пример? Вот. В Петербурге студент убивает старуху-процентщицу. Юрист Кони рассказывает об убийстве писателю Достоевскому, который вдохновляется и пишет своё «Преступление и наказание». Кинорежиссёр Хичкок читает Достоевского и снимает свою «Верёвку». Группа американских прогеров читает Достоевского, смотрит Верёвку и делает культовый «Postal 2», где игрок, видя в магазине невъебенную очередь за молоком, решает, стоять ли покорно, словно скотина, или же разогнать толпу, обоссав её гонорейным членом; решает, тварь ли он дрожащая или право имеет, бледная ли он тля или сверхчеловек. (Вот вам, кстати, и Ницше в тот же ряд). В итоге одна и та же мысль, один и тот же вопрос транслируется разными способами и разными людьми в разное время — убийцей, юристом, писателем, философом, режиссером и прогерами. Вам надо проще? Может быть, вам на ***х объяснить? Пожалуйста, можно и на хуях: один пишет «хуй» на заборе; другой видит, вдохновляется и пишет «забор» на хую. И все говорят, что это концептуально, что это искусство. Между двумя пишущими лежит пропасть: один почти австралопитек, а другой всю жизнь постигал природу искусства. Но именно простейший озарил сложнейшего, а значит, именно он и есть прототворец. Парадокс! Мы как муравьи, тянущие одну и ту же добычу с разных сторон в разных направлениях, но неизменно несущие её к муравейнику. Один соединяет кресало и кремень, другой учится из недр земных пить газы, третий изобретает пластмассу; и вот, все эти тысячи лет опыта объединяются в простую и ничего не стоящую в нашем мире одноразовую зажигалку, в то время как она бесценна, ведь в её пламени можно увидеть наших праотцов, сидящих у костра и видящих нас в его пламени. В этих-то нитях и прослеживается наше высшее предназначение. Оно в том, чтобы человек сделал то, чего до него никто прежде не делал. Только что на ваших глазах я нарёк дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса стаканом для токайского. Я сделал то, что до меня никто никогда не делал. В стакан для токайского можно наливать только токайское. Через меня дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса становится особым и единственным во вселенной — стаканом для токайского. Он становится свидетельством бесконечности развития, превращается из ноля в единицу. И рождая новое, не надо бояться сделать мир хуже – всё равно это кто-то сделает вместо нас. А теперь, когда вы предуготовлены, я скажу, скажу вам, что это за общая идея, где этот философский камень…»

Во рту пересохло. Исполненный намерения продолжать свою пространную лекцию, я пригубил токайского из своего стакана для токайского. «Осанна, Осанна!» - с утроенной силой заголосил гипоталамус. Золотой флёр заволок сознание, я не выдержал, не выдержал этого напряжения, и без сил свалился под стол.

Чуть полежав, я собрался с силами и кое-как поднялся.

- Так что там у тебя была за общая идея? – спросил брат с улыбкой.

- Идея?.. Покурить. Да, кажется, моя идея была в том, что нам надо ещё покурить.

Выговорив это, я поплёлся обратно на балкон, а друзья последовали за мной.

Мозговые игры продолжились, но подняться до прежних высот я был не в силах, а потому стал балагурить и рождать всякую чепуху.

Мы прикончили остатки катышка, а потом вросли в кресла. Одежды Шинкаря поблекли, но он безмятежно делал загадочные пассы руками. Потом не менее загадочно стал повествовать о знакомых своих знакомых — последователях какого-то тайного культа и носителях Знания. Мне на ум пришел культ Ктулху, но я не был в состоянии развить этот бред дальше. Брат же, как истинный сын Бауманки, продолжил рассуждать о цифрах и предложил новое большое число, которое назвал попросту — залупой. Тут же родилась поговорка: «Выпил на гугол — оплатил залупой». Шинкарь, продолжая высокий полёт, прочёл собственное стихотворение. Оно было по-детски наивное, стройное, как молодая берёзка, и исполненное глубокого смысла. Вдохновлённый братом, на его красоту я ответил собственной мерзостью и продекламировал: «Показав, что крайне глуп, скульптор высек семь залуп». И так далее. И так далее.

Потом брату пришла идея сменить игравшую фоном музыку на нечто куда более плотное. Это был рискованный шаг. Наши размякшие от анаши и вина мозги могли просто не выдержать. Но мы это всё же сделали, и из ночного мрака нам явился величественный и страшный призрак девяностых, демонический Граф Хортица. Ни на что не похожий, невероятно  туго переплетённый узел мыслей, образов и смыслов, перемежаемый звуками пакистанского диско и прочих музыкальных деликатесов, обрушился на наши бедные головы, беспощадный голос выгрызал остатки сознания. Нам оставалось только молчать и постигать. Пытаться постичь. Первым сломался Шинкарь. Сразу стало видно, что это не его. Он захотел куда-то дальше, в какой-то там хороший клуб. А я сказал, что поеду домой, как только вот эта сигара обратится в прах.

Так и вышло. Шинкарь поехал куда-то дальше, в какой-то там хороший клуб, а я со своим стаканом токайского забрался в такси. Стакан стал непомерно тяжёл, ведь кроме вина он вместил в себя все мысли и чувства минувшего, все надежды и чаяния на будущее. И, несмотря на всю огромность содержимого, стакан мог вместить ещё столько же, ведь он был заполнен лишь наполовину. Дорогой передо мной проносился спаянный из электричества и бетона калейдоскоп Садового кольца, а память воскрешала образы минувшей недели. Я увидел больное небо Коми с никогда не уходящим за горизонт солнцем, припомнил погоню за временем во Владимирской области и местных селекционных опарышей, купленных в подарок для бывшей, а затем вновь услышал многократно усиленный скоростью запах разогретых солнцем сосен, растущих на полудикой тверской земле. Незаметно для себя я задумался о веренице, казалось бы, случайных событий, составлявших мою жизнь до назначенного срока, из которых, как из пены морской, родился образ Чёрной Королевы, с которой я вступил в игру. Сильный, пленительный своей загадочностью образ, заполнивший мой несчастный дармовой акционный прозрачно-зелёный стакан из Макдоналдса до краёв.


Москва. Фили. 06.06.2021