2. Павел Суровой Пепел Трои

Дыхание чумы и голос моря

Прошло всего три луны с того дня, как Лаомедонт «указал богам их место». В Трое воцарилось странное, липкое спокойствие. Город жил, торговал, шумел рынками, но воздух в нем стал тяжелым, будто пропитанным влагой перед грозой, которая никак не может разразиться.

Лаомедонт праздновал. Он приказал устроить пир, длившийся семь дней, чтобы показать подданным: их царь — единственный смертный, который переиграл небожителей и остался в живых. Однако, когда вино в кубках забродило, а праздничные гирлянды начали вянуть на глазах, люди начали шептаться.

Первым пришел Аполлон. Не сам — его гнев.

Это началось на окраине, в квартале кожевенников. Сначала умерла собака, потом ребенок, потом целая семья. Чума не была похожа на обычную лихорадку. Кожа заболевших покрывалась странными пятнами, напоминающими по цвету вороново крыло, а из горла вырывался хрип, похожий на свист тетивы.

Лаомедонт заперся в своих покоях. Он приказал сжигать дома вместе с жильцами, выставлять оцепление из стражников, которые должны были убивать любого, кто пытается бежать из зараженных кварталов. Он строил крепость, чтобы защититься от врагов, но не понимал, что стены, возведенные богами, теперь стали для него западней. Стены удерживали город, не давая заразе вырваться наружу, но они же не выпускали и саму Смерть, которая бродила по улицам, собирая обильную жатву.

— Это не простая хворь, — сказал главный жрец, падая к ногам царя. Его лицо было бледным, а руки дрожали. — Это стрелы Аполлона. Он мстит. Мы должны вернуть золото, мы должны принести жертвы!

Лаомедонт ударил жреца золотым кубком.

— Никто не получит ничего! — взревел он. — Если я отступлю сейчас, я стану посмешищем для всех царей Греции. Я — Лаомедонт, покоритель судеб!

Но если Аполлон карал город изнутри, то Посейдон готовил свой удар снаружи.

Море, которое веками кормило Трою, изменило свой нрав. Вода отошла от берега на многие мили, обнажив гниющее дно, усеянное костями древних морских существ и остовами погибших кораблей. Рыбаки, вышедшие в море, возвращались с безумными глазами: они клялись, что видели, как само дно океана разверзлось, выпуская нечто, что не должно было видеть солнечного света.

И когда вода вернулась, она пришла не как привычный прилив, а как живая, бурлящая стена. Вместе с ней пришло Чудище.

Никто не мог точно описать его облик. Одни говорили, что это огромный змей с пастью, полной человеческих зубов. Другие утверждали, что это сгусток тьмы с тысячью глаз, источающих смрад разложения. Оно не нападало на стены сразу. Оно просто устроилось в бухте, перекрыв доступ к торговым путям. Корабли, везущие зерно и ткани, были раздавлены в щепки. Троя оказалась в кольце: изнутри — чума, снаружи — морской ужас.

Город начал голодать. Золото в казне Лаомедонта внезапно потеряло свою ценность. За мешок ячменя отдавали корону, за глоток чистой воды — жизнь наложницы. Царь смотрел на свои идеальные стены, которые теперь напоминали ему надгробие.

— Мой царь, — снова пришел советник, теперь уже совсем сгорбленный. — Народ требует искупления. Они говорят, что боги требуют кровь той, кто ближе всего к тебе. Кровь твоей крови.

Лаомедонт медленно повернулся к окну. В саду, среди увядающих роз, играла Гесиона — его дочь. Она еще не знала, что её отец, в своем безумном упрямстве, уже начал торговаться с судьбой, но на этот раз ставкой была не монета, а жизнь самой дорогой ему души.

Он наблюдал за ней и чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Это было не раскаяние, а холодная, расчетливая ярость. Он готов был сжечь город дотла, лишь бы не признать, что боги сильнее. Но когда небо над Троей окрасилось в цвет запекшейся крови, он понял: пришло время сделки.

Сделки, которая станет началом конца.