Янка. Глава 11

Ухожена, надраена до блеска — так сказала бы ошарашенная Янка о своей подопечной. Янка думала увидеть жалкую, измождённую болью старуху с погасшими глазами, вонючую и сварливую (весьма странные, даже глупые мысли, ведь подобная картина никак не вязалась с Инессиным рассказом), но Маргарита Васильевна была румяна, причёсана, одета в красивую блузку с рюшами и, как позже выяснила Янка, просторную юбку; уныния на лице не показывала, благоухала какими-то сладкими духами и вид имела довольный и цветущий. Да и несмотря на то, что былой красотой больше не могла похвастаться, несмотря на то, что и ходить сама не могла и что положение её, больное и постельное, делало её заложницей любого ходячего, была бодра и весела.
   — Приятно познакомиться! Яна, верно?
   — Да. Здравствуйте. Мне тоже очень приятно, — неловко ответила Янка, почувствовав себя букашкой, которую с интересом рассматривает опытный энтомолог. Что она, мелкое насекомое, могла сделать? Только ждать вердикта (ценная она букашка или нет) и робко осматриваться.
   — Прекрасно! — с чувством сказала королева. — Что ж, Кларочка, иди уже, опоздаешь на работу, а мы с Яной начнём детальное знакомство с домом и обязанностями.
   — Я уже ей сказала, что надо съездить за...
   — Клара! — голос Маргариты Васильевны налился свинцом. — Беги, опоздаешь! Я сама со всем разберусь. Яна, помоги мне перебраться в кресло и поедем завтракать.
   Клара, фыркнув, испарилась, а Янка неловко, почему-то стесняясь себя самой, робко обхватила старуху за талию и с трудом перетащила её в инвалидное кресло. Марго охнула, и Янка тут же покраснела и растерялась.
   — Больно? Извините.
   — Ничего. Я же у тебя первая, — спокойно ответила Маргарита Васильевна и добавила:
   — Надеюсь, и последняя, и больше за такими развалинами тебе не придётся ходить. Поехали! Вон туда! К кофе и бутербродам! Ты наверняка не завтракала, а у меня припасён прекрасный кусочек сыра!
   Так начался ещё один судьбоносный день Янкиной жизни.
***
   — Самое главное в жизни человека — режим и ритм, — так утверждала Маргарита Васильевна, и, глядя на бодрость и энергичность больного, прикованного к кровати или инвалидному креслу человека, Янка была склонна верить этому высказыванию.
   Каждый час был у Маргариты Васильевны расписан и наполнен важными делами. Завтрак, обед, ужин, вечерний чай, работа над учебником, вязание, ученики, чтение, просмотр «Клуба путешественников» и художественных фильмов по новому, цветному телевизору, массаж, парикмахер и маникюрша, таинственные разговоры по телефону и не менее таинственные посетители, приносившие Маргарите свёртки, пакеты или же ценные новости. Жизнь обезноженной была наполнена событиями и смыслами так плотно, что Янка диву давалась и понимала, что её собственная, вроде бы набитая до отказа беготнёй и делами, на самом деле пуста и не интересна и что если бы Янке сейчас предложили обменяться с Маргаритой телами, она бы с радостью это сделала, лишь бы почувствовать эти жизненную наполненность и нужность, востребованность. Лукавила Янка, конечно же. Ничем бы она не менялась (да и вообще глупо об этом думать!), а вот научиться жить именно так, с пользой, ей бы очень хотелось. Что Янка понимала под этой пользой, она и сама не могла объяснить, просто чувствовала, что жизнь Маргариты Васильевны... есть, а вот дочь её, сварливая Клара, просто коптит небо своими мелочными претензиями и жалобами. «И чем она в корне отличается от папаши или мачехи?» — иногда думала Янка, глядя на Одуванчика. «Такое же скучное, предсказуемое существование, разве что трезвое. Вечно недовольна, вечно ходит с кислой физиономией, а по выходным сидит сиднем в своей комнате. Чем она там занимается? Телевизор смотрит? Читает? Пишет письма? Странно. У такой матери и такая дочь. Наверное если бы не я, не возможность придраться ко мне, ей бы было совсем скучно. Как можно так жить?»
   Иногда Янка даже жалела Клару, но это зыбкое чувство быстро исчезало, когда Одуванчик, к примеру, заводила мерзкую пластинку о том, что аппетит у Янки такой, что вся семья Ковалёвых скоро пойдёт по миру. Янка сначала смущалась, потом огрызалась, а после вообще перестала обращать внимание на мелкие, нудные придирки. Хочется Кларе, пусть бурчит. В конце концов, Янка не с ней работает, а с невероятной Маргаритой.
   «Теперь понятно, почему Инесса заталкивала меня в этот дом», — думала Янка, вытирая пыль с книжных полок, заставленных старыми книгами на французском языке. «Хочешь, не хочешь, мудростью напитаешься!» — посмеивалась Янка, а сама с нетерпением ждала вечера, когда Маргарита Васильевна, уже искупанная, обряженная в свежую ночную сорочку, будет читать вслух какой-нибудь длинный роман, наполненный описаниями и отступлениями. Делала она это не для Янки, для себя, говоря, что таким образом она поддерживает плавность и красоту речи. А Янкины уши просто оказываются в нужное время в нужном месте. «Кларочка не любит меня слушать», — вздыхала Маргарита и, тут же взбодрившись, говорила: «Сегодня начнём «Легенду об Уленшпигеле». Прекраснейший роман! Надеюсь, ты его не читала!» «Проще сказать, что я читала», — отвечала Янка и с нетерпением ждала, когда Марго наденет очки и начнёт. Голос у неё был прекрасный, яркий голос, такой никогда не забудешь. Он играл красками и интонациями, вёл за собой подобно дудочке Крысолова и сопротивляться ему не было никакой возможности. «Даже если бы Марго была страшна, она бы с лёгкостью влюбляла в себя одним лишь голосом», — думала Янка и пыталась подражать Маргарите. Пусть у неё, Янки, голосок пожиже и слабее, но ведь интонации она сможет повторить? И Янка начала тренироваться. Получалось на первых порах так себе. Язык не слушался, слова выговаривались отрывисто, резко, предложения выходили ломаными, неуклюжими, с неловкими паузами и меканьем, но Янка не сдавалась и, когда никто её не слышал, тихонько, стараясь говорить плавно и напевно, совсем как Маргарита, беседовала сама с собой, рассказывая, как проходят её дни и почему у неё уже нет никакого желания уходить с тяжёлой должности сиделки.
   — Моя жизнь мне очень нравится, хотя она трудна, и устаю я до чёртиков, да и жизнь эта мне сейчас не принадлежит. Всё это звучит странно, но так оно и есть, — тихонько говорила Янка, лёжа в ванной, наполненной расслабляюще тёплой водой, и внимательно рассматривая красивую бутылочку с шампунем. — Я полностью завишу от распорядка дня Маргариты Васильевны. И, повторю, как это ни странно, мне это нравится. Наверное человеку свойственно любить ту рутину, в которой нет места сомнениям и вольностям. Правильную рутину. Так утверждает Маргарита. Скорее всего она права, она бабка очень умная, не то что я или её дочурка! И... Что я хотела сказать? Да, мне нравится моя жизнь. Я встаю в семь утра (а часто и ночью Маргарита меня будит, если ей что-то нужно), помогаю Марго с утренними процедурами и везу её на кухню, где она сама варит крепкий кофе и тоненько нарезает сыр для бутербродов. Она получает от этого действа какое-то детское, смешное, наивное наслаждение! Я нарезаю хлеб, а Маргарита намазывает его маслом (маслёнка у неё чудная, привезённая из Франции, что-то вроде рюмки, в которую вмазано масло, а сама рюмка перевёрнутой стоит в стакане с водой, Марго рассказывала, так раньше, до холодильников, сохраняли масло свежим; невероятная вещица, мне страшно хочется иметь такую маслёнку). Так вот, она намазывает хлеб тоненьким слоем, а потом торжественно, красиво укладывает на масло сыр, ветчину или колбасу и веточку петрушки. Любуется творением рук своих, говоря, что красивая еда усваивается лучше, потом медленно пьёт кофе и также медленно ест (пока она справляется со своим бутербродом, я уже проглатываю парочку и бегу застилать постель, чтобы не сталкиваться с самого утра с Одуванчиком и не становиться объектом её придирок). Маргарита же наслаждается своим кофе долго, может и час в кухне просидеть, просматривая газеты и давая наставления дурной Кларе, которая с утра всегда не в духе. Затем я мою посуду, а Маргарита работает над учебником. Дальше...
   Дальше Янка никогда не успевала рассказывать, в тёплой воде ей становилось сонно-сонно, и она, понимая, что сейчас заснёт, быстро вылезала из ванной и шла спать, чтобы утром проснуться, пересадить Маргариту в кресло и... жить очередной день.
   Дни проносились быстро, ёмко. Спроси кто Янку, какое сегодня число, не ответила бы. Она жила Маргаритиным расписанием и отмеряла дни визитами врачей, массажистки, маникюрши, парикмахерши и, конечно же, прилежных учеников, коих у Маргариты была чёртова дюжина.
   Сначала Янка просто провожала их к Маргарите в кабинет и шла заниматься разными делами, но немного позже, когда Маргарита Васильевна попросила Янку начать печатать свой учебник «La Petite Souris. Французский для малышей», ситуация изменилась. И вот как:
   — Смотри, Яна. Вот две машинки. Одна с кириллицей, другая с латиницей. Как будешь работать, слушай внимательно: напечатаешь, к примеру, задание на русском, потом переставишь лист во вторую машинку и напечатаешь само упражнение. Или же можешь сначала напечатать всё на русском, оставляя необходимое место для текста на французском. Но так, мне кажется, будет сложнее.
   Янка тупо смотрела на две пишущие машинки, на рукопись в руках у Маргариты и покрывалась холодным потом.
   — Я не смогу. Это же как точно нужно всё рассчитать! И французский я не учила!
   — Во-первых, точность не особо нужна, это лишь черновик, я его ещё буду править, весь исчеркаю, а во-вторых, сможешь деточка!
   Маргарита вручила Янке растрёпанную кипу бумаги и сказала приступать.
   — Ко мне сейчас один знакомый должен прийти, я с ним немножко посекретничаю. Ты его впусти и печатай себе внимательно. Что непонятно, потом спросишь, меня не беспокой. Помни: мы никуда не торопимся, а к идеалу всего лишь стремимся, — ласково приказала Маргарита Васильевна и велела отвезти её в столовую.
   Янка послушно дождалась того самого знакомого (пожилой импозантный мужчина, благоухающий так соблазнительно, что хотелось прижаться к его пиджаку носом и втянуть в себя весь умопомрачительный аромат), проводила его к Маргарите и села за работу.
   С текстом на русском никаких проблем не возникло. Это сразу ясно было. А вот с французским.
   — Что это за закорючка? А это что за буква? — терзалась Янка. — А или е? Или как они там произносятся? И спросить нельзя, отругает!
   В Янке вдруг очнулся профессионал, не желавший, чтобы его тыкали физиономией в глупые ошибки. Профессионал раскинул мозгами, нашёл на книжной полке франко-русский словарь (тут же выяснилось, что La Petite Souris — это маленький мышонок, забирающий выпавшие детские зубки; интересно, за каким лешим они ему сдались?), и дело пошло быстрее и бодрее, но уже после нескольких страниц Янка устала так же сильно, как и тогда, когда в первый раз села за Инессину машинку.
   — И зачем в мире столько языков? Одного было бы вполне достаточно! — сказала Янка толстому словарю и решила отдохнуть, то есть перестелить постель Маргариты.
***
   «Как же интересно всё в мире происходит! Как всё тонко завязано или связано, что узор, выползающий из ловких рук Маргариты Васильевны!» — так думала Янка на следующий день, когда, как по волшебству, во время глажки белья (Маргарита обожала свежее постельное бельё, требовала менять его каждые пять дней, но прачечной брезговала, говоря, что умные люди придумали стиральную машинку не для того, чтобы их простыни и пододеяльники стирались в негигиеничной куче чужого белья, а уж погладить выстиранное труда не составит; именно поэтому глажки у Янки всегда было предостаточно) Маргарита занималась с самыми маленькими своими учениками, оттачивая на них методические приёмы и упражнения из своего учебника. Комнатка, в которой стояла гладильная доска, располагалась рядом с кабинетом, в котором величественная, строгая и очень чуткая Маргарита проводила свои занятия. Поэтому Янка тихонько приоткрыла дверь в кабинет и увлечённо (не забывая исправно водить утюгом по льняным простыням) слушала, как произносятся все те непонятные слова чужого языка, которые она накануне старательно печатала, с трудом находя нужные клавиши на непривычной клавиатуре. «Если услышать, как эти слова произносятся, да ещё и запомнить, как их перевести, печатать будет намного легче и интереснее», — подумала Янка и вслушивалась в каждое слово, сказанное Маргаритой, а потом тихонько, чтобы её никто не услышал, старательно повторяла фразы и предложения вместе с шаловливыми учениками.
   Так и началось тайное Янкино учение. Теперь она старалась подгадывать глажку так, чтобы «присутствовать» на всех занятиях, но быстро поняла: бойкий картавый стрёкот готовящихся к поступлению в институт, ей не понятен, хотя и приятен для слуха. А вот уроки с мелкотой или детьми чуть постарше (как уже было сказано, учеников у Маргариты было достаточно и все разного возраста) вносили в Янкину голову чёткое, упорядоченное знание, приносившее ей почему-то огромное удовольствие и даже удовлетворение. Это было странное, новое чувство, иногда оно Янку даже пугало. Как можно радоваться тому, что правильно ответил на вопрос (пусть учитель тебя и не слышал)? Или почему она так гордится собой, когда усердно выполняет упражнения вместе с семилетней мелкотой? Разве такое возможно? Раньше такое бывало лишь тогда, когда Янка читала о Джотто или разглядывала альбом с его картинами. Но то другое, то понятное удовольствие, а как объяснить радость от учёбы? Янка знала, что есть чудаки, обожающие учиться, но никогда не думала, что станет одной из них.
   Медленно, трудно, но верно Янка продвигалась в учении. Зачем оно ей было нужно? Она не знала, но радость охватывала её, когда она запоминала новые слова и, запинаясь, могла сказать по-французски, что сегодня прекрасный, солнечный день, и она очень счастлива! А уж когда Янка услышала ту самую, понравившуюся ей песню о «шанзелизе» (Янка уже знала, что поётся в ней о Елисейских полях, Маргарита сказала) и вдруг поняла несколько слов: «под дождём, под солнцем, в полдень или полночь», она замерла, ошеломлённая, не верящая в то, что она, глупая и несчастливая Янка, может сказать, о чём поёт этот удивительный Джо Дассен. «Вот бы найти текст этой песни и узнать, что же там происходило под дождём или солнцем», — подумалось Янке, и всего лишь через пару месяцев это её желание сбылось.
***
   Если бы кто-то попробовал описать обычный Янкин день, он бы подумал, что девчонка бьёт баклуши, даром ест хозяйский хлеб (Одуванчик не уставала это повторять) и получает за это целых сто рублей в месяц (Маргарита Васильевна строго выполняла договорённость с Инессой и тайком выдавала Янке хрустящий полтинник).
   — Подумаешь, маму она в ванную отвезла, подмыла, переодела! Подумаешь, постель перестелила, бельё погладила! А как в магазин сбегать, так она занята! Зато деньги любит, аж трясётся в день расчёта, нет, чтобы самой понять: много она получает, ох как много! Была бы благодарной, брала бы двадцать пять рублей, а не пятьдесят! Мы же её кормим тем же, что и сами едим! — Клара глупо попробовала пожаловаться на Янкину лень Инессе.
   — А могли бы отдельно варить? Как собаке? Из костей и очистков? — язвительно парировала Инесса и спросила:
   — Если так всё просто, зачем вам вообще сиделка, а? Сами бы справились! Подумаешь, утром маму в кресло бы перетащила и пусть себе барствует до конца твоих занятий. А в туалет захочет, так терпеть надо или в штаны ходить. А ты бы прибежала, быстренько всё простирнула бы, маму помыла бы, накормила, ублажила, бельё перегладила, полы протёрла, посуду сполоснула, мамин учебник напечатала. Делов-то! А, Клара? Зачем вам сиделка? Ну, ничего, потерпите немного! Юлечка наша во вкус размножения вошла, снова о декрете заговаривает. Вот Янка сюда вернётся, так вы хотя бы икорки всласть пожрёте, никто не увидит, никто не объест!
   Одуванчик задохнулась от негодования и ужаса, не зная, что делать: то ли отругать Инессу, обозвать её по-всякому и обидеться на грубые слова, то ли спросить, действительно ли дрянная Юлечка может уйти в ещё один декрет и таким косвенным образом бросив их с мамой на растерзание почасовых сиделок.
   — Ты, ты... Что ты говоришь такое? — наконец-то смогла вымолвить Одуванчик.
   — Говорю, что думаю. Девчонка у вас чуть ли не в рабстве. А ты кусок хлеба пожалела. Что ты сама по дому делаешь, а? Всё на Янку легло и на эту вашу, как её... кто вам есть готовит и на рынок бегает?
   — Неля, — буркнула Одуванчик, отчаянно жалея, что начала этот разговор.
   — Ну вот и давай разберёмся: Янка...
   — Заладила! Что ты её так нянчишь? Что ты к ней так прицепилась? Какая тебе корысть?
    — Ты первая разговор начала, — огрызнулась Инесса. — Радуйся, что у тебя мать мудрая, а то бы сидели обе по уши в...
   — Ну, в чём?
   — Не в розах, это точно! А Янку не обижай, девчонка не за деньги жилы рвёт, за совесть вкалывает на ваших галерах. Не обеднеете, небось в холодильнике запретную полку сделала?
   — Это она тебе насплетничала? — разозлилась Одуванчик.
   — Клара, ты предсказуема, как букварь. За буквой «а» всегда следует «б», а потом, как ты догадываешься, «в». Ты такая жадная, что я уверена: икру, осетрину и крабов ты держишь под замком. Неужели отдельный холодильник для деликатесов купила? — догадалась Инесса и расхохоталась. — И наверняка поставила его в своей спальне!
   — Мне надоело с тобой разговаривать! Хватит! — спесиво сказала Одуванчик, не желая признаваться в правильности Инессиной догадки.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко